— Совершенство, правда ведь? — улыбнулся Чувин. Ангелина согласно кивнула. — Родственники передали ее пожелание. — Он достал из принесенной с собой папки лист крафт‐бумаги и прочел: — «Наша Соня всегда хотела выглядеть как Моника Беллуччи, на которую так похожа. Пожалуйста, осуществите ее мечту!» Шмотки и букетик невесты (все по высшему разряду!) для церемонии в сумке. Ну, — его рука похлопала плечо Ангелины, — я вас оставлю.

Когда его шаги уже были слышны наверху лестницы, Ангелина услышала: «Наша Соня! С ума сойти!» — и, повернувшись к подопечной, тихо произнесла:

— Извини.

Когда бальзамирование было закончено, ее пальцы осторожно убрали с мраморного лица покойной волосы и смешали на тыльной стороне ладони серебристый хайлайтер, масляную сыворотку для лица и трехцветную выравнивающую базу под макияж. Смоченный в воде спонж легко распределил их ото лба до подбородка и на выступах шеи. Легкое сияние кожи незнакомки отразило холодный газовый свет поддельных огней.

Ангелина наложила на веки девушки желтый корректор, и печальная тень покинула их. Черный карандаш, густо нанесенный по линии роста ресниц и дымчато растушеванный в форме удлиненного цветочного лепестка, сделал глаза мистическими. Тонкий росчерк подводки, легкое прикосновение кисти с мерцающими лиловыми тенями — и Ангелине показалось, что брюнетка сейчас посмотрит на нее и спросит с итальянским акцентом, возьмет ли ее замуж Дракула. И скривит капризную линию нарисованного визажистом соблазнительно‐ягодного рта.

Когда широкая кисть в последний раз скользнула по лицу, а специальный спрей зафиксировал работу, Ангелина, как всегда, вышла из умиротворяющего забытья и прислушалась. В кабинете Чувина по‐прежнему играла манящая песнь ведьмы, зовущий на верную смерть мотив.

Нужно было скорее закончить и позвонить Паше.

Ангелина открыла сумку с вещами подопечной для церемонии и отскочила в сторону. Там лежало скрупулезно сложенное, но не утратившее своей красоты сверкающее вечернее платье от Зухаира Мурада и перевязанные траурной лентой молочно‐белые кустовые розы.

В глубине зала послышались чьи‐то медленные шаги.

* * *

В торговом зале магазина «Мой новый» громко играла песенка «Улыбка», и Банину казалось, что он пробирается сквозь нее и бесконечный поток тележек с молочными смесями и памперсами, которые, как сани Емели, тащили за собой пассажиров.

В таком раздраженном состоянии Павел был всегда, когда приходилось говорить с матерью, не дозвонившись до Ангелины.

Анна Кирилловна Банина была доктором биологических наук и крупным специалистом в области генетики растений. Долгое существование в рафинированном женском научном коллективе научило ее мастерски владеть подковерной коммуникацией и разить собеседника словом, выделяя, как клоп, обезболивающую жидкость.

— Я у вас, Пашенька, — прошелестела Анна Кирилловна в трубке. — Хорошо, когда невеста сына уговорила его не отказываться от подаренной бабушкой квартиры этажом ниже. Тут у вас в холодильнике мышь повесилась. Может быть, к ужину более масштабное мясное блюдо занести?

— Мам, хорошо, что ты у нас. — Банин, запыхавшись, встал в очередь. — Ты не встретилась с Ангелиной?

— Наша Персефона до моего прихода покинула богатые амбары, наполненные твоей матушкой Деметрой (я опять принесла вам гречку по акции из «Магнита»). Возможно, удалилась в свое загробное царство, — возвестила Анна Кирилловна, — надушившись, как я понимаю, новыми духами, которые ты ей подарил.

— А, да…

— Мой милый мальчик, в тебе говорит бабушкино упрямство! Ты все еще надеешься, что современные ароматические отдушки победят старый добрый формалин?

