Если же кто‐то из гостей отвлечется от изысканных закусок, джина и настоек с морошкой или курагой от Green Witch и наведет камеру своего айфона на любое фото, оно заговорит о том, что интересовало изображенную на нем женщину больше всего, — о перерождении природной энергии в волшебную силу. Желающие увидеть результат смогут взять подарочные пакеты от магазина Green Witch с эфирными маслами, мылом ручной работы с бессмертником, шампунем на травах и, конечно, действующей сорок дней скидкой на следующую покупку. Дочь покойной явно верила в вечную жизнь бренда, основанного матерью, и магию халявы.

Такие кейсы Ангелина бы предпочла хранить в папке с наклейкой «Аминь». Однако даже броня профессионального цинизма не защищала девушку от организации похорон Папки, которую она полюбила за время короткого знакомства с друзьями Паши больше, чем остальных.

В их компании простоватая и привыкшая идти по головам Лапина чувствовала себя героиней сериала «Кости». Олег Назаров был ершист, остроумен и предан. Близнецы‐патологоанатомы и судебные энтомологи Лиля и Лия Береговы эксцентричны, гениальны и тщеславны до беззащитности. Паша Банин энциклопедически образован, скромен и смел. Глеб Озеркин желчен, мрачен, но способен на глубокое сострадание к жертвам, особенно домашнего насилия. Элита саратовского сыска была фанатично предана профессии, с любопытством говорила о трупах и с азартом обсуждала деяния самых кровожадных убийц.

Папка, над которой теперь склонилась печальная Ангелина, отличалась от друзей так же, как мертвое от живого. Словно уже тогда их разделяли воды настоящей, огибающей царство мертвых и несущей лодку паромщика Харона реки Стикс. Лиза не только жила в даркнете. По выходным она ездила плести маскировочные сети для военнослужащих, выступала с «Больничными клоунами» перед лежащими в бесприютных палатах детьми. Она делилась с Ангелиной за кофе рассказами о малышах, которых смешила. Ее влекли заблудшие души, как она говорила: неопознанные убитые, давно пропавшие без вести, жертвы нераскрытых преступлений. И сейчас, закрывая ее раны пластиковой пленкой, Ангелина думала, что одна из них, как болотный огонек, мерцающий в затхлом подвале, увела ее отзывчивую и доверчивую подругу за собой.

Она сделала укол под сузившейся нижней губой покойной, и рот Лизы снова стал по‐детски пухлым. Следующие дозы геля вернули упругость ее ледяным щекам и сделали прежним болезненно заострившийся нос. Светло‐бежевый, плотный грим, как вуаль, спрятал темные синяки, изуродовавшие миловидное лицо.

Ангелина склеила потемневшие веки подруги клеем, и они закрылись намертво. Тонкая кисть начертила вдоль ресниц искрящуюся синюю линию с рыбьим хвостом. Круглая кисть со смесью прозрачной пудры и сухого бронзера Willy Wonka & The Chocolate Factory в виде шоколадного золотого яйца покрыла лицо Папки легким сиянием, на котором Ангелина при помощи темно‐коричневого маркера для создания веснушек поставила несколько точек. Закончив работу, она осознала, что впервые видит не результат своей работы, а живого человека, каким он был. Словно макияж исполнил роль магического оберега, каким считали его в Древнем Египте. Теперь душа Лизы будет узнана и найдет близких в царстве мертвых.

Она теперь всегда будет прекрасна, как в тот день, когда они устроили пробежку по новой набережной и сидели на качелях недалеко от пирса, глядя на Волгу. Лиза подставила солнцу почти детское лицо с золотыми веснушками, похожими на блестки в детской пене для ванн или мелкие водоросли в едва зацветшей воде. Ее веки были прикрыты, и над ресницами четко выделялись египетские сине‐зеленые стрелки, расходящиеся рыбьими хвостами в уголках глаз. Из‐под капюшона любимой безразмерной толстовки с портретом героини сериала «Метод», грозно держащей наизготове заточенный до жала карандаш, выбилась волнистая голубая прядь.

В ее ушах тогда сверкала паутина длинных золотистых цепочек с прозрачным кристаллом драгоценной огранки на большой подвеске. Эти дорогие серьги от Elie Saab, подарок Глеба в честь первой романтической поездки в глемпинг «Море Волги» с уютными тентхаусами на живописном острове у села Чардым, были украдены убийцей.

Жаль, ведь они бы прекрасно сочетались с платьем, которое Глеб нашел в студии в стиле лофт, которую Папка снимала в тихом Обуховском переулке. Ей нравился вид на свинцовую Волгу поздней осенью.

По словам Глеба, чехол с платьем висел на самом видном месте в шкафу.

Ангелина медленно расстегнула молнию и благоговейно провела рукой по освобожденной из серого кокона бабочке — молочно‐белому длинному вечернему платью из плиссированного жоржета с потайной застежкой и кисточками на поясе, отделанному тюлем и ручной витой вышивкой с кристаллами и стеклярусом. Такое мог сотворить только ливанский Морозко — дизайнер Зухаир Мурад, привыкший кутать женщин в метель из вплетенных в сложный узор сотен пайеток, бисера и драгоценных камней.

