Осень 1584 г. П-ов Ямал

Едва успели спрятаться! Над головами притаившихся путников, один за другим, пронеслись три дракона с сидящими на холках всадниками в масках из человеческих черепов.

– Колдуны, – прошептал атаман. – А ведь туда, в селение полетели.

Лежащий рядом немец дернулся:

– Что ж – опоздали мы?

– Не знаю пока.

– Низко летят, – подал голос Енко. – Сами от кого-то таятся. Зачем?

– Как зачем? На наших хотят напасть!

Колдун покачал головой:

– Втроем бы тогда не явились, воинов бы взяли с собой – пусть и пеших. А никаких воинов я не чувствую. Пока одни колдуны… наверное, как и мы – в дозоре.

– И что делать будем? – поднял глаза Иван.

– Да ничего. Пойдем, как и шли. А, как селенье покажется, затаимся в кустах, посмотрим…

– То верно, – одобрительно кивнул атаман. – Пошли, чего разлеглись-то?

Хлопая кожистыми крыльями, драконы приземлились на небольшой поляне, к востоку от заброшенного селения.

– Ждать здесь, – спешившись, приказал один из всадников. – Иттвар, присмотришь.

– Слушаюсь, великий господин.

Иттвар – высокий, мускулистый, с грубыми руками воина – почтительно поклонился двум колдунам и, когда те скрылись из виду, с видимым облегчением снял маску. Великий Хасх-веря и великий Нгар Сэвтя из далекого Яранверга. Как вернуться, не перепутать бы, кто есть кто – обидятся. А вот еще вопрос, коли вместе придут – кого первого поприветствовать? Нгар Сэвтя, конечно, в этой паре за главного, колдовская же сила уважаемого Хасх-веря куда как тусклее. Однако Нгар Сэвтя – об этом все знали – деревенщина, к тому же – лишь недавно вышедший из опалы, а вот Хасх-веря – столичный, свой. Правда и ему Великий Седэй не очень-то доверял, что-то он там такое мутил с какой-то ведьмой. Конечно, обо всем этом вроде и не положено знать обычному воину, только вот Иттвар был воином не простым, а особо приближенным к Седэю. Так его там и звали – верный страж, потому и с этими двумя послали, чтоб приглядел, заклятья на голову наложили, чтоб мысли не прочли… Однако колдуны уже, верно, обо всем догадались… не нуеровы же хвосты! Эх… кого же первого поприветствовать-то? Вот ведь задача! Не из простых, да. Поклонишься первым одному – другой обиду затаит, а вдруг да к нему потом Великого Седэя благоволенье выйдет? Ох, не просто при колдунах великих служить, тут и ум нужен, и чутье, и смекалка. Что же, однако, придумать-то? Ага… лучше вот веток наломать да то место – широкое, – что промеж двух осин, сузить! Чтоб только одному пройти… И тогда – кто уж первый!

Довольный собственной смекалкой, Иттвар привязал драконов к старой сосне и тут же принялся за работу – колдуны тут долго находиться не собирались, нужно было успеть.

– Ты обратил внимание, уважаемый Хасх-веря, насколько опытен и хитер наш провожатый? Кстати, я не могу даже мысли его прочитать!

– Напрасно, любезный друг мой, стараешься! – Хасх-веря, несколько сутулясь, протянул руку к маске – давно бы ее снять, да нельзя, не положено, снимешь, а вдруг этот потом донесет?

– Думаешь, он соглядатай?

– Тут и думать нечего, друг мой! Мы же с тобой в голове его не смогли покопаться…

– Я так особо и не старался…

– И я… вообще, я о страже нашем так просто спросил, для разговора.

Оба знали, что врут. И оба врали. Так было положено, и нечего тут говорить.

Однако, когда впереди показался – точнее, почувствовался – оберег, настороженный на крови спинокрыла, – колдуны замедлили шаг, а чуть погодя и вообще остановились, поглядели на заросший малиною холм – именно оттуда тянуло заклятьем и кровью. И пришла пора поговорить о делах… вот как раз теперь и пришла.

– Без обид, славный друг мой Хасх-веря? – первым произнес осанистый Нгар Сэвтя.

Напарник важно кивнул:

– Без обид. Что хочешь спросить – спрашивай, мой мозг – твой мозг, а мысли мои – твои мысли.

– О той молодой ведьме, что нам приказано доставить на Великий Седэй… Правда, что ты знал ее раньше?