— Не такой уж он старый. Синтезирован Бутлеровым только в тысяча восемьсот пятьдесят девятом году! Ангелина же обещала быть дома. Черт!

— Так у тебя, — невозмутимо продолжила мать, — претензии к будущей жене или нерасторопному Бутлерову?

— Она телефон свой точно не забывала?

— По крайней мере, на ее туалетном столике его нет. Хотя подожди…

— Да!

— …подожди, я стерла еще не весь слой пыли.

— Мужчина, вы точно и голубой, и розовый комплект белья в детскую кроватку брать будете? — наконец раздался идущий от кассы, заставленной чупа‐чупсами и киндер‐сюрпризами, усталый женский голос. Его обладательница, казалось, жила на этом свете вечность, а каждого аиста, обеспечивающего приток покупателей в магазин, знала лично.

— А? — Банин растерянно смотрел перед собой. — Мам, ей может грозить опасность! Что делать?

— Выбирай бежевый.

— Не надо ничего! — крикнул Банин кассирше, бросая на прилавке пакеты.

— Не, ну нормально? — принялась искать солидарность у очереди та. И, перегнувшись через кассу, громко крикнула: — Хам!

* * *

Глеб Озеркин потер покрасневшие от долгого вглядывания в монитор глаза. Карта командировок Егора Слепокурова с две тысячи восьмого по две тысячи пятнадцатый год совпадала с убийствами, описанными Юлией Юнг. Кроме Поволжья, он совершал вылазки в Белоруссию и Казахстан. Надо было успеть связаться с зарубежными коллегами, чтобы уточнить детали.

После гибели Максима Тевса убийца залег на дно. Зато Любовь Озеркина начала с осторожной регулярностью сообщать журналистам, что, как Джоан Роулинг, планирует попробовать себя во «взрослых» жанрах, затронув «самую нутряную тему для человечества — войну».

Глеб скачал пьесу матери «Отроки во вселенной» и сопоставил ее с поздними статьями Максима Тевса о ПТСР. Многие случаи, описанные психологом после разговоров с сослуживцами и их родственниками, перекочевали в поставленную москвичами драму.

Озеркин посмотрел на стоявшее у монитора в рамке фото. Он подростком стоит у цирка на Цветном бульваре и держит за руку худенькую, с землянично‐рыжими волосами, синеглазую маленькую сестру.

— Ну ладно я, — прошептал он. — Но как у этой гадины могла появиться ты?

* * *

Гуров смотрел на ту же фотографию в доме отца Хрисанфа, который ловко убрал седые волосы в низкий хвост и стащил с простой железной миски вышитое полотенчико.

— Хотите оладушек к чаю? И не смотрите вы на меня так! Ваши боевые девушки тут и так распугали все село.

Гуров мысленно похвалил Береговых.

— Озеркина причастна к смерти дочери?

— В той степени, которую ей вменяли? — Священник прямо посмотрел на него. — Да.

— Вы многие годы наблюдали семью? Глебу передалась склонность матери к насилию? — Гуров должен был проверить все версии.

— Психологическому? — Священник оглянулся на дочерей, игравших на полу в куклы. Одну из девочек сыщик видел в гостях у Озеркиной, когда та приходила с матерью. — По отношению к Любе — да.

Пожилой мужчина вздохнул, отхлебнул чая.

— Глеб рос сложным, но порядочным. Смею надеяться, — он улыбнулся, — в этом есть и моя вина.

— Кто его отец?

Хрисанф поперхнулся.

— О таких делах прихожан, сын мой, церковь не ведает.

— В нулевых с Озеркиной жил молодой студент, склонный к насилию. Мы подозреваем его в нападениях на женщин по всей России и в ближнем зарубежье. Кто‐то из жительниц Пристанного упоминал изнасилование или избиение, возможно сопровождавшееся одурманивающими веществами, в те дни?

— Боже упаси!

