ГЛАВА 1
В три часа дня они вызвали Бута Столлингса, эксперта по терроризму, в библиотеку семиэтажного здания фонда, расположенного к востоку от Дюпон-серкл на Массачусетс-авеню, и уволили его за стаканом довольно хорошего испанского шерри. Это были мартовские иды, выпавшие на субботу в 1986 году, ровно через два месяца после шестидесятилетия Бута Столлингса.
Увольнение было произведено без каких-либо сомнений, которые Столлингс мог заметить по Дугласу Хаусу, тридцатипятилетнему исполнительному директору фонда. Хаус сделал это, конечно, вежливо, без тени раздражительности и примерно с таким же сожалением, с которым он мог бы позвонить в отдел распространения газеты «Вашингтон Пост» и попросить приостановить доставку на дом.
Это был пятидесятилетний председатель фонда Фрэнк Томгай, который проводил формальный массаж эго, сохраняя извиняющийся, даже почтительный вид, в одном из своих костюмов-тройок за 1100 долларов. Томгай продолжал говорить о жестких бюджетных ограничениях, а затем обратился к качеству работы Бута Столлингса, которое, как он клялся, было блестящим. Нет вопросов. Абсолютно, совершенно блестяще.
Массаж Томгая закончился, Дуглас Хаус заговорил о деньгах. Вместо уведомления будет выплачиваться выходное пособие за три месяца, и фонд сохранит медицинскую страховку Столлингса в силе в течение шести месяцев. О пенсии речи не шло, потому что эксперт по терроризму проработал в фонде всего восемнадцать месяцев, хотя это на три месяца дольше, чем он когда-либо работал на какой-либо другой работе.
По мере продолжения сухого разговора Столлингс потерял интерес и позволил своим глазам блуждать по библиотеке, обшитой панелями из черного ореха, по-видимому, в последний раз. В конце концов он заметил затянувшееся молчание. Теперь, когда они так мило тебя отконсервировали и так красиво извинились, от тебя ждут, что ты скажешь что-нибудь уместное. Поэтому он сказал единственное, что пришло в голову. — Знаешь, я раньше здесь жил.
Это было не то, чего ожидал Дуглас Хаус, и он беспокойно заерзал в своем кожаном кресле с подлокотниками, словно опасаясь, что Столлингс начал какое-то сентиментальное, даже сентиментальное прощание. Но Томгай, председатель, похоже, знал лучше. Он улыбнулся и задал очевидный вопрос. — Где здесь, Бут?
— Прямо здесь, — сказал Столлингс, сделав небольшой охватывающий жест. — До того, как фонд построил это место… в чем? семьдесят два? Раньше здесь стоял большой старый четырехэтажный особняк из красного песчаника, который во время войны разбили на квартиры. Он взглянул на Дуглас Хаус. "Вторая Мировая Война." Хаус кивнул.
— Я снял третий этаж в феврале шестьдесят первого года, — продолжал Столлингс. «Отчасти потому, что я мог дойти до работы пешком, а отчасти из-за адреса — Массачусетс-авеню, 1776». Его губы растянулись в легкой улыбке, а может быть и нет. «Обращение патриота».
Томгай откашлялся. — Тогда это была прогулка к Белому дому, не так ли, Бут? И ты вернулся из Африки или чего-то в этом роде.
«Я только что вернулся из Стэнливиля, и прогулка предназначалась к старому зданию исполнительного офиса, которое тогда не было Белым домом и до сих пор им не является».
— Это бурные времена, — сказал Дуглас Хаус, очевидно, просто чтобы что-то сказать.
Столлингс бегло осмотрел Хауса, не обвиняя исполнительного директора в том, что в 1961 году ему было десять лет. «Древняя история», — сказал он и снова повернулся к Томгаю. «Что произойдет с моим опросом в Анголе?»
У Томгая было квадратное и слишком честное розовое лицо и не очень светлые седые волосы, редость которых он благоразумно не пытался скрыть. Из-за бифокальных очков без оправы пара влажных карих глаз, слегка выпученных, смотрела на коварство мира, словно в хроническом изумлении. Тем не менее, это лицо внушало доверие: ступенчатый подбородок, рот, похожий на кошелек, и агрессивный римский нос, который в целом обнадеживал. Идеальное лицо банкира, подумал Столлингс, если бы только оно могло успешно маскироваться, на что оно, казалось, было неспособно.
Вопрос об исследовании в Анголе заставил Томгая обратиться за советом к исполнительному директору. С легкой улыбкой, которая могла означать что угодно, Дуглас Хаус пристально смотрел на Столлингса, готовившегося к неизбежным отговоркам.
«Мы провели его через каких-то людей в центре города», — сказал Хаус, все еще улыбаясь и равнодушно серые глаза.
Столлингс ответил улыбкой. "Вы знали? Какие люди? Ребята из Джорджтауна? Люди в здании? Может, кто-нибудь из ребят из Лэнгли? Всем понравилось?»
