И вот он сидит передо мной – маленький и жалкий. Вся власть и сила, казалось, ушли из него. Он сердито глянул на меня и произнес по-русски, глотая окончания:

– Кто вы такой?

Секунд десять-двадцать я не знал, что ответить, а затем нашелся и сказал по-русски, спокойно, чего и сам не ожидал:

– Я зять Харрисона Синклера и женат на его дочери Марте.

Маленький человечек с ужасом уставился на меня, будто я был привидением. Косматые брови его поползли вверх, глаза сначала сузились, затем широко распахнулись, лицо мгновенно побледнело.

– Боже мой, – прошептал он, – Боже мой.

Я же просто стоял и глядел, и сердце у меня готово было выпрыгнуть наружу, я не понимал, за кого он меня принимает.

Он медленно поднялся из-за стола, грозно и в то же время как-то обличающе глядя на меня.

– Как же, черт вас побери, вы проникли сюда?

Я ничего не отвечал.

– Глупо с вашей стороны заявиться в мой дом, – сказал он едва слышным шепотом. – Харрисон Синклер предал меня. А теперь нас обоих прикончат.

35

Медленно входил я в похожую на пещеру столовую. Шаги гулко звучали в ее голых стенах и в высоком куполообразном потолке.

Орлов сохранял на лице своем бесстрастное и повелительное выражение, но глаза его беспокойно бегали туда-сюда. Несколько секунд мы молча разглядывали друг друга.

Мысли у меня скакали галопом. «Харрисон Синклер предал меня. Теперь нас обоих прикончат», – все еще звучали в ушах его слова.

Предал его? Что он хотел этим сказать?

Орлов заговорил первым, голос у него громко и четко звенел и перекатывался под сводами потолка:

– Как вы осмелились прийти ко мне?

Он протянул руку под стол и нажал потайную кнопку. Откуда-то из холла послышался продолжительный звонок. Тут же раздался звук приближающихся шагов. Экономка, по-видимому, пришла теперь в себя, но развязаться или подать голос вряд ли могла, поэтому на вызов не откликалась. Скорее всего, это какой-нибудь охранник услышал звонок и заподозрил что-то неладное.

Я вынул из кармана «зауэр» и направил его на бывшего председателя КГБ. Я еще подумал, а стоял ли он когда-либо под «пушкой» всерьез, а не в шутку. В системе госбезопасности, где он прослужил почти всю свою жизнь, так, по крайней мере, говорилось в его досье, которое мне довелось читать, среди офицеров разведки и контрразведки ценилось не умение обращаться с пистолетами, автоматами и ядами, а способность ловко и вовремя составлять отчеты и писать докладные записки.

– Зарубите себе на носу, – сказал я, пряча пистолет под стол, – что я вовсе не собираюсь причинять вам вред. Мы просто наскоро переговорим, вы и я, а потом я исчезну. Если появится охранник, заверьте его, что все идет нормально. Иначе вы наверняка умрете, вот это я обещаю вам твердо.

Не успел я перейти к главному, как дверь внезапно распахнулась и в столовую влетел охранник, которого я прежде не видел. Направив на меня автомат, он заорал:

– Не шевелись!

Я натянуто улыбнулся и быстро зыркнул глазами на Орлова; секунду-другую поколебавшись, он сказал охраннику:

– Уходи. Спасибо, Володя, со мной все в порядке. Я невзначай задел кнопку тревоги.

Охранник опустил автомат, медленно и внимательно окинул меня взглядом – а поскольку я был одет в рабочую спецовку, то показался ему подозрительным – и, пробормотав: «Извините», вышел из столовой и аккуратно закрыл за собой дверь.

После его ухода я сел за стол напротив Орлова. На лбу его блестела испарина, лицо явно побледнело. Хотя он и сохранял видимость хладнокровия и надменности, но был явно напуган.

Теперь я сидел всего в нескольких футах от него, может, даже слишком близко, что ему не нравилось, и он отводил голову всякий раз, когда говорил. На лице его то и дело проскакивала гримаса неудовольствия.

– Зачем вы заявились сюда? – грубо проворчал он хриплым голосом.

– Чтобы узнать, что за соглашение вы заключили с моим тестем, – ответил я.

Наступило долгое молчание, я в это время весь напрягся, пытаясь расслышать голос его мыслей, но никакого голоса не услышал.

– За вами же наверняка следили. Вы подвергаете нешуточной угрозе и меня, и себя.

Ничего не отвечая, я продолжал с напряжением ловить голос его мыслей, и тут вдруг услышал какой-то шум, бессмысленные фразы, которые не смог даже понять. Проскочил сгусток мыслей, но разобрать что-либо было невозможно.

– Вы же не русский, так ведь? – спросил я.

– Зачем вы заявились сюда? – снова спросил Орлов, поворачиваясь на стуле. Локтем он задел за тарелку и с грохотом оттолкнул ее к другим блюдам. Голос его окреп и стал громким и наглым. – Дурак набитый.

