— Она сказала, что готовится начать проект о серийном убийце, чтобы мягко подвести подписчиков к разгадке, кто он…

— Речь о каком‐то медийном лице?

Жанна покачала головой. Ее лицо стало задумчивым и прекрасным.

— Юля намекала на это. Однажды упомянула, что теперь много думает о прошлом. И что ошибка, совершенная ею тогда, стоила жизни многим. Но по‐другому быть не могло. Ведь у нее было мало опыта.

— Не знаете, где ваша подруга могла хранить материалы по этому проекту?

— Все, что она еще не прислала для публикации, должно быть у нее на компе, в облаке. И еще у нее было что‐то вроде тайника у Ленькиных родителей на даче. Она хранила там книги, старые журналы, записи давних консультаций. Даже конспекты университетских лекций. У нее был каллиграфический почерк. Рука не поднималась выбрасывать. И потом, — Жанна подавила печальный всхлип, — Юля всегда говорила: это память о ее научном руководителе. Он погиб за неделю до выпуска. Грабитель напал в лифте и запаниковал, когда кто‐то из жильцов подъезда нажал кнопку вызова, отчего кабина остановилась не на первом, а на шестом этаже.

«Интересно, сколько раз Юлия рассказывала эту историю, если номера этажей запомнила даже подруга?» — мельком подумал Гуров.

— Юля даже на вручение красных дипломов ректором не хотела идти, — продолжила Жанна, вздохнув. — Ее учитель был тихим, интеллигентным, одиноким профессором. Работа — дом, дом — работа. И вдруг найден с проломленной головой в центре города…

— Юлия училась в Саратове?

— Да. Выпустилась в две тысячи шестом году. Потом уехала в Москву. Она гордилась СГУ. — Голос Жанны дрогнул. — Однажды удивила какого‐то министерского сынка честным рассказом, где получила диплом. Он ответил, — Жанна заговорила гнусавым голосом, — «Приличные люди такое скрывают».

Гуров сдержанно улыбнулся:

— И какой был ответ?

— Юля сказала: «Приличных людей среди нас нет».

Это было немногое, что Гуров любил в работе. Возможность, пусть и после смерти, узнавать новых, необычных людей.

Ненадолго задумавшись, Жанна пожала плечами и нервно заправила за уши волосы. Ее лицо показалось Гурову очень бледным и почти покорным из‐за распахнутых, полных отчаяния глаз.

— Могу я вас попросить? — выдохнула она.

— Попробуйте.

— Когда убийцу Юли найдут, она всегда учила так формулировать события, сколько ему дадут?

— Зависит от того, какова была его цель, осознавал ли он последствия того, что сделал…

Грекова поджала губы.

— А могут быть другие последствия от… — она запнулась, — ветки, загнанной в женскую плоть? — Гуров промолчал. — Могу я попросить вас?

— Думаю, да.

— Доведите его на допросе до истерики. Или хотя бы застрелите при задержании.

— Хотя бы застрелите?

— За Юлечку, — она вдруг заплакала, — этого мало! Вот увидите!

— Я вам верю. Но обещать таких вещей не могу.

— Тогда позвольте мне наконец перейти к еде?

Она ткнула ломтик помидора в греческом салате с такой силой, что тарелка скрипнула.

— Простите. Мне уже пора. — Гуров шел к выходу с мыслью, что прекрасные женщины порой пугают силой, которая спрятана за их красотой.

* * *

Гурову не понравилась дача Чешевых, к которой вела тропинка, засыпанная щебнем и отделенная рядком чахлых бархоток от грядок с баклажанами и болгарским перцем, за которыми темнел высокий сиреневый базилик. Обустроенные первый и второй этажи венчала крыша с крошечным чердаком. Здесь висели полки с книгами. И стоял очень маленький продавленный диван, покрытый вязаным пледом с северными оленями. Наволочки на подушках были сшиты из старых пижам и футболок. Псевдоантичная ваза с цыплячье-желтыми нарциссами была склеена пожелтевшим в трещине ПВА. На продавленном стуле ютился старенький кассетный магнитофон. В аккуратно зашкуренной и покрытой ореховым лаком тумбочке лежали стопки блокнотов, пожелтевших университетских лекций, мрачноватых, таинственных рисунков, созданных будто неумелой детской рукой. Очевидно, в благородном семействе Чешевых было не принято скоро расставаться с вещами. Здесь они переживали реинкарнацию за реинкарнацией. Полотенца становились сначала банными ковриками, потом «входной» тряпкой и, наконец, — тряпкой для мытья полов. Кувшины от фильтра доживали свой век садовыми лейками. Чайники, как в сказке Доминик Валенте «Ива Мосс и украденный вторник», превращались в цветочные горшки.

Здесь, глядя на негламурный советский огород из окна под крышей, Юлия Юнг готовилась к консультациям, переслушивая аудиозаписи давних сессий. Просматривала записи. Читала книги. Вела подробные дневники. И Гурову не потребовалась вся мощь профессиональной интуиции, чтобы заметить, что эти бумаги основательно просеяны. И понять, кто их так варварски перебрал.