– Знал, – спокойно кивнул сутулый столичный колдун. – Я бывал раньше здесь, в Яхаиваре, на празднике песен. Заметил способную девочку…

– Молодец!.. Рад, что ты открыт мне, – поспешно добавил Нгар Сэвтя, проникнувшись чужими воспоминаниями… такими чувственными, необычными, пряными…

Запахи изысканных яств… музыка… барабаны, флейта… танцующие обнаженные девушки… и среди них – одна…

– Чувствую, ты вступил с ней в связь, любезнейший друг мой. Не в ту, что вступают меж собой мужчина и женщина… Дева ответила тебе?

– Да. Но далеко не сразу. Довольно много времени прошло, но как-то в дозоре над селеньем бледнолицых демонов, я вдруг почувствовал ее зов, ее просьбу… и еще вдруг ощутил старое-старое колдовство…

– Та самая старуха, о которой говорили на Великом Седэе?

– Мы ее тоже должны доставить…

– Но… дракон может взять только двоих. Кто будет лишним?

– Ты сам знаешь, мой друг.

– Несчастный Иттвар. Он слишком много знает.

– Не дело простолюдина слишком много знать – смертельно опасно!

– Полностью согласен с тобой, мой дорогой друг! Так ты откликнулся на просьбу молодой… ой, ой… вижу! Странные огромные челны… трехроги… орды тупоголовых менквов… Осмелюсь спросить – ты это сделал на свой страх и риск, уважаемый Хасх-веря?

– Ты ж видишь… Иначе бы давно заседал бы в Седэе.

– И я… Что ж! Пусть великий Нга-хородонг пошлет нам обоим удачу в этом деле, она нам так нужна!

Митаюки-нэ ждала посланцев так, как, верно, еще никого в своей жизни не ждала. То, что кто-то из колдунов явится в брошенный Яхаивар, она догадывалась, знала… только вот не знала, что это будет старый знакомый, который так хорошо помог с казаками… почти помог.

Юная ведьма почувствовала посланцев еще издали, точнее сказать – они сами дали ей знать – от чего Митаюки внезапно ощутила неведомую доселе гордость, еще бы: впервые могущественные властители обратились к ней… к женщине, деве – не к мужчине! Значит, признали, значит, она им нужна! Первая женщина… не считая Нине-пухуця, разумеется. Нет, нет, ей, Митаюки, такой, как у этой ведьмы, судьбы не надобно!

– Напрасно надеешься, девочка, что они поступят с тобою, как с равной! – ни от кого не прячась, Нине-пухуця возникла за спиной юной колдуньи в образе безобразно-грустной старухи с давно не стриженными ногтями и распущенной паклей волос.

Ми вздрогнула – вот ведь, старая! Только про нее вспомнишь – а она уже тут как тут.

– Хм… – Митаюки проворно спряталась за хижину, уводя туда и Нине-пухуця – не надо, чтоб строящие частокол казаки видели их вместе. – О ком это ты, бабушка?

– Ты знаешь, о ком, – нахмурилась старая ведьма. – Они уже здесь, в Яранверге. Если хочешь, могу тебе дать совет.

– Натравить казаков на посланцев Великого Седэя?! – дева дернула плечом. – Это твой совет?

– Не такой уж плохой, девочка! Но… – Нине-пухуця скорбно покачала головой. – Вижу, ты вовсе не собираешься ему последовать. А зря! Тогда прощай… я-то с вами не собираюсь… и ты прекрасно знаешь, почему! Второй раз спасти меня от костра будет явно некому…

– Так ты останешься здесь?

Старуха округлила глаза:

– Что я, совсем обезумела? Они чувствуют меня, будут искать… не найдут сейчас, явятся еще раз – оно мне надо? Уйду в лес, затаюсь меж оберегов – пущай себе ищут… – Нине-пухуця презрительно сплюнула в пыль. – Если найдут! А тебе… удачи тебе, девочка, и помни – ты играешь с огнем!

– Прощай, – обняв старую ведьму, Митаюки шмыгнула носом. – И спасибо за всё. Сказать по правде, я на тебя и сейчас рассчитывала.

– И напрасно! – отвернувшись, старуха махнула рукой. – Придержать казаков пускай тебе посланцы помогут. Попроси, коль не испугаешься.

– Не испугаюсь, бабушка! Попрошу.

– Да хранит тебя Неве-Хеге!

– И тебе удачи!

Так, в общем-то, вполне мирно, без особых претензий друг к другу, простились меж собой две колдуньи, старая, приговоренная когда-то к костру, и молодая, о судьбе которой сейчас можно было лишь только гадать, да и то – без всякого успеха.