Он говорил, а я в этот момент слышал еще какие-то его мысли, которые не понимал, он мыслил, видимо, на каком-то незнакомом мне языке. На каком же? Это не русский язык, не может того быть, он звучит как-то странно. Я морщился, прикрывал глаза, прислушивался и слышал лишь поток каких-то гласных звуков, слова же разобрать никак не мог.

– Что это такое? – говорил он между тем. – Зачем вы сюда приперлись? Что вам здесь нужно?

Он отодвинул дубовый резной стул с высокой спинкой подальше от меня. Раздался режущий визг ножек стула о кафельный пол.

– Вы же родились в Киеве, – говорил я. – Верно ведь?

«Убирайся отсюда!» – расслышал я голос его мысли.

– Вы не русский по национальности, не так ли? Вы украинец.

Он поднялся и стал медленно пятиться к двери. Я тоже поднялся и, вынув «зауэр», вынужденно произнес с угрозой:

– А ну, стоять на месте.

Он замер, как вкопанный.

– По-русски вы говорите с небольшим украинским акцентом. Вас выдает мягкое «ге» с придыханием.

– За каким хреном ты сюда приволокся?

– Ваш родной язык украинский, – невозмутимо продолжал я. – И думаете вы по-украински, разве не так?

– Так вам и это известно? – рявкнул он. – Вам сюда незачем было приходить, угрожать мне, вынюхивать, что там Харрисону Синклеру известно. – Он сделал шаг ко мне, шаг, который должен был обозначать угрозу, а на деле оказался жалкой попыткой перехватить психологическую инициативу. Старый полувоенный френч сталинского покроя висел на нем, словно на чучеле гороховом. – Если у вас есть что-то сказать мне или передать, то поскорее уж выдайте свое потрясающее сообщение. – Он сделал еще один шаг. – Я допускаю, что у вас есть что сказать, и даю вам пять минут, чтобы выложить, а затем убирайтесь подобру-поздорову.

– Присядьте, пожалуйста, – пригласил я и пистолетом показал на стул. – Мое дело много времени не займет. Зовут меня Бенджамин Эллисон. Как я сказал, женат я на Марте Синклер, дочери Харрисона Синклера. Она целиком и полностью унаследовала всю собственность своего покойного отца. Ваши контакты – а я уверен, что вы поддерживаете широкие и устойчивые контакты, – могут подтвердить, что я не самозванец и действительно являюсь тем, кем представился.

Казалось, он смягчился и расслабился, но вдруг сделал стремительный бросок и прыгнул на меня, вытянув вперед руки. С каким-то громким, нечеловеческим, гортанным выкриком «а-а-а-х!» он кинулся на меня и, обхватив мои колени, попытался свалить. Я изогнулся, устоял и, схватив его за плечи, заученным приемом уложил на пол. Растянувшись у ножек дубового стола, тяжело дыша, с побагровевшим лицом, он только и смог выдавить: «Нет». Очки его откатились со стуком в сторону. Не отводя от него пистолета, я протянул руку, достал очки, водрузил их ему на нос и свободной рукой помог встать на ноги.

– Пожалуйста, – предостерег его я, – прошу вас, не пытайтесь проделывать снова подобные трюки.

Орлов бессильно опустился на стоящий рядом стул, он был похож на куклу-марионетку, у которой обрезали нити, но все еще сохранял настороженность. Меня почти заколдовал вид этого в недавнем прошлом мирового лидера, который так быстро, на глазах, скукожился в буквальном смысле слова. Мне припомнилось, как я однажды повстречался с Михаилом Горбачевым после лекции в школе имени Кеннеди в Бостоне, куда он приехал уже после того, как его столь бесцеремонно выгнал из Кремля Борис Ельцин. И тогда я тоже удивился, увидев, что Горбачев – невысокий человек, обыкновенный простой смертный. Еще, помнится, я испытал тогда сильную симпатию к нему.

Послышались какие-то фразы по-русски. Я четко расслышал его мысли на чистом русском языке, но их окружал поток украинских фраз и слов, как окружает урановый стержень толстая графитовая оболочка. Вот что я разобрал.

Да, родился он в Киеве, а когда ему исполнилось пять лет, семья переехала в Москву. Как и тот кардиолог в Риме, он был двуязычен, хотя думал по большей части на украинском языке, а мысли на русском проскакивали лишь изредка.

Вот он четко подумал о «Чародеях» в ЦРУ.

– Между прочим, – тут же заметил я, стараясь придать своим словам особый вес и значимость, – о наших «Чародеях» вы мало что знаете.

Орлов только рассмеялся в ответ, зубы у него оказались гнилыми, неровными, некоторых недоставало.

– Я знаю все, господин… Эллисон.

Я пристально вглядывался в его лицо, напрягался, стараясь уловить хоть какую-то мысль. И снова поток их продолжался на украинском. Лишь изредка улавливал я знакомые слова, по звуку схожие то с русскими, то с английскими словами, а иногда и с немецкими. Так, я четко расслышал слово «Цюрих», затем «Синклер» и еще какое-то слово, похожее на «банк», но твердой уверенности в том не было.

