Осень – зима 1582 г. Низовья Оби

– Менквы! – едва спустившись в овраг, с ходу заметил Маюни. – Это менквы! Сожрали все мясо, часть с собой унесли. И казаков ваших – увели. Не всех.

– Это ты с чего решил, что увели?

– По следам, – отрок махнул рукой. – Там, в роще. Гляньте-ка.

В осиновой роще, располагавшейся невдалеке от оврага, похоже, и разыгралась самая драма. Как понял Иван, неизвестных вражины – что ж, пусть пока будут менквы – атаковали тупо, решив взять не умением, а нахрапистостью, числом и силой. Просто выскочили из оврага, набросились, схватили мясо да убежали в рощу – казаки погнались, стреляли – на снегу еще была видна кровь, – но справиться с менквами не смогли, ввиду количественного перевеса и грубой силы последних.

– Смотрите, смотрите, вон там! – закричал из-за деревьев остяк.

Казаки повернули головы, увидев застрявшую в ветвях шапку.

– Овдея шапчонка-то, – шепотом признал Силантий Андреев. – Из нашего десятка парень.

– Знаю Овдея. Козаче добрый, – Еремеев внимательно осматривался вокруг, в сердце его томилось какое-то нехорошее предчувствие, белесый шрам на виске ныл, словно к резкой смене погоды… или – к чему-то плохому.

Вот это-то плохое и случилось – первое растерзанное тело обнаружил Силантий, именно что растерзанное, и почему-то без головы. Второе – тоже обезглавленное – увидал Маюни, позвал казаков, пробормотал про себя что-то.

– Что ты там говоришь-то? – не разобрал атаман.

Остяк обернулся:

– Менквы мозг кушать любят, да-а. Вот головы и забрали. Будут по пути домой лакомиться – пленники-то им не нужны, только еда, мясо.

– Это наши казачины для них – мясо?! – в ужасе перекрестился Андреев. – Господи, прости мя…

– По пути домой, говоришь, – Иван потрогал побелевший шрам. – А где у этой погани дом?

– На севере, – повел плечом остяк. – Где тепло. Осенью менквы редко сюда забредают, да-а. Нынче, видать, за толвлынгами шли, запромыслить хотели. А тут мы…

– Слушай меня, козаче! – Еремеев принял решение сразу же, без раздумий, подозвал всех. – Вражин мы нагоним, и наших, покуда не съеденных – отобьем. Только времени терять нельзя ничуть, дорого время-то! Пока суть да дело – Афоню да прочих и сожрать могут, так что возвращаться не будем – пойдем по следам. А вы, двое, – атаман ткнул пальцем в молодых парней. – Побежите живо в селенье, расскажете там всё. До нашего возвращения, как я и говорил, отец Амвросий – за старшого. Расскажете всё, вернетесь – похороните наших с честью. Всё! Исполняйте.

Молодые воины вытянулись, поклонились своему атаману, да быстро зашагали к тропе, к той, что вела в селение. Все остальные – восемнадцать душ, проводника не считая – повернули вслед за Иваном. Вел казаков Маюни, вел хорошо, знающе – то и дело показывал атаману приметы – вон тут следы, вон там – кора у дерева ободрана, а там – гнездо птичье разорено.

– Менквы выносливы, – предупредил Маюни. – Идти могут долго и быстро, да-а.

Еремеев покачал головой:

– Ничего! Не сегодня-завтра нагоним, и уж тогда… Бедные твои менквы!

– Никакие они не мои!

Посланные в селение казаки не то чтобы вызвали панику – не того сорта подобрался там народ! – однако смутили сердца у многих, не только у красных дев.

Назначенный за старшого отец Амвросий, отпев погибших столь страшной смертью казаков, усилил караулы и без надобности выходить в лес запретил. Темнело нынче рано, да и дни начались ненастные – с непрерывно валившим снегом, с пургою, с волчьим, по ночам, воем – будто по покойнику – тоскливым, страшным. Часть казаков собиралась частенько в атамановой избе послушать священника, да, посидев дотемна, уходили спать. Никто на острожек не нападал, никакие людоеды вокруг частокола, алчно облизываясь, не бродили. В общем, тоскливо жили. Все… окромя некоторых.

– Ну, за идола златого! – подняв чарку, негромко промолвил Карасев Дрозд. – Чтоб мы его нашли. Мы – а не другой кто-то.

Мосластое лицо его раскраснелось, не столько от выпитого – что там будет, с бражицы-то? – сколько от распространяемого от открытого очага тепла, едкого дыма да дурных, упорно лезущих в голову мыслей.

Мысли сии поддерживали и другие участники скромной попойки – здоровяк и палач Лютень Кабаков и белобрысый татарин Исфак Шафиров, несмотря на запреты своей веры, употреблявший бражку с напором и удовольствием ничуть не меньшим, нежели у его православных собутыльников.

Так само собой получилось, что располагавшаяся на окраине селенья землянка их ныне оказалась в полном распоряжении трех дружков, все остальные жильцы – казаки младые – либо ушли с атаманом на поиски пропавших, либо сами пропали, сгинули.

– Помянем бедолаг, – Дрозд намахнул сразу целый туес, что вызвало явное неудовольствие среди его сотоварищей.

– Э, ты что так хлебаешь-то?! – сжав огромные кулаки, грозно набычился Лютень.

Шафиров же Исфак поиграл желваками и сунул руку под стол… к ножу засапожному – чтоб доставать удобней.

Видя такое дело, Карасев замахал руками:

– Да ну вас, робяты, да ну. Случайно вышло. Боле не буду, ага.

– Не будет он, – зло ухмыльнулся татарин. – Браги-то мало осталось. Да и ягод засушили мало – до весны не хватит на бражку-то. Что делать-то будем – сопли жевать?

– У девок все ягоды, – Дрозд плотоядно втянул носом воздух и тут же закашлялся, изрядно глотнув дым. Выругался: – Тьфу ты, черт! И когда только отсель выберемся?

– Эх, на Москву бы… – погладив плешь, поддержал его Лютень. – В усадебку, с девками, хы.

– Девки, это не худо, – Шафиров согласно кивнул и скривился, будто у него вдруг внезапно заныл зуб. – И у нас, чай, есть девки-то. Девственницы! Одна другой краше.

– Ну, положим, девственны-то сейчас и не все, – глумливо ухмыльнулся Дрозд. – Вон Авраама рыжая с Кольшей кормщиком скурвилась, да и иные тож…

– Плохо, что не с нами, – Исфак скривился, побарабанил пальцами по низенькой лавке, скорее даже – просто нешироким нарам. – И плохо, что бражка кончается. Где новую будем брать?

– Так, у девок ягод спросить можно…

– Ягод, – передразнил Карасева Лютень. – Спросить… А я бы, братва, так просто взял! И ягоды, и самих девок… ужо пошшупал бы за титьки, ага!