Старуха Нине-пухуця невидимой тенью прошмыгнула меж казаков, да скрылась в лесочке, щелкнув по носу любопытного Ноляко, как раз в тех местах пасшегося. Шлемоголов недовольно заквохтал, забил хвостом, пасть оскалил!

– Но-но, я тебе! – поспешно успокоила ящера старая ведьма. – Ишь, вызверился! С хозяином-то твоим мы не враги… правда, и не друзья тоже. Что смотришь? Иди, вон, к трясине, пасись – там много улиток вкусных.

Митаюки-нэ не проводила старуху и взглядом – не до того, нужно было срочно отвести глаза казакам… впрочем, посланцы Великого Седэя оказались не такими уж дурнями, и обо всем позаботились сами – никто из ватажников их не заметил напрочь! Да и пластавшие рыбу девы сир-тя – не дернулись.

А вот Митаюки гостей учуяла, встретила заранее заготовленной улыбкой:

– Добрый путь!

– Это тебе добрый путь, дева, – сутулясь, отозвался Хасх-веря… старый друг… или – бывший друг? То нынче только одни боги и знают. Но, тем не менее, Митаюки-нэ в свою счастливую судьбу верила.

– Ведаешь ли, зачем мы пришли? – спросил второй, поосанистей, повыше, но вроде бы и постарше, лиц обоих колдунов не было видно под масками-черепами.

– Ведаю, мои господа! – хитрая дева поспешно спрятала улыбку.

Впрочем, могла бы и не прятать – колдуны ж!

– Что смеешься-то, дщерь? – обиженно промолвил второй. – Что, мы смешное что-то сказали? Или сами смешны?

– Прошу простить, – Митаюки глубоко поклонилась. – Не удержалась. И прошу помочь… на время моего отъезда…

– Ну и наглая же ты, дева! – покачал головой осанистый спутник сутулого Хасх-веря. – Тебе же еще не разрешили тут, что хочешь, творить. Надеешься, что разрешат?

– Да, мои господа. Надеюсь.

Тут, наконец, в дело вступил старый – или бывший – друг:

– Думаю, ей надо помочь, любезнейший Нгар Сэвтя. Нельзя бледнолицых тут просто так оставлять. Пусть, что делали, то и делают, и никуда пока не уходят…

«…пока Великий Седэй не решит их судьбу», – додумал посланную мысль Нгар Сэвтя, с удовлетворением ощущая, что эта нахальная девка в мозги его и его напарника лезть не смеет. Скорее всего, просто как следует не умеет. Некому было научить.

– Согласен с тобой я, друг мой Хасх-веря. Поможем деве, наложим заклятье.

– Заклятье-то наложено, мои господа! Его поддержать только…

– Поддержим! – посланцы переглянулись. – Старуха здесь была… где?

– В лес ушла, – честно призналась Митаюки. – А куда точно – не знаю.

– От нас ушла? – Нгар Сэвтя погладил пальцами маску.

– От вас. Сказала – делать ей с вами нечего.

– Что ж… – колдуны вновь переглянулись. – Правильно сказала. Однако нам ее по лесам искать несподручно… другие поищут – найдут. Идем, дщерь.

– Так… а заклятье-то?

– Поддержали уже. Ты совсем ничего не чувствуешь, что ли?

Идущий впереди Енко Малныче вдруг остановился и замер, предостерегающе подняв руку:

– Тихо! Живо сюда… и помогите мне, думайте о… о том, о чем травояды думают. О цветах, о вкусной травке…

– Колдуны? – тихо переспросил Иван.

– О них вообще не думайте!

Небольшой отряд замер под старой ракитою, затаился, так, что слышно было, как вдалеке жужжит шмель. Вскоре послышались чьи-то голоса…

Ах, какая вкусная, сочная трава!

…громкое пыхтенье и клекот.

А за этой ракитою – молодые папоротники. Нежные, сочные!

Чей-то вскрик… похоже, что предсмертный. Резкое хлопанье крыльев…

– Всё! Можете уже расслабиться, мои друзья.

Над ракитником, над рябиною и ольхою, над огромными древовидными папоротниками с шумом поднялись, полетели драконы. Не сами по себе – со всадниками, один из которых – с длинными развевающимися волосами, похоже, что женщина.

Атаман повернул голову…

– Потом! – резко бросил колдун. – Пусть улетят…

Сделав круг над поляною – будто кого-то искали, высматривали, но не со всем тщанием, а так, для самоуспокоения – небесные всадники повернули своих крылатых коней в сторону колдовского солнца и быстро скрылись из виду.