«Они все думали, что ему нужна небольшая реструктуризация».
«Это означает, что они не возражают против того, чтобы я назвал Савимби блестящим, но они бы с тем же успехом не назвали его блестящим маоистским мошенником, отступившим от реальности, которым они чертовски хорошо знают».
Томгай, благоразумный примиритель, издавал успокаивающие звуки. Его публикация все еще запланирована на лето, Бут. Наш главный предмет.
«Однако реструктурированный».
«Отредактировано», — сказал Хаус.
Столлингс пожал плечами и поднялся. — Тогда убери мое имя оттуда. Он еще раз в последний раз взглянул на красивую библиотеку. «Спасибо за напиток».
Томгай быстро поднялся, вытянув правую руку. Столлингс принял это без колебаний. — Прости, Бут, что так сложилось.
"Ты?" — сказал Столлингс. "Я не."
Он кивнул в сторону все еще сидящего Дуглас-Хауса, повернулся и направился к двери, высокий долговязый мужчина, который для прогулки использовал своего рода скользящую лошадку . Он носил копну коротких рваных седых волос, которые обнимали его голову, как старая шапка. Под ним миру было представлено лицо, настолько морщинистое и обветренное, что многие смотрели дважды, не зная, уродливо оно или красиво, и, не находя ни того, ни другого, останавливались на другом.
После ухода Бута Столлингса Томгай молча наблюдал, как Хаус встал, подошел к телефону и набрал по памяти местный номер. Он прозвенел только один раз, прежде чем ему ответили. — Готово, — сказал Хаус в трубку. "Он просто оставил." Хаус выслушал либо вопрос, либо комментарий, ответил: «Верно», повесил трубку и повернулся к Томгаю.
«Они все чрезвычайно благодарны», — сказал Хаус. «Я цитирую».
Томгай кивнул, выражение его лица было кислым. «Им, черт возьми, лучше быть».
Бут Столлингс сидел на своей любимой скамейке в северной части улицы Дюпон-Серкл и потягивал из полпинты Smirnoff 80 доказательство, которое было замаскировано в коричневом бумажном мешке de rigueur. Через одну скамейку хорошенькая молодая мать еще раз с опаской взглянула на него и быстро сунула своих восемнадцатимесячных сыновей-близнецов обратно в их сложную первоклассную коляску, где они поехали домой лицом друг к другу.
Столлингс попытался ободряюще улыбнуться, но это явно не удалось, потому что мать бросила на него еще один мрачный взгляд, толкнула коляску и поспешила прочь. Стоящий вперед близнец начал реветь. Стоящий назад весело бормотал и махал Столлингсу, который поднимал за него полпинты водки. Он сделал еще глоток и сунул бутылку в карман замшевой куртки восьмилетней давности, купленной по дешевке в Стамбуле.
Именно тогда Столлингс обратил внимание на погоду и время. Стало прохладно и уже почти наступили сумерки, что поставило перед ним задачу: что делать с субботним вечером, растянувшимся перед ним, как кусок бесконечности.
Выбор Столлингса был ограничен. Он мог провести вечер наедине с книгой или бутылкой в своей квартире в субаренде на Коннектикут- авеню напротив зоопарка, а мог заглянуть незваным, неожиданным и, возможно, нежеланным либо к своей дочери из Джорджтауна, либо к той, кто жил в Кливленд-парке.
В Джорджтауне еда обещала быть более изысканной, но гости ужина (по крайней мере шестеро в субботу вечером) проведут вечер, мешая президентской гонке 1988 года, угадывая знаки и предзнаменования по тем же напечатанным внутренностям, которые каждый из них изучал на прошлой неделе в «Пост» . и « Таймс» , и все остальное, что им доводилось читать.
Бут Столлингс, дитя Великой депрессии, никогда особенно не заботился о том, кто станет президентом после смерти Рузвельта. Он голосовал только один раз, и это было еще в 1948 году, когда в двадцать два года он беззаботно отметил в своем бюллетене Генри Агарда Уоллеса. Всякий раз, когда он думал об этом теперь, что случалось редко, он поздравлял себя с юношеской глупостью.
Столлингс сделал последний глоток из бутылки водки, поднялся со скамейки и отправился на поиски телефона-автомата, решив позвонить своей дочери из Кливленд-Парка. Он нашел банк таксофонов возле аптеки «Народная аптека» на юго-западной дуге Дюпон-серкл. Используя единственный, который не был разрушен, он позвонил тридцатитрехлетней Лидии, которая вышла замуж за Говарда Мотта незадолго до того, как он покинул Министерство юстиции в 1980 году, чтобы специализироваться на защите богатых преступников-белых воротничков. Мотт любил описывать свою практику как растущую отрасль. Спустя два медленных года Мотт сам разбогател.
Когда дочь Столлингса из Кливленд-Парка подошла к телефону, он спросил: «Что на ужин?»
Лидия Мотт ахнула. «Боже мой, это по всему городу!»