– Нам нужно поговорить, – настаивал я. – О Харрисоне Синклере. И о сделке, заключенной с ним.

Тут я опять пододвинулся к нему поближе, приняв глубоко задумчивый вид. Теперь на меня обрушился целый поток незнакомых слов, расплывчатых и неразличимых, но одно из них просто оглушило меня. Да, он опять думал о Цюрихе или еще о чем-то, звучащем очень похоже на это слово.

– Сделка называется! – проворчал старый мастер шпионажа и громко, сухо рассмеялся. – Да он украл у меня и у моей страны миллиарды долларов – слышите, миллиарды! – а вы еще имеете наглость называть это сделкой!

36

Да, это правда. И Алекс Траслоу был прав.

Но… миллиарды долларов? Что-то здесь не так. От этих цифр у меня даже голова вдруг слегка закружилась. Так ли все это? Исторически деньги являлись первопричиной многих злодеяний человека, если покопаться в них поглубже. А Синклера и других разве убили не из-за денег? А из-за чего Центральное разведуправление раскололось на два лагеря, о чем предупреждал меня Эдмунд Мур?

Миллиарды долларов!

Орлов явно глядит на меня высокомерно, можно сказать, даже надменно, пытаясь выправить дужки очков.

– Ну а теперь, – сказал он, вздохнув, переходя на английский язык, – мои люди найдут меня, только это вопрос времени. Я в этом ничуть не сомневаюсь. Я нисколько не удивляюсь, что ваши люди выследили меня. На земле нет такого места – я имею в виду места, где можно сносно существовать, – где человека нельзя найти. Но одного я никак не пойму, зачем понадобилось заявляться сюда и тем самым подвергать мою жизнь опасности, каковы бы ни были ваши намерения. Ваш поступок – в высшей степени дурацкий.

По-английски он говорил блестяще, совершенно свободно, да еще с оксфордским произношением.

Быстро вздохнув поглубже, я ответил:

– Добираясь сюда, я соблюдал все меры предосторожности. Вам можно не волноваться, за мной никто не увязался.

Его лицо даже не дрогнуло, только ноздри слегка раздулись, а глаза смотрели холодно и твердо и ничего не выражали.

– Я пришел сюда, – продолжал между тем я, – чтобы восстановить справедливость, чтобы исправить ошибку, которую мой тесть допустил в сделке с вами. Я готов предложить вам большую награду, если вы поможете отыскать пропавшие деньги.

Орлов презрительно скривил губы и заметил:

– Даже с риском оказаться вульгарным, господин Эллисон, я очень хотел бы знать, что вы подразумеваете под «большой наградой»?

Я кивнул головой и встал. Вынув из кармана пистолет и положив его на стол так, чтобы он не дотянулся, я нагнулся и, засучив штанину, вынул из-под бандажа, обвязанного вокруг ноги, плотную пачку американских долларов. То же проделал и с другой ногой. Затем, сложив обе пачки, положил их на стол.

Там было очень много денег, может, Орлов в жизни не видел такой суммы, да и мне не приходилось. Такая сумма просто завораживала.

Он пристально глядел на деньги, перетасовывал пачку, как колоду карт, по-видимому, желая хотя бы поверхностно убедиться, что они не фальшивые. Затем поднял на меня глаза и спросил:

– Сколько же там… это?.. Наверное, тысяч семьсот пятьдесят, а?

– Да нет, ровно миллион.

– Ага, – удовлетворенно промолвил он, глаза у него стали квадратными. И тут он вдруг рассмеялся таким неприятным ироническим козлиным смешком и деланным театральным жестом небрежно подвинул пачку ко мне. – Господин Эллисон, как вам известно, я нахожусь в затруднительном финансовом положении. Но эта сумма – она ведь ничто по сравнению с тем, что я надеялся получить.

– Может быть, – ответил я. – Но с вашей помощью я смогу найти пропавшие деньги. Однако прежде всего нам нужно переговорить.

Орлов лишь улыбнулся:

– Я беру ваши деньги в качестве дара доброй воли. Но отплатить мне пока нечем. Конечно же, переговорить мы можем. Ну а потом, видимо, и придем к согласию.

– Прекрасно, – поддержал я. – В таком случае позвольте мне задать первый вопрос: кто убил Харрисона Синклера?

– А я-то думал, господин Эллисон, что вы мне скажете – кто?

– Но ведь тут явный почерк агентов штази. Кто же отдал им такой приказ?

– Похоже, конечно, на штази. Но еще неизвестно, штази или румынская секуритате, я же к этому не имею никакого отношения. И в самом деле – ведь не в моих интересах было устранять Харрисона Синклера.

В недоумении я поднял брови вверх.

– Когда убили Харрисона Синклера, – пояснил Орлов, – я понял, что меня и мою страну нагрели на десять с лишним миллиардов долларов.

Тут я почувствовал, как в лицо мне прилила кровь, а щеки стало даже пощипывать. По всему было видно, что Орлов говорил правду. Сердце у меня глухо и ровно застучало.