– Нельзя, – Дрозд с видимым сожалением скривил мосластое, как у некормленой лошади морда, лицо. – Атаман строгий приказ дал.

– Дать-то дал, – зачем-то оглянувшись по сторонам, татарин понизил голос. – Так ведь и мы не дураки, ага! Я слыхал, девки завтра в лес собираются – тут, недалече, к роще, рябины нарвать. У Амвросия вчера отпрашивались – я слыхал.

– Ну?! – Дрозд с Лютенем заинтересованно переглянулись. – И собирались, и что с того?

– Ох, лю-уди, – Шафиров покачала головой, плоское лицо его искривила жестокая усмешка. – Так нам ведь завтра не в караул, не нести сторожу. Вот и полакомились бы – и рябиной… и девками. Они ведь не все пойдут – трое только. Как раз на нас троих. А девки красивые, ядреные, сами видели – кровь с молоком, якши!

Прищелкнув языком, татарин долил остатки браги и, подмигнув собутыльникам, спросил:

– Разве справедливо, когда у одних – красные девы, а у других – ничего?

– Знамо, не справедливо, – согласно протянул Дрозд. – Да ведь боязно: узнают – казнят! Девки-то молчать не будут.

– А мы сделаем так, чтоб замолчали. Навсегда, – тихо промолвил Шафиров. – Потом все на людоедов свалим – мол, они.

– Не поверят!

– Поверят! Почему нет? Людоеды казакам головы оттяпали… и мы девкам оттяпаем. После того, как…

– Верно! – Лютень Кабаков охотно подхватил идею. – Хорошо придумал, Исфак!

– Хорошо, да не очень, – опасливо ежась, Карасев допил брагу. – А вдруг да увидит кто?

– Не увидит, – ухмыльнулся белобрысый. – Я продумал все. Завтра мы совсем в другое место отпросимся, пойдем – в березняк, бересты на туеса нарвать. Пройдем, чтоб все видели… а уж оттуда, тихонечко, к рябинам, да к девкам… Все хорошо сладим, ага! Только потом надо… ну, чтоб кровищи поболе было. Как у людоедов, там…

– Славно! – Лютень азартно потер руки. – Ну и славно же! Ужо душеньку-то потешу, ух!

Взгляд его маленьких, вспыхнувших лютым огнем глазок вдруг сделался таким диким и страшным, что невольно отпрянул не только трусоватый Дрозд, но и сам придумщик всего дела – татарин Исфак. Правда, быстро со своим испугом справился и еще больше подлил масла в огонь:

– Поймите же вы – никто ничего не узнает, а мы потешимся. Неужель ты, Дрозд, бабу не хошь?

– Да хочу!

– А ты, Лютень?

– Ох, сказал бы я…

Если бы плешивый сказал сейчас, чего он на самом деле хочет, скорее всего, слабый душонкою Карасев Дрозд отказался бы напрочь от всего этого дела, перебился бы как-нибудь и без баб, впервой ли? Догоняя с приятелями струги молодшего атамана, Лютень не только о златом идоле думал, но и кое о чем другом. Знал уже хорошо, что место палача в ватаге Ивана Еремеева – давно уж пустует, и вот эту-то немалую должность Кабаков и надеялся занять – ибо кому еще-то? Разве же тут такие мастера есть, чтоб кнутом могли, ежели надо – враз перешибить человеку хребет, а ежели не надобно – то просто так постегать, до крови, до утробного крика, до губ искусанных? Крики, боль, страх – вот что притягивало Лютеня издавна, вот что манило, вот в чем он был мастак. Вот в ватаге хотел так же… да не понадобился, за что, оправдывая свое прозвище, и затаил на молодого атамана самую лютую злобу, такую, что сводило скулы, да хотелось все вокруг крушить и бить, бить, бить! Так, что на разрыв кожу… до хребта!

– Ай, Исфак, славное ты задумал дело!

Шафиров ухмыльнулся – как он ненавидел сейчас этих урусутских девок! И казаков ненавидел… помнил Казань. Почти тридцать лет прошло, а вот поди же ты – помнил. И как мчались урусуты стальной лавою у Арских ворот, как жгли, убивали, мучили… Исфак до сих пор иногда в холодном поту просыпался, благодарил Всевышнего, что от лютой смерти упас.

– Ой, девы, денек-то сегодня какой выдался! – выглянув в дверь, Настя прищурилась от бьющего прямо в глаза солнца.

Каштановые, с золотистыми прядями, волосы ее уже отросли, но все же еще коротки были для кос, вот девушка и не заплетала – стеснялась… или ей простоволосой ходить нравилось? Да посматривать вокруг этак с вызовом… Не на всех посматривать, на одного – на Ивана. Запал молодой атаман в душу прекрасноокой деве, да так запал, что и не выгнать… да и не очень-то хотелось гнать-то! Настя прекрасно знала, что и она сильно нравится этому сильному и красивому парню с белесым шрамом на правом виске – от стрелы отметиной. Слава богу, мимо прошла стрела-то, лишь чиркнула – Господь упас! А если бы не упас, если бы… Кого тогда Настя теперь любила бы? Любила, любила, хоть и сама себе в этом боялась признаться… А вот интересно – Иван-то любил? Или просто так все? Просто соблазнить хотел… да нет, не похоже! Вон, когда смотрит – очи какие у него бездонные, вроде и светлые, а с неким темным отблеском грозовым. Ах, Иване, Иване, молодой казак…

– О чем, подружка, задумалась? – спросила, подойдя, рыженькая Авраама. – Небось, о воеводе нашем?

Кто-то из девушек тут же поддакнул:

– Ага, ага!

– Да ну вас, – потупив глаза, обернулась Настя. – Кто бы говорил! Да и вообще, ничего промеж нами такого нету.

– Ага, ага, нету. Ой, девоньки, держите меня, сейчас от смеха помру.

Девушки засмеялись, и черноокая Катерина – статная, с бровьми собольими и длинной толстой косою – махнула на них рукой, прикрикнула:

– Окститесь, девки. Нам ли о парнях спорить? Их, парней-то, эвон – сотня целая. Чай, на всех хватит, не подеремся авось.

Тут и Настя засмеялась:

– То-то была бы потеха, коли бы подралися! Так и представляю, как мы с Авраамкой друга дружку мутузим, а ты, Катька, Онисье в волосья вцепилась! А казачины вокруг собрались, смотрят… То-то веселье!

– Да ну тебя! – обиженно молвила Катерина. – Вечно что-нибудь этакое удумаешь.

– Да не обижайся ты, Катя! Я же не со зла.

– Знаю, что не со зла. Но все равно – обидно.

– Настюха, дверь-от прикрой – студено!