— Что в селе говорят о гибели мужчин, чинивших лодочный мотор у ивы, летом две тысячи пятнадцатого года?

Отец Хрисанф снова обернулся на дочерей, чтобы удостовериться, что разговор они не слышат. Одна из девочек уложила мишку в колыбельку. Гуров заметил, что у традиционной обережной куклы путешественников Подорожницы волосы сплетены из синих ниток.

— Так, сплетни одни! Кто‐то хочет звать «Битву экстрасенсов». Мол, земля проклята. Ниже по течению пьянчужка скончалась. Кто‐то репу чешет: это как надо было так мотор чинить? Но мы, — он вдруг стал серьезным, — конечно же, в храме отпели. Люба приносила на помин стряпню Ольгину. Все же люди почти на глазах у местных в тот мир ушли.

— Как давно вы укрываете в храме человека, который подарил вашей дочери эту куклу? — строго глядя на него, спросил Гуров. — Это для него ваша жена берет у Озеркиной продукты? Ваши дети ведь их не едят.

* * *

Отступая к лестнице на второй этаж, Ангелина услышала знакомое хихиканье.

— Поделись конфеткой, красавица! Надень платьице! Возьми цветы!

Низкорослый мужчина вышел на дрожащий свет факелов, и она увидела, что он полностью сед, хотя и довольно молод. Его кожа казалась темной, как у южанина. Лицо было морщинистым, низколобым и широкоскулым. Широкий нос обрубался высоко над островерхой складкой Купидона. Верхняя губа подрагивала над сколотым резцом. В бегающих по Ангелине глазах мелькало, как тень, безумие. И этот человек был ей знаком — видела его фото в телефоне Павла.

Она схватила со стола шприц для введения артериальной жидкости и направила на Слепокурова иглу. Егор погрозил ей коротким пальцем:

— Твой женишок меня очень плохо искал. Двойка ему!

Девушка всхлипнула:

— Я беременна.

— Какой сюрприз! — Не сводя с нее глаз, Слепокуров чуть наклонил голову. — Я пока только знаю, как убивать двух автостопщиц, едущих на утес Степана Разина. Бывала там?

— Нет.

— Ай, как стыдно! — Он сощурился.

— Простите. — Ангелина закусила губу.

— У тебя еще есть вся ночь, — в его голос вплелось сладострастие, — чтобы извиняться передо мной.

Он подошел к столу, на котором лежала брюнетка, и протяжно выдохнул:

— Прекрасная работа!

— Спасибо.

Выражение его лица стало резким.

— Я не про твою. Про свою.

Широкая ладонь легла на горло покойной.

— Что это?

Он потер подушечки сухих пальцев. Принюхался к ним.

— Пахнет волшебно. Но я, — Слепокуров заговорил голосом старухи с кладбища, — предпочитаю театральный грим. Он стирается хуже, — его зубы почти клацнули, — чем самодовольная шлюшистая ухмылка с наглого бабьего лица. Тебя когда‐нибудь били, детка? — Его сюсюканье было отвратительным. — У-дю‐дю‐дю‐дю! Я открою тебе тайну, мой ангел! Все когда‐нибудь бывает в первый раз.

Он сделал выпад, и Ангелина отступила на полшага. Они не сводили друг с друга глаз.

— Де‐е-етка! — пропел Слепокуров. — Какая страсть! Прямо танго.

Он нахмурил брови и сжал челюсти.

— Ты как Юленька! Она тоже сопротивлялась изо всех сил, когда наконец узнала меня в гриме. Я нарисовал лицо, похожее на ее обожаемого Алексея Анатольевича, чтобы у нее была возможность слиться с ним в экстазе напоследок. Так интереснее. Но хватить юлить! Давай‐ка проверим!

Его рука попыталась вцепиться в ее плечо, и Ангелина уколола тыльную сторону ладони Егора иголкой.

— Стерва! — крикнул он и, схватив со стула, на котором стояла сумка Лапиной, ее телефон, разбил его о край стола. — Так тебе, дрянь, нравится?!