"Что?"
«Вас уволили. Ты уже пьян?
«Пока нет, и весь город означает Джоанну, верно?» Джоанна была тридцатипятилетней дочерью Столлингса из Джорджтауна. Она вышла замуж за наследника автомобильного воска, чье богатство и политические взгляды позволили ему получить назначение в высшие инстанции Государственного департамента. Столлингс иногда думал о своем зяте как о Ниле-незнайке.
«Она звонила три раза», — сказала Лидия Мотт.
"Зачем?"
«Потому что она назначила тебе предварительную дату ужина. Речь идет о работе, и он хочет, чтобы вы поужинали с ним около семи тридцати в ресторане «Монпилиер Рум» в Мэдисоне, и, Господи, это обойдется ему в несколько долларов, не так ли?
«Лидия», — сказал пациент Столлингс. "Кто он?"
"Верно. Это как-то уместно. Ну, это Гарри Крайтс.
"Поэт."
"Поэт?"
«Его публикуют».
— Да, но что он делает ?
Столлингс колебался. "Я не совсем уверен. Больше."
"Я понимаю. Один из тех. Итак, вы хотите, чтобы я позвонил Джоанне и попросил ее сказать, когда он перезвонит, что вы встретите его там в семь тридцать?
Столлингс снова колебался, обсуждая преимущества субботнего вечера в компании Гарри Крайтса. Внутренние дебаты продолжались до тех пор, пока его дочь не потеряла терпение и не спросила: «Ну?»
— Извините, — сказал Столлингс. «Я просто пытался разобрать ваше последнее предложение. Но ладно. Позвони Джоанне и скажи ей «да».
Наступило короткое молчание, пока его дочь не сказала: «Послушай, Паппи. Если ты не хочешь есть с поэтом, почему бы тебе не пойти с нами и не съесть тушеную баранину и не послушать некоторые из реальных грязных историй Хоуи?»
«Каким утешением и утешением вы являетесь в эти годы до болезни Альцгеймера».
«Нет, спасибо, да? Хорошо. Почему они тебя уволили?»
Столлингс начал было пожимать плечами, но остановился, когда понял, что она этого не видит. «Бюджетные ограничения, — сказали они».
«Бюджетно? Со всеми этими миллионами?
— Я тебе позвоню, — сказал Столлингс.
"Завтра."
"Хорошо. Завтра."
Бут Столлингс повесил трубку, подошел к одному из освещенных окон аптеки и, используя его отражение, рассмотрел, что на нем было одето: старую замшевую куртку «Стамбуль»; слишком широкий черно-коричневый галстук, который он купил в Болонье; коричневая рубашка от «Маркс и Спенсер» в Лондоне, которую он считал своей пробежкой на тысячу миль, поскольку однажды услышал, как старый коммивояжер описал подобную рубашку как таковую; и серые фланелевые брюки, о покупке которых он вообще не помнил, но глубокие складки которых свидетельствовали о том, что они были куплены не в Штатах. Что касается обуви, Столлингс не глядя знал, что он носит то, что носил всегда: дешевые коричневые лоферы, которые он покупал полдюжины, выбрасывая каждую пару по мере ее износа.
Тем не менее, именно этот наряд позволил ему попасть в Мэдисон. И этого, безусловно, было достаточно, чтобы поужинать с Гарри Крайтсом, который носил стареющий синий костюм с блестящими локтями и блестящим сиденьем, когда Столлингс впервые встретил его двадцать пять лет назад. Через тридцать минут после их встречи Crites заняли 35 долларов, чтобы произвести платеж HFC, просроченный на месяц.
Обернувшись в поисках круизного такси, Столлингс попытался вспомнить, возвращал ли Гарри Крайтс когда-нибудь 35 долларов, и в конце концов решил, что нет.
OceanofPDF.com
ГЛАВА 2
Бут Столлингс сидел в вестибюле отеля «Мэдисон» рядом с парой скучающих саудовцев и ждал Гарри Крайта, который опаздывал уже на девятнадцать минут. Но Крайтс всегда опаздывал, даже в начале шестидесятых, когда он врывался на собрание через четверть часа после его начала, с широкой веселой улыбкой, неизменной сигарой короля Эдуарда и сжимая в руках пачку безнадежно перепутанных документов. Затем он обезоружил всех, даже приверженцев пунктуальности, кривым, самоуничижительным треском, заставившим всех посмеиваться.
После смерти Кеннеди в 1963 году Гарри Крайтс подал в отставку с того, что он позже всегда не совсем точно называл «моим пребыванием в Белом доме», и перешел в Министерство обороны, где он был совсем не счастлив, а оттуда в штат, где он оказался. место в подозрительной Программе общественной безопасности Агентства международного развития. AID отправил Crites в семь или восемь менее развитых стран, из которых доносился ропот о некоторых сделках, которые он заключил с их премьерами, пожизненными президентами и премьер-министрами. Но Столлингс никогда не обращал на это особого внимания.