– Студено? – Настя все же закрыла дверь, как просили, да сразу в темноте, и бросила: – Разве же это студено? Что вы, зим не помните? Бывало, и птицы на лету замерзали.

– А бывало и тепло, – возразила Катя. – Как вот сейчас. Батюшка как-то рассказывал – когда царь-государь наш Иван Васильевич, во первый раз на Казань походом хаживал, такая зима стояла, что Волга-река ото льда вскрылась! Вот вам и зимушка.

– Ой, девы, – потягиваясь, поддержала беседу рыженькая Авраама. – Такой теплой зимы, как тут, я так и не упомню. Глядите-ка – солнце на небе, вроде бы и мороз должен быть, а тепло, как весной, перед Пасхой. У нас дома, бывало, по весне как зачнут хороводы…

Девушка вдруг осеклась, замолчала… всхлипнула:

– Господи-и-и… и когда же мы домой возвернемся? Когда казаки идола своего златого добудут?

– Думаю, что того скоро надобно ждать, – утешила подружку Настя, уселась на лежак рядом, погладила рыженькую по голосе. – Ничего, не плачьте, девоньки. Летом казаки, уж всяко, добудут свое идолище поганое. А там – и домой. По рекам, по зимникам – не так и далече.

– Да, недалече, – Катерина согласно кивнула, перебросив косу на грудь. – Только кто нас там ждет-то? Меня так никто. Татары убили всех.

– И меня никто, – тут же послышался тихий, с надрывом, голос.

– И меня…

– И меня…

– А я так и не знаю даже – жив ли кто из моих? И все равно, на родную сторону тянет.

– Дак ведь как не тянуть! Ой, девоньки, какая рябина у нас к осени бывает! Загляденье, а не рябина – гроздья тяжелые, красные, словно персидские бусы.

– Ого! И кто это тебе, Онисья, персидские бусы дарил?

И снова смех – быстро же ушла грусть-кручина, да и чего бы ей не уйти – коли глаза на мокром месте, так что от того изменится-то?

Настя вновь распахнула дверь:

– Ну, вставайте же уже, девы! Вон, солнышко-то… А птицы как поют – заслушаешься.

– Это воробьишки чирикают… словно у нас дома.

– А мы за рябиной сегодня. Еще кто пойдет?

– Не-е. Воды натаскаем, да баньку устраивать будем. Давно не мылись, ага.

Под баню казаки приспособили ближнюю, у берега, землянку – натаскали туда каменьев с реки, поставили кадки, веников в лесу наломали – любо-дорого вышло! Ну, а как же без бани-то?

Проснувшись да умывшись снежком, девчонки принялись таскать с реки воду – кадок было мало, приспособили и берестяные туеса, и глиняные горшки, крынки. Хорошо таскали, весело – то смеялись, то песни пели – а конопатившие под строгим приглядом Кондратия Чугреева струги казаки отвлеклись от своего дела, пересмеивались, подпевали. Славно было, на солнышке-то! Раскраснелись девы, полушубки, армячки скинули…

– Ой, девки! – радостно ударил в ладоши один из казачков – молодой светлобровый парень. – Этак скоро совсем растелешитеся!

– Ага – жди-жди, не дождешься!

– Ничо! Лето прилет – сами купаться выскочите.

– Охальник! – проходя мимо, отец Амвросий сурово погрозил казачку кулаком. – Сто поклонов тебе – епитимья!

– Сто поклонов – ништо, – дождавшись, когда священник скроется из виду, усмехнулся парень. – А разделись бы девки – я б, может, и триста поклонов отвесил бы.

– А я – все пятьсот!

На крутояре, в рябиновой рощице, девушки – Настя, Авраама, Онисья – нарвав ягод, уселись на старый, когда-то поваленный ветром ствол. Славный денек выдался – и небо синело, и воздух был прозрачен и чист, и солнышко – вот чудо! – пекло, как в апреле, что еще прозывают – грязник.

– Одначе и много чудес в земле сибирской, – прикрыв от солнца глаза, промолвила Авраама. – И зверь этот огромный – мяса-то гора целая, упаришься солить, да и солнце – ишь как припекает… хоть сарафан сымай.

Рыжие локоны девушки горели огнем.

– Так и сымай, – расхохоталась Настя. – Кто нас тут видит-то?

– А ведь видит! – Авраама вдруг дернулась, оглянулась, зябко поведя плечом. – Мне словно кто-то спину взглядом буравит – чувствую. Нехорошим таким взглядом, недобрым.

– Да ну, – махнула рукою Онисья. – Чудится тебе все. Я вот – так ничего такого не чувствую.

– А я чувствую! – рыженькая упрямо набычилась. – Со мной частенько такое бывает. Вот, как-то помнится, дома еще, пошли с подружками купаться на старую мельницу, а парни незаметно за нами – подглядывать. Так я их сразу почувствовала.

– И что? – улыбнулась Настена. – И вправду подсматривали за вами парни-то?

– Конечно, подсматривали! Не я одна заметила.

– А вы?

– А что мы? – Авраама неожиданно зарделась. – Разделись, да в воду – пущай себе смотрют, охальники, хоть глаза сломают! Мы-то, чай, не уродки какие – чего бы и не посмотреть?

– Ой, Авраамка… Молиться чаще надобно те!

Онисья покачала головой с укоризной, а Настя, наоборот, поддержала подружку одобрительным смехом:

– Ну и молодцы! Я бы тоже так сделала.

– Брр… – пригладив упавшие на лоб волосы, Авраама снова поежилась. – Ну, ведь чую, что смотрят.

– Может, казаки?

– Может… А может, и нет. Ой, девоньки, отец Амвросий вчерась какие-то страсти про людоедов рассказывал! Ужас один, ага.

– И я, и я слышала, – оглянувшись на шумевший за спиной лес, боязливо поддакнула Онисья. – Ой, девки, кажись ветка шевельнулась. А ветра-то нет!

– Так, девки! – живо стрельнув глазами, словно какая-нибудь атаманша, скомандовала Настена. – Сидим пока, как сидели, никуда не ворочаемся, не смотрим.

И так скомандовала девчонка¸ с таким грозным видом – попробуй, ослушайся. Покусала губу, локоны растрепавшиеся пригладила, дальше продолжила шепотом:

– Точно – там, в чаще, кто-то есть. И это не зверь – зверя-то мы вряд ли заметили бы. В можжевельнике таятся… думаю, несколько, хорошо, что ты, Авраамка, почуяла, а то б…

Рыженькая кивнула:

– Ой! А нам ведь как раз через лес возвращаться, по тропе. А ну как накинутся? И вскрикнуть не успеем.

– Так оно, – задумчиво прошептала Онисья, – оно так! И если там казаки, это одно, а если… кто другой – совсем другое.

– Не совсем так, подруженька, – Настя резко дернула головой. – Вовсе даже не так!

– Не так? А как же?