— Лев Иванович! — послышался с веранды сладковатый голос хозяйки. — Вы чай пить будете?

«На ловца и зверь бежит», — усмехнулся Гуров, спускаясь по лестнице вдоль шатких перил.

* * *

— Ленечка наш Юлю когда‐то любил, но инициатором отношений и свадьбы, конечно, не был, — тараторила бывшая свекровь Юлии Юнг Анна Федоровна, наливая Гурову крепкий чай, пахнущий чабрецом, эхинацеей, шалфеем и малиной. — Они здесь прожили пару лет, пока своей квартиры не было. Ну, и Юля привыкла работать на чердаке. Вы же видели: комнатка там убогая, маленькая. Но она как‐то пристроила свой магнитофончик, старый ноутбук, табуреточку. И потом продолжала приезжать, когда нужно было разобраться в сложном случае. Или просто привозила детей на природу, — ее пахнущая детским кремом для рук кисть гостеприимно указала на узбекское блюдо с поджаренным черным хлебом и горкой полупрозрачных кусочков огурцов и редиски, выращенных в просторной пристенной теплице, — а сама шла на чердак. Вы песочное печенье кушайте, кушайте. Я в тесто сухую лаванду кладу, а форму пуговиц рюмкой из сервиза придаю. Вырезаю кружочек водочной, — она кивнула на полный советского хрусталя сервант, — а потом намечаю бортик крышкой от пластиковой бутылки. Остается только дырки сделать соломинкой. Я их для детского сока на случай приезда внуков храню.

Она сложила руки на коленях и опустила голову, ожидая похвалы, как прилежная ученица, без запинки ответившая на вопрос учителя.

— А почему внуки после смерти матери не с родной бабушкой, а с чужим человеком живут? — Гуров надкусил печенье и сразу отложил. — Суховато, по‐моему.

— Ну, мы с мужем… — Улыбку стянуло с ее лица. Оно сразу стало настороженным, старушечьим и ханжеским. — Юля их так воспитывала, что нам с Ванечкой находиться с внуками было очень тяжело.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… — Она нервно пододвинула к гостю абрикосовое варенье. — Вы берите. Это из прошлогодних запасов. Абрикосов много было. У нас персиковый сорт…

Суетливые слова застряли в ее горле, когда глаза встретились с почти безжалостным взглядом Гурова. Сыщик бессчетное количество раз видел таких людей. Они цеплялись за прошлые обиды, чтобы с чистой совестью бросить родных в беде в настоящем. Необходимость помогать, любить и заботиться вызывала у них неудобство. И единственное, о чем они думали сейчас, когда их внуки осиротели, — это о том, что нерадивая невестка, в одиночку растившая детей их ветреного сына, наконец перестала приезжать и сидеть у них на чердаке. Со смертью Юлии Юнг старики Чешевы наконец вздохнули среди своих абрикосовых деревьев спокойно и наслаждались едва наступившим летом, полезным салатом, пахнущим чесноком хлебом и свежезаваренным чаем на веранде. Когда чайник треснет, он просто станет еще одним горшком для желтых бегоний в длинном ряду на перилах. И жизнь опять потечет своим чередом.

— Юля распустила детей. — Анна Федоровна раздраженно откинулась на спинку ротангового кресла‐качалки, глядя на свой сад сквозь Гурова. — Все эти гаджеты, поездки по мастер‐классам с мамой и ее менеджером…

— Их крестной?

Она поджала губы:

— Какой‐то Жанной. Я не знаю ее. Мне было достаточно, что Юля с коллегой брали детей на бесконечные открытия музейных выставок, «Тотальные диктанты», кинопремьеры. Все это заедалось дрянью типа попкорна, вафель с трехэтажным мороженым, молочными коктейлями из будок на жаре… На завтрак детям — блинчики с голубикой… Школа не государственная.

— Частная. Ваша невестка была хорошей матерью.

— Ну, не знаю! Мы с мужем, — она кивнула в сторону пожилого мужчины, который поливал огурцы в теплице, — так не думали.

— А сколько стоит такая оранжерея?

Анна Федоровна махнула рукой, подливая чай гостю:

— Оранжерея! Скажете тоже! Сразу видно: огород не держите. Вот и не разбираетесь.

— Почему же? Эта теплица из монолитного поликарбоната. С автоматикой для поддержания температуры и влажности. Проветривания. Полива. Освещения. Стоимость такого великолепия посчитать пробовали? Или вам легче не знать, сколько невестке пришлось вложить в это строение и вкалывать, чтобы вы могли, — сыщик взял в руки чашку, — заваривать лекарственные травы и угощать печеньем с лавандой гостей?

— Хватит! — Анна Федоровна устала скрывать раздражение на невестку. — Это, — она указала глазами на теплицу, — благодетельство стоило нашей семье психического здоровья внуков! Где это видано, чтобы многодетная мать оставалась один на один с психопатами, слушала про то, как они мечтают об интимной связи с матерью? Юлия, — Чешева отчеканила каждое слово стиснутыми зубами, — зарабатывала на хлеб консультациями отребья и роликами о женском оргазме и пользе орального секса для супружеских отношений.