Полюбовавшись нарядом еще секунду, Ангелина махнула рукой наблюдавшему за ней Банину. Тот вошел в кабинет танатопрактика, не замечая платья.

— Это Зухаир Мурад, — серьезно сказала Ангелина.

— Так. — Банин задумался, но вскоре поднял бровь. — Дизайнер, чье платье выбрала для прощания с собой Флора Сонова, убийца‐цветочница, которую судят на днях? Серьезно?

— Не цветочница, а звездный флорист, — наморщила нос Ангелина. Она до сих пор не верила, что ее кумир была виновна в преступлении, расследование которого привело в ее жизнь Павла Банина.

— А еще манипулятор, инсценировщик собственной смерти…

— Женщина с отличным вкусом…

— К преступлениям. И богатой родней. А откуда у Папки деньги на такую роскошь? Может, подделка?

Он нащупал этикетку под прицелом укоризненного взгляда Ангелины.

— Это оригинал. Не надейся, — процедила девушка. Она сама мечтала о свадебном наряде от Мурада и даже мерила «то самое платье» в ЦУМе, когда ездила в Москву на престижные курсы повышения квалификации. Гримеры с «Мосфильма» учили их маскировать следы удушения. Ангелине запомнилась жертва побоев мужа, которая каждый день приходила подрабатывать моделью, гордясь, что супругу не приходится занимать на водку по соседям и родным.

— Возможно… — Банин осторожно открепил приколотую к этикетке мини‐открытку и повертел ее в руках, рассматривая нарисованный на лицевой стороне перевязанный лентой букет ландышей и старую книгу в холеных женских руках, лежащих на светлой юбке в мелкий красно‐розовый цветок. — Чайное платье… Как по‐викториански! Джейн Остин рекомендует…

Ангелина кивнула на платье:

— Ни одна из героинь Джейн Остин такое не надела бы.

— Ты права. Такое могла носить только героиня романа Шарлотты Бронте «Шерли». Шерли Килдар. Папка ее, кстати, любила.

— Меня пугает, что ты знаешь женскую литературу — и мою подругу — лучше меня.

Банин обнял ее.

— Знал, милая. Знал. — Он перевернул открытку, и его глаза расширились.

— Что там? — Ангелина вытянула шею от любопытства и прошептала: — Здесь кроется какая‐то тайна?

— Вполне в духе литературной классики. — Он прочел надпись на обороте: — «Дорогая Лиза! Мы незнакомы, но ты наверняка слышала от Глеба о его жуткой мамаше‐монстре. Что ж. Мой слабохарактерный сын, как всегда, ошибается. Доказательство тому — это платье. Оно подарит тебе крылья в день свадьбы, чтобы легко и счастливо впорхнуть в нашу семью». Ничего себе слог!

Банин присвистнул, и Ангелина завладела карточкой:

— «P. S. Если будут вопросы о странном поведении Глеба, приезжай. Я единственная, кто поймет твои опасения и даст ответ. Двери моего дома в Пристанном и московской квартиры открыты для тебя и твоего ребенка в любое время». Что за черт?!

— Бери выше. Это послание самого Сатаны.

— На минималках? — Ангелина снисходительно улыбнулась.

— Как минимум, — мрачно ответил Банин.

Ангелина растерялась:

— А кто такая эта мать Глеба?

— Известная детская писательница, которая снимает дом в Пристанном многие годы. В селе слыла Салтычихой, потому что тиранила детей и даже собаку. Отсидела за доведение дочери до самоубийства.

— Сестры Глеба.

— Младшей. Он упек за это мать в тюрьму.

— Ну и семейка!

— Ты хотела сказать «наследственность»? Лиза не была беременна. Патологоанатомы, в том числе Береговы, не говорят об этом ни слова. Глеб тоже.

— Я знаю. Папка бы сказала мне.

— Почему?

— Ну, не знаю. — Она закатила глаза, а потом в упор посмотрела на него. — Может быть, потому, что мы дружили? Это тебе не приходит в голову?!

— Слушай, мы все в первую очередь полицейские, следователи. А потом уже, если повезет, друзья.

Ангелине вдруг стало обидно. Она, как в школе, почувствовала себя недостойной чьей‐то крутой компании, чьего‐то ценного доверия. Почему для всех, кроме мертвых, которые становятся красивыми благодаря ей, Ангелина оказывается лишней, нежеланной, чужой?! Нужно было сделать что‐то отчаянное, и она почти закричала Паше в лицо:

— Потому что я ей сказала!

— Что сказала?.. — Он осекся. — А-а‐а!.. О-о‐о!.. А?!

— Какая содержательная реакция! — Ангелина всхлипнула.

— Я просто без цветов.

— И без кольца?

Он опешил, и Ангелина протестующе замахала руками:

— Я не то имела в виду! Я не хочу замуж. То есть хочу. Но не таким способом.

Он схватил похоронный букет.

— Дорогая Ангелина!.. Так, подожди! Надо на коленях! — Он неловко бухнулся на пол, оказавшись посреди матерчатой полянки кладбищенских незабудок по пятьдесят рублей за букет.