– А вот как, – карие глазах девушки сверкнули решимостью и отвагой. – Казакам нас трогать строго-настрого запрещено, так?

– Так…

– Значит, эти – если то казаки – запрет строгий нарушили.

Авраама пожала плечами:

– Может, они посмотреть токмо. Посмотрят, да уйдут.

– На что смотреть-то? – резонно возразила Онисья, закинув за спину свою белую, словно лен, косу. – Мы что, купаться собрались или на солнышке загорать? Так не лето. Не-ет, если что и задумали казачины – так недоброе.

– М-да-а-а, – искоса поглядывая на подруг, протянула Настя. – На помощь не позвать – далеко, не услышат. И не убежим, не уйдем – поймают. Хорошо бы из лесу сюда, на полянку, выманить… чтоб наверняка…

– Что наверняка? – Онисья с Авраамой переглянулись.

– А вот что! – наклонившись, Настена достала из корзинки… небольшой остяцкий лук и стрелы.

– Ого! – удивись девчонки. – Откуда у тебя это?

– Маюни подарил.

– Этот самоед-то дикий? Вогулич?

– Сами вы дикие, – обиделась Настя. – А Маюни славный. Мой друг.

– Видали-видали, как он тебя стрелой бить учил. На струге еще… Так ты что это удумала? – вдруг ахнула Авраама.

– Да, – Настена спокойно кивнула. – Убить.

– Убить?!

– Ну, или ранить, – девушка повела плечом. – Вы что же думаете, после того, что сотворят, они нас в живых оставят? Чтоб самим потом – под плеть, а то и в петлю пойти? Иван свет Егорович – атаман крутой, ослушания не потерпит.

– Знамо, что не потерпит, – побледнев, промолвила Онисья.

Настя нехорошо прищурилась:

– Вот и думайте!

– Так ты все уж… за нас…

– Тогда слушайтесь меня, коли жить хотите, – решительно заявила девчонка.

Ох, и глаза у нее были сейчас! Пылающие, дикие… Такая точно убить сможет, что уж и говорить.

– Вот что, – не оглядываясь, быстро продолжила Настя. – Я сейчас отойду, а вы… кто-нибудь из вас – раздевайтесь.

– Как раздеваться? – опешила, зарделась, Онисья. – Догола?

– Догола. А как вы думали? Кто-нибудь из вас… скорее решайтесь.

Авраама подергала рыжую челку:

– Я, если надо, могу…

– Вот и славно… Обожди немножко. Ой!

Поднявшись на ноги, Настасья прихватила корзину и, вдруг скривившись, принялась громко, с надрывом, стенать:

– Ой, лихо мне, лихо! Ой, живот, девы. Схватило… Отойду-ка за куст, ага… А вы подождите.

Блеснув карими очами, девушка быстро скрылась в кусточках, затаилась, наложив на тетиву стрелу… Теперь только ждать осталось. Может, и не так все, как подумалось, но береженого Бог бережет, так-то!

А на полянке возле рябиновой рощицы между тем разворачивалось прелюбопытнейшее для похотливого мужского глаза действо.

Резко вскочив на ноги, рыженькая Авраама вдруг громко заверещала и с криком: «Ой, какой-то жук за шиворот забрался!» – быстро стащила с себя сарафан, а следом за ним – и рубаху, оставшись в чем мать родила. Небольшого роста, белокожая, с грациозным, словно у лебедушки, станом и крепенькой, с припухлыми розовыми сосками, грудью, Авраама была очень красива – и прекрасно это знала. Красивые девушки вообще врут, когда говорят, что не догадываются, как они красивы! Эта вот, рыженькая, никому не лгала – ни себя, ни людям, ни неведомым – добрым или злым – зрителям, таившимся сейчас в можжевельнике.

Впрочем, таились они недолго. Не успела Авраама, явно любуясь собой, покрутиться, подставив подружке спину, якобы для поисков мифического жука, как из лесу выскочили трое мужиков и что есть мочи понеслись к девкам:

– А ну-тко, девы! Ужо посейчас… ужо…

Всех троих девушки знали, не так, конечно, чтоб уж очень хорошо, но знали, в ватаге видели – та самая троица, что нагнала струги на лодке: белобрысый нелюдимый татарин Исфак, мосластый, с лошадиным лицом, Карасев Дрозд – мужичонка так себе, недалекий – и здоровущий звероватый Лютень с обширной, сверкающей на солнце плешью. Лютеня в ватаге никто не любил – побаивались за нрав свирепый, обожглись уже как-то раз казачки, подразнили… потом едва ноги унесли, да и не унесли бы, коли бы сам атаман не вмешался. С самого начала, как только приняли в круг, эта троица всегда держалась наособицу, ни с кем особенно не дружилась. Для общения им вполне хватало друг друга… а вот теперь, видать, захотелось дев. И златого идола они тоже хотели, значит, вовсе не собирались оставлять девчонок в живых.

Рассудив так, Настена больше не думала – просто прищурила левый глаз, да потянула наложенную на тетиву стрелу…

Лютень догнал бросившихся бежать дев первым, поймал голую Авраамку за локоть, швырнул на проталину и вдруг, вытащив кнут, принялся хлестать, хлестать, хлестать… несчастная девушка закричала, закрывая лицо руками… Плешивый палач осклабился, да, пнув девчонку в бок, снова занес кнут… Замахнулся, да вдруг обмер, осел, повалился наземь, в подтаявший на солнышке снег. В толстой шее Лютеня торчала тонкая остяцкая стрела с серыми перьями трясогузки, из раны толчками вытекала кровь.

– У-у-у! – силясь подняться, утробно завыл палач.

Собравшись с силами, вытащил из горла стрелу… пару раз дернулся… и застыл, широко раскинув в стороны руки.

Тем временем еще одна из дюжины выпущенных Настеною стрел поразила в бок Дрозда Карасева. Оба – Дрозд и татарин Исфак – уже раздевали Онисью, бросив девчонку в снег, рванули одежку, растелешили… схватили за грудь…

– Ай-у-у-у! – схватившись за бок, закричал, заканючил мосластый. – Ой, мочи нет, нет…

– Бежим! – взглянув на поверженного Лютеня, живо сообразил татарин. – Тут где-то стрелки у них, лучники! В лес, живо!

– Ой, бок, ты мой бок! – снова заныл Карасев.

Однако же совет своего напарника исполнил вполне даже проворно – плюнув Онисье в лицо, побежал, охая и держась за бочину.

Настя послала пару стрел им вослед… не попала, да махнула подружкам рукой:

– Вот что, девы, вдоль реки обратно пойдем.

– Там же болото!

– А в лесу – эти. Как сами-то?

– Да ничего, – неожиданно улыбнулись. – Платье токмо порвали – жалко – да в морду плюнули. Ничо! Это вот Авраамушка, бедолага… Больно, поди.