– Женщина… – Иван погладил шрам. – Они взяли с собой женщину. Из селения? Поймали в лесу?

– Или она прилетела с ними, – усмехнулся Енко. – Ведьма.

– Да… так тоже может быть.

– Так и есть. И больше о ней не думай. Идем!

Хитрый колдун уклонился от прямого ответа: кто была эта женщина, дева – он прекрасно знал – почувствовал, ощутил, ибо не так и давно уже сталкивался с нею. Митаюки-нэ! Дева себе на уме, коварная… вернее, пытающаяся таковой казаться. Зачем о ней говорить? Может, эта юная интриганка еще и сгодится… если ее не сожгут на костре в славном Дан-Хаяре, судя по промелькнувшей мыслишке – к тому все и шло. Может, стоит предупредить девку? Впрочем, поздно уже. Если такая хитрая – пускай сама выкручивается, небось, должна бы услышать мерзкую мыслишку… а нет, так и нуер с ней, вернее – нуеров хвост.

– Эй, нуеров хвост, – обернувшись, Енко окликнул Дрянную Руку, замешкавшегося у барбарисовых кустов. – Ты что там потерял? Живот прихватило?

– Нет, учитель, не живот, – взволнованно дернув шеей, парнишка показал за кусты рукою. – Там мертвый. Совсем недавно убили… отняли жизнь.

– Чувствую, что недавно, – недовольно пробормотал колдун.

Ишь ты, хвост нуеров, заметил! Учуял… талантливый достался ученичок!

– Это свои его, – подал голос и второй ученик – Ясавэй Северянин. – Учитель! Мы с Нойко бросимся быстрее оленя, глянем?

– Бросился один такой… Ладно, метнитесь! Поглядим на ваши способности… хе-хе… оценим.

Согласно кивнув, Енко Малныче повернулся к ватажникам:

– Пойдем и мы – глянем. Все ж любопытно, за что его?

– Боюсь, любезнейший друг мой Генрих, покойник нам этого уже не скажет, – поправив берет, хмыкнул Штраубе.

– А мы не его будем спрашивать – учеников.

Казаки – Иван, немец да Афоня с Маюни – поспешно зашагали вслед за колдуном… да тут же схватились за сабли, едва не изрубив в куски выпрыгнувшего на тропу шлемоголова!

– Тьфу ты, нечистая сила! Вылетел!

– О, Ноляко! – весело крикнул Енко. – Ну, наконец-то явился… Что-что? Кто-то тебя обидел? Неужели еду отобрал?.. По носу щелкнул?.. Щелкнула? Ай-ай-ай… Знать, на костер старушка не захотела… в отличие от молодой дурочки. Что ж, ла-а-адно!

– Что, что ты там говоришь, друже Енко? – догнал колдуна атаман.

– Да так… просто вслух думаю. Рассуждаю – кто бы мог быть убитый?

Убитый лежал в росшей за кустами траве ничком, раскинув в стороны руки. В левом боку его зияла кровавая рана.

– Кремневым ножом ударили, – облизав губы, пояснил Ясавэй Северянин. – Без всякого колдовства, просто.

– Нет! Немножечко все-таки поколдовали! – сидевший на корточках напротив трупа Нойко вскинул глаза. – Вон как четко все – одним ударом и прямо в сердце попали. Не-ет, без колдовства тут никак не обошлось!

– Умелому воину нести такой удар ничего не стоит!

– От простого воина этот бы защитился, вон, мускулистый какой!

– Хватит! – Енко Малныче пресек начавшийся спор и, внимательно осмотрев убитого, с хитрецой повернулся к Ивану: – Что скажешь, мой любезнейший друг?

– Скажу, что убитый – человек непростой, – атаман склонился над трупом. – Сказать по-нашему – служилый: дворянин или из детей боярских. Кожа на малице тонкая, искусно выделанная… еще и браслет золотой, и жемчуг. Секира вон, рядом, каменная, боевая… Видал я у здешних щеголей и бронзовые, и медные даже. Каменная-то куда надежнее, убойнее! Не из простых, но… не колдун – воин.

– Что воин, а не колдун – то и по мускулам видно, – нахально добавил Нойко. – А вы, господин Иван, все верно сказали, хоть нам и чужой.

– Да, верно, – колдун покивал, почесав бородку. – Воин, но не простой – знатный. Особо приближенный… Верно, провожал прилетевших колдунов. Они его и того…

– Своего же? – удивился Штраубе. – Зачем?

– Думаю, освобождали место… Убитый – не колдун, что его жалеть-то? – Енко Малныче задумчиво скривил губы. – Либо – что вернее – сей бедолага слишком уж много знал. Ну, пошли, что тут стоять-то?