— Нет! — Ангелина рванулась к платью и хлестнула Слепокурова по лицу тяжелой вышитой тряпкой. Он схватился за поцарапанную щеку. — Оцени, — зло прошептала она, — страсть бисера и пайеток!

— Красиво, — спокойно ответил Слепокуров, отнимая ладонь от щеки. — Спасибо. Наряжу тебя мертвую в него. Будешь, — его глаза скользнули по покойнице, — как моя Соня! Смотри, — он медленно подступил к Лапиной и зашипел: — Я при‐бли‐и-изился!

Имя его прежней жертвы, сказанное с издевкой, придало Ангелине злости, с которой внезапно пришли силы. Неожиданно для себя она сама сделала шаг навстречу монстру и высыпала ему в лицо банку любимой пудры с мелкими блестками. Слепокуров закашлялся:

— Грязная стерва!

Пока он тер глаза, Ангелина смогла оттолкнуть его и пробежать к лестнице на второй этаж, мимо сумасшедшего убийцы, столов для бальзамирования и свежей покойницы.

* * *

Вернувшись с послушания у матушки Валентины, Любовь Озеркина нашла Гурова в своем саду. Он любовался розарием, взявшим в пышный плен ароматов облюбованную сыщиком беседку.

— Это самое поэтичное место в саду, Лев Иванович! Вы решили допрашивать меня здесь?

— Ну, я же в гостях у литератора, Любовь Евгеньевна, — развел руками он. — Куда тут деваться? И какой допрос? — Он тепло улыбнулся. — Я москвич, мне здесь хорошо. Помогите мне найти повод остаться и увидеть закат с пристани.

— Что ж с вами сделаешь? — Она всплеснула руками. — Чем смогу!

— О чем обычно говорят с писателями? Поделитесь опытом. Вы дали столько интервью.

— Здесь все просто! — Озеркина улыбнулась. — Знаете анекдот? Журналист расспрашивает писателя о его жизни, произведениях. Тот, естественно, растекается мыслию по древу. Но потом спохватывается: «Что же мы все обо мне да обо мне? Давайте о вас! Как вам моя новая книга?»

Гуров рассмеялся и остановил ледяной взгляд на ней.

— Так как вам, — она тоже смотрела на сыщика неотрывно, — моя новая книга? Вы ведь почтили меня столь долгим визитом ради «Отроков во вселенной»?

— Ваша пьеса — плагиат, — коротко сказал Гуров. — Вы украли сюжет из дневников сокурсника вашего любовника Егора Слепокурова, которого тот унизил и шантажировал, — военного психолога Максима Тевса, выдающегося специалиста по лечению ПТСР. Вы узнали о них от Ивана Рюмина и Радомира Грецева.

— Эти недоумки шантажировали нас, — выдавила она с досадой.

— Вы могли заплатить, — пожал плечами Гуров. — Великий комбинатор Рюмин вряд ли просил больше, чем вы могли дать. Но зачем платить, если можно убить, да?

Озеркина отвернулась. Ее взгляд остановился на куполах пристаннского храма, которые мягко освещало вечернее солнце.

— Он просто не мог жить, так завидовал им…

— Своим талантливым однокурсникам? Даже Лиде Соколовой, которая была самой слабой в группе? Он за это опоил и изнасиловал ее?

Любовь Евгеньевна продолжала молчать.

— Может, он и неблагополучной Чокер завидовал? Или девушкам, убитым во время его поездок по конференциям в Поволжье, Выборге, Минске, Астане, Владимире, Томске, Казани?

Она медленно повернула голову.

— Все они ничего не значили для него. Это как прополоть грядку, — она пожала плечами, — полить свеклу, огурцы или патиссоны. — Ее зубы сжались, и Озеркина крикнула, будто пытаясь разлепить их: — Все это овощи! Овощи, ясно вам?! Эти девки ничем не примечательны. В них ничего особенного. Имя им — легион! Еще вырастут!