– Да уж больно, – со стоном потрогав кровавые рубцы, рыженькая со страхом покосилась на мертвого. – У-у-у, злыдень! Поделом тебе, поделом.

– Это я виновата – замешкалась, – покусав губу, тихо призналась Настя. – В тебя боялась попасть.

– Так ведь не попала ж! Ничо. Ой, Настена, кабы не ты… не знаю, что бы и было!

В острожек девушки вернулись к вечеру – без рябины, с трясущимися от пережитого ужаса губами. Обо всем отцу Амвросию и поведали, Авраама даже показала рубцы от кнута на обеих руках, хотела было и на спине показать, да священник, поспешно перекрестясь, замахал руками:

– Верю, чадо, верю!

Поначалу отец Амвросий намеревался пустить по следам злодеев погоню, но, по здравому размышленью, раздумал – у беглецов сто дорог, а места вокруг незнаемые, куда идти на ночь-то глядя? Да людоеды еще, об этих тварюгах тоже забывать не следовало. И еще мясо нужно было солить – забот хватало.

О произошедшем долго судачили казаки – ничего ведь не скроешь! Ругали «воров», жалели девчонок, особенно – Аврааму, ей ведь больше всего досталось. Рыженькая, впрочем, не печалилась – ее воздыхатель и, верно, будущий жених, светлобородый кормщик Кольша Огнев после всего случившегося разве что на руках не носил свою пассию. А та и рада была, а как же! Гуляли с кормщиком бережком, по кусточкам тискались.

– Коленька, а ты меня правда-правда любишь?

– Конечно, люблю! Больше жизни самой.

– Это хорошо…

– А ты, Авраамушка? Ты меня любишь?

– Ой… не знаю, наверное…

– Душа моя вся тобой полна, люба! Еще раз скажу, не поленюся – коли пойдешь за меня, все для тебя сделаю! Жить, как царица, будешь.

– Не врешь?

– Да что ты! Христом-Богом клянусь. Хочешь, перекрещусь?

– Поцелуй лучше… Да осторожней руками-то – спина болит еще.

– Ах, ты же моя любушка!

На Настену тоже косились, показывали пальцами – вон, мол, она! Из лука остяцкого самому главному злыдню засадила стрелу в шею. Молоде-ец! Токмо… бедовая жена из такой оторвы выйдет! Ох, атаман, атаман… Тут уж теперь и не скажешь, кто в семейке – коли сложится – за главного будет?

Ивану снились карие, с золотой поволокой, глаза, милое лицо с тонкими и, кажется, уже такими родными чертами, каштановые, словно ветки дуба, волосы со светлыми, падающими на лоб прядями… Тонкий стан, нежная, золотистая кожа, ах… когда же доведется эту кожу погладить, почувствовать нежное шелковисто тепло? Когда? Когда же?

– Атамане, поднимайся скорей! Вогулич наш следы в лесу видел.

– Следы? – еще до конца не проснувшись, Еремеев оторвал голову от брошенного на лапник армячка, непонимающе глядя на верного оруженосца Якима.

Спали казаки в шалашах – не ленились, рубили на ночь пушистые еловые ветви – долго ли?

– Что за следы? Какие?

– Да он сейчас сам расскажет, позвать?

– Не надо, – атаман поспешно нахлобучил шапку. – Сам выйду к костерку. Костер-то горит, чай, еще.

– Гори-ит.

Еще стоял тот самый ранний предрассветный час, когда солнце уже окрашивало золотисто-алыми зарницами синее ночное небо, дневные птицы еще не начинали петь, а ночные уже угомонились, и оттого кругом стояла столь глубокая, до звона в ушах, тишь, что казалось, крикнешь – и за сотню верст услышат.

На небольшой, расчищенной от снега полянке неярко горел костер, как говорили казаки – шаял. Теплились красным уголья, пахло остатками вчерашней каши – ее-то с удовольствием и наяривал прямо из котелка сидевший у костерка Маюни в какой-то куцей, с бисером, безрукавке из тонкой выделанной оленьей кожи. Сброшенная малица лежала тут же, рядом, где и бубен, и – в небольшом саадаке – меткий, со стрелами, лук. Новый. Старый-то остяк подарил Насте.

Ишь ты, тоже еще… покривил губы Иван. От горшка два вершка, а туда же – к девкам. С Настеной-то они спелись, правда так, как брат с сестрой. Что ж, пусть…

Присев к костру, атаман погладил шрам и протянул руки к шающим углям:

– Яким сказал, ты какие-то следы видал?

– Видал, да-а. Покажу, идем.

– Так ведь темень же! Ночь, – усмехнулся Еремеев. – Что и увидим-то?

– Увидим, – поднимаясь на ноги, подросток потянулся к малице да, подумав, махнул рукой – тепло вроде.

И в самом деле – тепло, – спускаясь следом за парнем к реке, с удивлением отметил для себя Иван. Ну, не так, как летом… но примерно как в апреле. Это перед Рождеством-то! В Сибирской земле!

– Господи! – оказавшись у неширокой речки, атаман все же не смог сдержать удивленного возгласа.

Еще бы! Речка-то оказалась без льда – чистая! Черная вода, выгибаясь излучиной, текла за крутой, густо поросший соснами холм, над рекою белесо светилось небо. И правда, не так уж и темно, не так уж…

– Ну, и где тут следы? – негромко поинтересовался Иван.

Маюни приложил палец к губам:

– Тсс! Менквы, словно зверь дикий, чуткие, а по реке звуки далеко идут, да-а. А следы, атаман, вот. Нюхай!

Пожав плечами, Иван принюхался… черт! И как сразу-то не почуял. Дерьмом шмонит так, что хоть нос затыкай!

– Тут, невдалеке, испражнялись менквы, – обстоятельно пояснил проводник. – Запах сильный идет. Недавно они ту были, да-а.

– С чего ты взял, что это менквы?

– Больше некому. Людей здесь столь много нет. А звери… зверей мы бы так не почуяли бы.

– Хорошо, – подумав, атаман согласно кивнул. – Сейчас рассветет – глянем, что там за отхожее место.

Лучше бы не глядели!!!

Едва начало светать, так, что уже можно было рассмотреть хоть что-то, Еремеев и Маюни осторожно зашагали на запах. Пробирались вдоль реки ивами, по-зимнему голыми, но Иван ничуть не удивился бы, если бы вдруг увидел на них и листья. А вот почки-то набухли, ага! Сильная, сильная оттепель.

– Вон там, чуть повыше…

– Не свалиться бы невзначай… Ой!!!

Иван все же не удержался, поскользнулся на какой-то мерзости, да кубарем скатился в заросший густыми кустами малины овраг, охнул, протянул руку… И к ужасу своему, уперся ладонью в обглоданное, с комками запекшейся крови, тело! Конечно же без головы… голова валялась рядом – тоже обглоданная и разбитая, видимо, гнусные людоеды доставали, высасывали мозг.