— Час от часу не легче! — Ангелина смеялась, хотя в ее глазах еще были слезы.

— Ангелина Валерьевна Лапина! — выдохнул Банин. — Выходи за меня, пожалуйста!

— Ты не должен это делать только ради ребенка. — Она почувствовала прилив гордости. — Я востребованный специалист, и мы не умрем с голоду.

— Мои жена и неродившийся ребенок не будут гримировать трупы.

— Я всегда знала, что ты относишься к моей работе с пренебрежением.

— Это я к трупным ядам отношусь с опасением! А к тебе и всему, что ты делаешь, — с любовью и уважением.

Она отвернулась, вытирая слезы.

— Ангелин, слушай! Я хочу жениться на тебе. Ты меня поражаешь тем, что будто создана из противоречий, но чудесным образом совпадаешь со мной. И… И наш ребенок будет маленьким владыкой подземного царства. Но это все не важно! Я и Сатану от тебя выращу. Только плакать прекрати, пожалуйста! Мне и так страшно.

— Страшно? — Она удивленно повернулась к нему.

— Страшно. Потому что Глеб свою любимую вмиг потерял. Из‐за нашей дурацкой работы.

— Я, между прочим, тоже подругу потеряла. Так что лучше вернись к своей дурацкой работе. И принеси мне голову ее убийцы на блюде!

— Даже так?!

Она приложила его руку к животу и широко улыбнулась.

— Тогда мы с малышом будем в безопасности.

— Ради этого — все, что захочешь. Даже уши убийцы Кеннеди.

— А вот это… — она зажала рот и бросилась в туалет, — было лишнее.

— Ангели‐и-иш? — Он прислушался. — Милая!

Он помахал рукой и заметил, что по‐прежнему держит венок от агентства.

— Любимая? Я за нормальными цветами съезжу? А эти лилии как‐то…

В туалете грозно зашумела вода.

— Понял, понял!

Он еще раз прочитал записку и сделал ее фото для московских коллег. А вскоре получил знак с поднятым вверх большим пальцем от Гурова.

* * *

— Лев Иванович! Без вас никак! — Голос Верочки, секретарши Орлова, еще звучал в ушах Гурова, когда он входил в кабинет к начальнику. Тот устал безрезультатно распекать Крячко и жаждал новой жертвы, мысленно капитулируя перед начальством. Ведь убийство психолога Юлии Юнг так и не сдвинулось с мертвой — во всех отношениях — точки.

— Есть там хоть кто‐то, — Орлов поднял усталый взгляд на вошедшего Гурова, — на кого вы с Крячко реальную ставку делаете?

— Да на всех, — хмыкнул Гуров, кивнув на разбросанные по столу начальника фотографии подозреваемых. — Там маньяк на маньяке сидит и маньяком погоняет.

— Например? А то послушать Крячко, ни проблеска надежды…

— Да в том‐то и дело, что там все… — попытался оправдаться Крячко.

— …больные, — закончил Гуров.

— Это прекрасно! — потер руки Орлов. — Давайте конкретику!

— Мне больше всех нравится, — скривился Гуров, — сынок чиновника из МИДа. Станислав Родионович Стулов. Двадцати лет от роду. Вырос на ведомственной даче с двумя нянями. Увлечен папиным автопарком «Феррари». И собственным обсессивно‐компульсивным расстройством. С трех лет в терапии. Юлия — его двадцатый психолог. Он их коллекционирует.

— Мило, — расплылся в улыбке Орлов. — Люблю таких. Наш человек!

Гуров положил перед ним фото смазливого молодого человека с мечтательно‐порочными глазами цвета светлой бирюзы под темной линией бровей, аккуратно очерченными, бледными, сухими губами и белокурыми вьющимися волосами до плеч, которые как будто золотил упавший откуда‐то мягкий весенний свет.

— Я с ним встречался, — вздохнул Крячко. — Чарующе нежный товарищ. Женщины, особенно сокурсницы из МГИМО, слетаются как пчелы на мед.

— Он для них, наверное, как принц Уильям для простолюдинок в своем университете, — кивнул Орлов.

— Лучше, — пожал плечами Крячко. — У меня дочери. Обе утверждают, что принц‐то лысоват. И вообще в мамашу нервический. Любовница эта его, маркиза Чафли, ни рыба ни мясо как‐то…

— Чамли, — хмыкнул Гуров. — «Чафли» — это вафли из забегаловки с фольгированными шарами, где мы по утрам сидим.

— Это где день рождения моей пятилетней внучки устраивали? — Орлов полез в телефон.

Гуров и Крячко смущенно переглянулись.

— Замнем для ясности, — понимающе кивнул Орлов. — Мужчины! — Он с трудом подавил смешок. — Давайте вернемся к делу. Что еще об этом херувимчике скажете?

— Раз в неделю, — ответил Гуров, — эта реинкарнация Сергея Есенина делилась с Юлией Юнг навязчивыми мыслями о том, как насилует и режет на ремни, мягко говоря, пожилых вахтерш из дома «Известий», где проживает в доставшейся от бабушки квартире.