— По‐вашему, она причиняла этим вред кому‐то?

— По нашему с мужем скромному мнению, такие вещи — дело двоих. И растущий в семье пожилых родителей сын — а Ленечка у нас поздний — должен знать, что все телесное в жизни вторично, а гармония с природой, вся эта красота, — она гордо обвела взглядом огород, — созидающая сила и мощь земли…

— Сделали вашего Леню забывшим об алиментах серфингистом где‐то в Мексике? — подсказал Гуров. — Отцом, который не расстался с доской, даже когда убили мать его детей?

— А должен был приехать и подвергнуть себя опасности?

— Какой?

— А вдруг кто‐то из Юлиных психов решил извести всю ее семью?!

— Тогда тем более нужно приехать и защитить дочку и сыновей, — спокойно сказал Гуров.

— Когда все уляжется, они смогут уехать в тропический рай, где их любящий отец живет по велению сердца!

— Точнее, сердец. Сердец пожилых похотливых женщин, которые его сексуально привлекают и оплачивают его услуги жиголо. — Пожалуй, Гурову не следовало этого говорить. Вот только собеседница его оказалась совершенно непрошибаемой. К тому же полковник глубоко и искренне не любил подобного рода потребительское отношение в людях.

— Это она такое писала!

— В дневниках, которые вы спрятали, порывшись после смерти Юлии на чердаке?

— Моем чердаке! И я не рылась, а убралась.

— А куда убрали ее записи и кассеты?

Она отвернулась, сухо ответив:

— Кассеты мы выкинули. Мусор в тот день увезли. А бумаги сожгли.

— Бросьте, Анна Федоровна! — мягко сказал Гуров. — Вы ничего не выкидываете, если этому можно найти применение. Вы даже на дачном балконе умудрились вырастить салат, — он показал на ящик для растений, — из корешков от магазинного.

Она поджала губы.

— Для чего вы оставили бумаги Юлии? Хотели топить ими баню? Или шантажировать тех, кого она консультировала?

Она посмотрела на него в упор:

— Вы же сами сказали: нужно отправить внуков к отцу!

— Я сказал, что ему нужно приехать в Москву. И не старайтесь притворяться, что вас волнует судьба Юлиных детей. Вы просто хотите, чтобы они уехали за океан, а вы продолжали наслаждаться своей дачной идиллией. Вы ведь, — твердо сказал Гуров, — и сына не любите?

— Ну, знаете!.. — Анна Федоровна обиженно отодвинула от Гурова нетронутую тарелку с овощами и хлебом. — Как вы смеете?! Я ничего не брала. И сына боготворю.

— Что ж. Мне придется вызвать его в Москву и рассказать, что вы присвоили записи его супруги. Заодно разобраться, все ли у него в порядке с мексиканской визой… Возможно, вернуться на свой курорт он не скоро сможет. Хотя теперь, когда Юлии нет, его денежные переводы пригодились бы.

— Ладно! — Анна Федоровна пружинисто поднялась с кресла, подошла к серванту и открыла дверцы нижнего шкафа. Он был заставлен обувными коробками. — Вот.

Гуров открыл одну из них и увидел стопки старых тетрадей, исписанных красивым почерком.

— Забирайте. Может, и к лучшему. Не придется эту мерзость хранить.

— А если в этой мерзости — сведения, которые помогут найти убийцу матери ваших внуков?

— Они узнают, какой опасности подвергала себя их мать за возможность копаться в чужом грязном белье, — холодно произнесла Чешева.

— А у меня сложилось впечатление, что вы совершили кражу ради возможности о чужих грязных тайнах прочесть.

* * *

Видеозвонок с Леонидом Чешевым удивил Гурова. На экране айфона возник моложавый загорелый мужчина с близко посаженными карими глазами, широким носом и тяжелой нижней челюстью. Его выгоревшие волосы до плеч были влажными. Вместо городской одежды на нем был ярко‐синий гидрокостюм.

— Как она умерла? — спросил он с ходу.

Гуров коротко описал ему обстоятельства смерти жены.

— Ясно… — От сыщика не укрылись сомнения серфера. Тот, очевидно, не решался рассказать, что ему известно о трагической кончине Юлии.

— Знаете, Леонид, знания свидетелей, как деньги в банке, обесцениваются с каждым днем. И пока вы думаете, стоит ли быть откровенным со мной, где‐то смакует воспоминания о предсмертных криках вашей жены мучитель Юлии.

Чешев нервно сглотнул:

— Я любил жену, но очень мало мог дать ей. С каждым ребенком становилось яснее, что семейная жизнь не для меня.

«Еще бы», — вспомнив его мать, подумал Гуров.

— Когда и дочь этого не изменила, — продолжал Чешев, — Юля поступила мудро. Сдалась. И стала смотреть на меня как на еще одного своего ребенка. Который ловит волну в широком смысле и ищет себя в этом огромном мире. Она взвалила на себя детей, начала заботиться о моих родителях, купила квартиру, где были только гостиная, детские спальни и кабинет. Ей не нужно было, чтобы я принимал участие в их жизни, строил карьеру…