– Что же, они их – сырыми… Огня не ведают?

– Ведают. Только разжигать не умеют, да-а. В стойбищах своих специально огонь поддерживают, сухими сучьями кормят. А ежели вдруг погаснет – виновного тут же съедят.

– Какие милые человецы…

Ивана едва не вырвало – до чего стало мерзко от всей этой вони, от крови, от вида по-звериному растерзанных тел. Именно так – тел, их тут оказалось несколько… почти все казаки. Или даже все.

– Афони среди сожранных нету, – уже позже, после детального осмотра, сообщил верный Яким. – Там в кафтанах все. Одни клочья, оно конечно, остались, а черного-то подрясника да сермяги нигде не видать.

– Ах, казаки, казаки… – Еремеев тряхнул головой – на виске сильно заныл шрам. – Уготовила вам судьба смерть лютую, жуткую… Ничего! – В светлых глазах атамана блеснула грозовая ярость. – Ничего! Нагоним людоедов, перебьем всех – этакую погань жалеть нечего! К тому же… может, Афоне бежать удалось? Коли всех сожрали, а его – нет.

Рейдовых казаков – как гордо именовался отрядец – воодушевлять нужды не имелось, все прекрасно себе представляли, с кем связались, видели обглоданные тела друзей, в глазах воинов читалась суровая решимость убивать! Убивать всех людоедов, без сожаления.

В поход выступили тотчас же, как только погребли останки несчастных своих сотоварищей, с этим управились быстро, и дальше шагали без остановок, не до привалов было, да и желание имелось лишь одно – догнать.

Шли кедровым лесом, затем свернули к реке, потом вновь вернулись к лесу, на этот раз – сосновому, затем взобрались на пологий холм – хороший оказался тягун, уж пришлось попотеть, тем более с пищалями-то. Меж холмами, вниз, вдоль реки, тянулась узеньким языком свободная от снега долина, исходившая от солнца дрожащим белесым паром. Посреди долины, у небольшой заводи, связанной с рекой широкой, заросшей густыми камышами, протокой, виднелись какие-то странные фигуры в количестве десятков четырех особей, мало напоминающих человеческие.

– Менквы, – тревожным шепотом предупредил Маюни.

Атаман вскинул к глазам подзорную трубу, глянул… и ахнул! Людоеды менквы оказались приземистыми, и, по всей видимости, очень сильными людьми… все же – людьми! – сутулыми, с несуразно длинными руками и корявыми пальцами, с мощными кривыми ногами, с приплюснутыми черепами. Но самое главное – это были их лица: совершенно зверообразные, злобные, с низким лбом, массивными надбровными дугами и красными, пышущими адским огнем глазками пожирателей человеческого мяса!

Меж собой людоеды держались недружно – собачились, дрались не пойми из-за чего, а вот один подозвал к себе, судя по грудям – женщину, такую же уродливую и кривоногую самку, сорвав с «девы» набедренную повязку из шкур, поставил на четвереньки, с похабным воем пристроил чресла…

– Тьфу ты, господи, мерзость какая! – выругался Иван. – Что-то я Афони не вижу.

– Они его могут в охотничьей яме держать, – подсказал Маюни. – Той, что на оленей готовили или даже на товлынга. Мяса у менквов нынче много было – сытые. Потому пленников всех еще не скушали, да-а.

– Приготовиться, – атаман шепотом отдал приказ и протянул руку за пищалью. – Рогатины – в первых рядах. За ними – лучники, потом – пищали. С двух сторон обхватим, ударим сообща по моему выстрелу.

– Рогатины вряд ли надо, да-а, – тихо промолвил проводник. – Дедушка мой говорил – менквы сильны и свирепы, обычному человеку с ними не сладить.

– Ничего, мы сладим…

Убрав подзорную трубу, Еремеев зло усмехнулся, но, подумав, все же рогатины решил убрать – даже если и не принимать во внимание предупреждение Маюни, людоеды даже издали казались сильными, куда сильнее обычного человека. Разве что бугаинушка Михейко Ослоп с ними мог бы поспорить – так тот сейчас зализывал раны дома, в острожке.

Как и приказал атаман, казаки спустились в долину двумя отрядами, быстро и незаметно окружив ничего не подозревающих менквов – ветер-то как раз дул от них, принося нестерпимую вонь и застарелый запах крови.

– Ну, что ж, погань… пришла пора!

Прячась за кустами, Иван прицелился в того самого похотливца, ныне уже успевшего сделать все свои дела и что-то довольно рычавшего, и плавно потянул спусковой крючок. Скрипнула пружинка, колесико ударило насечками по кремню, вспыхнул по полочке затравочный порох…

Бабах!!!

Плеснув по сторонам красным мозгом – или что там у этой сволочи заместо мозгов? – менкв с пробитой башкой полетел наземь.

Тут же ударили залпы, отправив на тот свет еще с дюжину людоедов, как мужского, так и женского пола. Менквы, озадаченно крутя головами и громко мыча, наконец, обнаружили второй отряд – видать, кто-то из казаков неосторожно высунулся из-за деревьев. Да и что теперь было скрываться-то?

Снова залп… А вот засвистели стрелы.

Людоеды даже не попытались ускользнуть, увернуться – похватав камни, тупо бросились на отряд, понеслись, весьма быстро понеслись, несмотря на неуклюжесть и кривые ноги. Кто-то из менквов завыл, на бегу ударяя себя в грудь могучими кулаками:

– Уау-у-у!!! Уау-у-у-у!!!

Часть сволочей – кого не поразили стрелы – все ж таки прорвались, успели до залпа. Дикари набросились на казаков, вырывая незаряженные пищали, сбивали всей массой наземь, крушили камнями головы, рвали, впивались в горло и с наслаждением пили свежую кровь!

– Не подпускайте их близко! – что есть мочи закричал атаман. – Стреляйте! Стреляйте же, ну!

Выстрелов что-то не слышалось – то ли казаки засадного отрядца опасались попасть в своих, то ли еще не перезарядили пищали… то ли некому уже было стрелять.

– На помощь! – обернувшись, приказал Иван.

Прихватив заряженные пищали, казаки побежали к рощице – там, где скрывался второй отряд. Кое-кто, несмотря на строгий приказ атамана, схватился за сабли… оказавшиеся пустыми игрушками против сильных и свирепых дикарей. Даже с отрубленными пальцами, с перерубленными руками, даже уже поверженные, людоеды, ненасытные в своей остервенелой лютости и злобе, все равно старались схватить казаков, прошибить череп, дотянуться до горла, убить…

Жуткий вой стоял над долиной:

– Уау-у-у! Уау-у-у! У-у-у-у!

И только четкий приказ атамана прекратил его на раз:

– Заряжай! Целься… Огонь!

Ахнул залп. За ним – еще один, а между залпами еще метко били лучники. Тем более что противник тупо лез на рожон, как видно, надеясь на свою нахрапистость и силу. Зря надеялись… против пуль-то.

– Огонь! Лучники – во-он в тех бейте!

Стоило признать, враги оказались весьма опасны – могучие, не знающие жалости дикари, презирающие смерть и совсем не боящиеся пищалей. Разве что гром выстрелов их немного смущал – но перли людоеды безостановочно, не глядя, лезли прямо на стволы. Тут и целиться было не надо, успеть бы, под прикрытием лучников, зарядить…

– Огонь! Огонь! Огонь!

Лучше всех пригодилась легкая аркебуза веселого немецкого ландскнехта Ганса Штраубе – заряжалась она легко, быстро, да и сам герр Штраубе был весьма ловкий солдат – но и он только успевал поворачиваться, стрелять… Лично пристрелил около десятка врагов, а то и больше, а вот раненых добивать отказался, сказал, что «солдатская честь» не позволяет.

– Нет, их надо добить! Всех, – после окончания битвы резко бросил Маюни. – Иначе менквы вернутся. Так дедушка говорил, а уж его словам можно верить, да-а.

– Добьем, – Иван потрогал противно занывший шрам и скривился. – Обязательно добьем, а покуда поищем Афоню. Ты, парень, про какую-то охотничью яму говорил?

– Менквы ее должны бы вырыть, да-а. Обязательно – на звериной тропе.

Там яму и обнаружили, на узкой, ведущей к водопою звериной тропинке. Довольно ловко замаскированная – значит, далеко не во всем менквы были такими уж непроходимо тупыми – ловушка оказалась незаметной; казаки долго переговаривались, искали, пока, наконец, не услышали донесшийся из-под земли слабый крик.

Там, расчистив ямищу от прутьев, листьев и дерна, наконец, обнаружили Афоню. Исхудавшего, истерзанного, но живого.

– Вытаскивайте его живее! Что глазами пилькаешь, Афоня? Это же мы. Не узнал? Ох ты, бедолага.

– Братцы! Спаси Господи… вы-и! Вы!

Освобожденный из ужасного плена подросток повалился наземь и зарыдал от счастья:

– Ой, братцы… козаче… Атамане! Явились… явились… а я уж так-то вас ждал, молился… и вот… Не чаял уже и спастись, думал, со дня на день сожрут, ага. Ох, спаси Господи!

Как выяснилось чуть позже, дикари не сожрали отрока вовсе не потому, что всегда были сытыми, просто парень все время читал нараспев молитвы – а менквы слушали, и им, похоже, нравилось, поскольку, когда Афоня замолкал, кто-то из диких людей тут же таскал его за ухо и что-то мычал: мол, пой, паря, покуда жив!

– Едва ухо не оторвали, спаси, Господи, и помилуй.

На ночь глядя решили в обратный путь не идти, все же места кругом были незнаемые, даже Маюни терялся, да и сам тут ничего толком не знал, а только слыхал кое-что когда-то от своего покойного дедушки-шамана. Но и разбивать лагерь на месте битвы – боже упаси! Своих убитых похоронили, а закопать людоедов уже не оставалось ни сил, ни желания.

Посовещавшись, решили отойти к реке, точнее сказать, к протоке, связывающей реку с небольшим круглым озерком, вокруг которого во множестве рвались к небу стройные, с янтарными смолистыми стволами, сосны.

Вечерело. Светло кругом было, хорошо – спокойно, красиво и благостно. Да и на удивленье – водичка в озере оказалась на диво теплой, так что вполне можно было выкупаться, смыть пот брани да кровь, что казаки во главе со своим атаманом с большим удовольствием и проделали, оглашая округу довольными криками.

– Ой ты, господи боже мой! Вот это теплынище. У нас в Чердыне не кажное лето такая водичка.

– Вот так зима, козаче! Вот так оттепель – теплее лета, что ль?

– Выходит, теплее.

– Так и вогулич наш про теплынь говорил, про вечное лето.

– Не обманул!

– Знать, и про идола златого – не обманул тоже! Есть он тут, идол-то!

– Ох, братцы, забогатеем скоро! Домой вернемся – чистые бояре будем.

– Гляди-ко, боярин какой выискался! С немытым-то рылом да в калашный ряд.

Один Маюни не купался, не хотел обижать духов воды. Просто сидел на бережку, смотрел не пойми куда, да время от времени поглаживал привешенный к поясу бубен. Дедов.

Удивительно, но озеро оказалось не таким уж и рыбным, в протоке и на реке клевало куда лучше – казаки живо натаскали карасей, щук, налимов, наварили ушицы, напекли на угольях. Еще бы соли побольше, да хлебушка – и совсем было бы хорошо.

– Одначе тут жито родиться должно бы, – заметил кто-то из казаков. – Коль такое тепло. Лето красное!

Вскоре вернулись охотники – запромыслили молодого кабанчика, тут же освежевали, зажарили, сколько смогли, а полтуши оставили на бережку, на большом плоском камне, прикрыв от мух листьями папоротников и осокою.

Все радовались, один Маюни ходил, как тень, хмурился – не нравился ему почему-то сей берег, и озеро тоже не нравилось.

Даже сам атаман заметил, что с парнем что-то неладное, взял за локоть, заглянув в глаза:

– Ты что такой смурной-то?

Отрок погладил бубен, хмыкнул:

– Да так. Сам не знаю, да-а. Чувствую что-то такое, а что?

– Да-а, – протяжно засмеялся Еремеев. – И что же тебе тут не по нраву пришлось? Сосны какие высоченные, озеро, теплынь! Или… – атаман вдруг стал серьезен. – Людоеды где-то здесь бродят? Эти твои… менквы…

– Вот именно, что не бродят! – сверкнув глазами, буркнул остяк. – И не бродили, ничего после себя не оставили – знать, и не было их здесь, да-а. А такое славное место они бы не должны пропустить были, заночевали бы непременно. Однако вот не пошли. Испугались кого?

– Так нас же и испугались! – Иван потрепал парня по плечу. – Ой, паря, паря. Отдохнуть бы тебе, выкупаться.

– И рыба, – упрямо набычился Маюни. – Она-то почему ушла? Кого испугалась?

Атаман ничего не ответил, ушел к костру, где уже зачиналась веселая песня. Вот ведь чертов остяк! Все настроение испортил. И то ему не так, и это не эдак. Еще Афоня Прости Господи тоже такой же ходил, потерянный. Ну, тот-то хоть понятно…

пели казаки.

Хорошая была песня, веселая, правда, с грустным концом – казаки про то знали и до конца не пели, чтоб атамана своего не расстраивать. А то ведь там:

Зачем такие песни петь? Что, веселее ничего нету?

– А давайте-ка, братцы, плясовую!

Грянули и плясовую, хорошо пели, радостно, а, как совсем стемнело, полегли спать – не на бережку, а в сосняке. Так атаман приказал, а ему – нашептал Маюни. Вот ведь упертый, не отставал – мол, нехорошее это озеро. Что-то такое чувствовал.

В другое время Еремеев бы отмахнулся от всех этих бабьих предчувствий, да только не сейчас – слишком уж все было вокруг необычно. Тепло это непонятное – в начале-то зимы! В Сибири! Менквы… ох, и сволочи…

– Ладно, уговорил, парень!

Почесав шрам, Иван все же сделал, как просил остяк, – приказал ночевать подальше от озера, да выставить караулы по всему сосняку, у полянки, где и спали, подложив под себя армячки – только для того они тут и сгодились, ходить не будешь – жарко, живо потом изойдешь.

Атаман уснул лишь к утру, а до того все ворочался, думал. Раз тепло, раз Обь-река ото льда свободна – тогда зачем и зимовать-то? Дотащить струги бережком, туда, где уже льда нету – да и плыть себе за златым идолом! Чем быстрее – тем лучше. Чего зря в острожке сидеть, соль да порох тратить?

С озера вдруг донесся какой-то плеск, вода забурлила… потом все стихло, и Еремеев, наконец, забылся в коротком сне.

Никакие нехорошие предчувствия, слава богу, не оправдались – ночь прошла спокойно, никто спящих не потревожил. Утром светило солнышко, и казаки вновь потянулись к озеру – разложили костер, жарили вчерашнюю рыбу. Кто-то вдруг вспомнил про мясо – на бережку вчера оставляли, на плоском камне.

Оставляли. А мяса-то не было! Вся половина туши исчезла.

– Может, зверь какой украл? – гадали казаки. – Или караульщики ночью съели?

Силантий Андреев махнул рукой:

– Да съели и съели, козаче! И ладно, и на здоровьице. Что у нас, рыбы мало? А кабанчика, даст бог, еще запромыслим.

Атаману о пропаже не докладывали – неча тревожить по всякой мелочи. Поели, помолились, да, прежде чем пуститься в обратный путь, выкупаться решили. Онисим, молодой казак, разбежался, да, подняв тучу брызг, первым сиганул в воду. У самого-то берега, где песочек, мелко было, а в десятке шагов самая глубина начиналась. Онисим добре плавал, как рыба, туда и поплыл… да не выплыл! Просто нырнул и не вынырнул – пропал.

То первым Афоня заметил – он-то плавать не умел: на мели, на песочке барахтался, да за другими казаками наблюдал завистливо – вот бы так, как они, научиться! Бросился бы, как все, в воду, пару раз озеро переплыл – туда-обратно – то-то бы потом хвастал! Может, попросить Онисима, чтоб научил? Прям сейчас вот и попросить – чего ждать-то?

Встав на ноги, юноша замахал худыми руками:

– Эй, Онисим, Онисим! Господи… эй, эй! А где Онисим-то?

– Да, кажись, к тому берегу поплыл.

– Да где же там?

А не было Онисима нигде! Лишь на середине озера вода как-то нехорошо забурлила. Красным.

– А не кровь ли то, козаче?! Ониси-и-им! Эй, Онисим!

Вскипела вода. И – словно на зов – выскочила на поверхность кожистая, покрытая зеленой слизью голова, с длинной клыкастой пастью и маленькими злобными глазками! Под головой угадывалась длинная шея и туловище с короткими хвостом и ластами, как у морских котиков. Похоже на ящерицу, только раз в двадцать поболе – с пол-амбара точно!

Злобно взглянув на казаков, чудовище открыло пасть…

– Спасайся кто может, братцы!

Преследуемые ужасным ящером купальщики вмиг бросились к берегу, и, видя такое дело, Иван живо послал людей за пищалями – да караульные, услыхав шум, уже бежали, уже готовы были к выстрелу.

Слава богу, на мели ластоногое чудовище оказалось вовсе не таким проворным, как в глубине – никого схватить не успело, но на берег вылезло – отвратительное в своей склизкой мерзости и явном желании кого-то сожрать.

Атаман поджидал клыкастую озерную сволочь со всем спокойствием, хорохорился, показывая своим воинам достойный пример – мол, и не таких чертей видывали!

Вблизи-то не такой уж и огромной оказалась зверюга – туловище сажени в две с половиной – две, и в три сажени – шея. Вытянутая голова с оскаленной пастью, ласты…

– Целься!.. Огонь!

Водяную тварь завалили с первого залпа – тремя выстрелами – прямо на песке та и издохла, издав напоследок какое-то утробное шипение. Покрытая слизью голова с глухим стуком упала на камень, мертвые глаза подернулись пленкой…

– Ну, вот, – подойдя ближе, Иван наступил поверженному чудищу на хвост. – Не так уж и страшен зверь оказался. Бабах – и нету.

Казаки с любопытством обступили зверюгу.

– Дьячок наш, в Чердыни, как-то про коркодила-зверя рассказывал. Дак похож!

– У коркодила-от, грят, шеи-то совсем нету! А у этого – эвон!

– Дак это, может, какой другой коркодил.

– Интересно, мясо-то это есть можно? Туша-то немаленькая.

– Ой, спаси Господи, такую есть! – со страхом перекрестился Афоня. – Эта страхолюдина Онисима нашего сожрала, не подавилась.

– Ой! Да ведь и кабанчика-то, верно, она и украла, братцы! Вот ведь морда.

– А, может, в озере-то она не одна живаху? – глянув на успокоившуюся водную гладь, послушник опасливо попятился.

Следом за ним отошли от берега и казаки – кто его знает, кто там на дне? Может, такая же тварь, а, может, еще и поболе!

Иван все же послал казаков по бережку пробежаться – мало ли Онисим уцелел, выбрался. Нет, тщетно. Куда там – уцелел! Видать, утащила зверюга несчастного в свою нору, да вынырнула за другой добычей – вот жадность-то и сгубила!

Убедившись, что поиски не дали результата, атаман приказал собираться в обратный путь. На пригорке под высокими соснами сладили крест – в память о погибшем товарище, а злобную тварь так и оставили гнить не бережку, даже не освежевали – только плюнули, пнули да поругались:

– У, сволочина мерзкая!

– Озерный дракон!

– Да на дракона-то не особо тянет.

Один только ландскнехт Ганс Штраубе замешкался у туши, в нескольких местах взрезал кинжалом кожу… Потом догнал всех:

– Доннерветтер, господин капитан! Хорошо, что из мушкетов… из пищалей палили. Аркебузная-то пуля вряд ли сего коркодила взяла б. Разве только в глаз ежели…