– А это… – покусал губы Афоня. – Хоронить-то его не станем?

Колдун презрительно отмахнулся:

– Некогда. Да и – для воина – слишком уж много чести. Идем!

Путники вышли из зарослей через пару сотен шагов. Вкусно запахло дымком, впереди, за деревьями, показались обгоревшие остовы домов, хижины… И какие-то люди, деловито таскавшие из ближайшей рощицы бревна!

– Смотрите-ка – частокол, да-а! – первым углядел ограду Маюни.

– Частокол? – Иван улыбнулся. – Ну, знать там точно наши! Местные-то никаких частоколов не устраивают, все на колдовство свое поганое надеются.

– Хой, братцы! – воскликнув, Афоня быстро перекрестился. – Чай, не помстилось ли? Там вон, у частокола, не наш ли Матвей Серьга?

– Матвей и есть! – присмотрелся Штраубе. – А рядом с ним – Ухтымка. Да и вон остальные – с бревнами возятся. Эх, казачины!

Атаман тоже присмотрелся, прищурился – он что-то пока не увидел женщин… зато песню услышал:

Шел да шел молодой купец!

Молодой купец, да торговый гость…

– Девы наши поют! – немец качнул головой. – Душевно как выводят.

– Ну, пойдем к нашим, – подумав, распорядился Иван. – Теперь уж скрываться нечего!

Встреча оказалась радостной, еще бы! Атаман обнялся с Матвеем, приветственно кивнул подбежавшим ватажникам, улыбнулся:

– Наконец-то нашли вас, козаче!

– Так вы что… вы что – уже? – недоверчиво смеялся Серьга. – Туда-сюда – обратно! Не Печору-реку смотались, к Строгановым? Аль… – старшой нахмурился. – Аль случилось что?

– Да ничего не случилось, – успокоил Иван. – Подняли мы струг со дна, отправили. Силантий Андреев за старшего.

– Силантий… Как у него нога-то?

– Да срослась, слава богу. Тем паче ему ведь, чай, не ходить – плыть на струге… – атаман потрогал пальцами шрам. – Вечерком соберем круг – обскажу, как было. Ну, и вы мне про все доложите. Покуда же… девы-то наши где?

– Да вон, на посаде, – Матвей показал рукой. – Там чернавки на уху рыбу пластают, а наши за ними присматривают да песни поют – слышишь?

Рассудив здраво, Иван сразу показаться супружнице на глаза не решился – та ведь на сносях была, так, от радости-то нежданной, мало ли что приключится? Послал Маюни – ты, мол, Устинье своей незаметно покажись да шепни… а я уж – потом уж.

Юный остяк закивал, разулыбался – не скрывал радости:

– Все, как сказал, сделаю, да.

Погладил ладонью бубен – да к хижинам. Атаман же с Матвеем Серьгой да Штраубе в дом ушли – поговорить до круга о разном. В храм бывший, а ныне – новый острог, можно сказать – почти что кремль, крепость. Афоня Спаси Господи на дворе остался, да, помолясь, место принялся выбирать – где святой крест ставить.

Остальные ватажники все трудились, правда уже – радостно, с шутками веселыми, прибаутками. Оставшийся за старшого Ухтымка сам же и начал подначивать:

– А ну, навались, робяты, ух ты! Как улиты, ползаете… этак к ночи не кончим.

– Сам ты улита, Ухтымко! Вона, яму-то скривил…

– Да где скривил-то? Это у тебя, Яшка, глаз кривой!

Обойдя частокол, Маюни пошел на звук песни, на девичьи звонкие голоса. Затаился за молодыми березками, за калиною, к осиновому стволу прижался. Постоял немного, послушал, белоцвет высоченный усмотрел, стебель сломал – дудку сделал. Сунул в рот калину ягоду, прицелился – плюх! – угодил зазнобушке своей в шею.

Устинья дернулась, да, не переставая петь, провела ладонью. Пожала плечами – показалось, мол…

Отрок, однако, не унимался – снова ягодку калинуы сорвал, плюнул… в спину девушке угодил, как раз меж лопаток. Обернулась Устинья… тут ей и – в лоб!

А девы все пели, чернавки сир-тя ловко пластали кремневыми ножами рыбу, Устинья же…

Брови нахмурила, плат с головы сняла, сок калиновый со лба стерла… Да – в кусты! Грозно этак, решительно – а ну-ка, кто там еще шутки шуткует?

– Здрав будь, Ус-нэ! – вышел из-за осины Маюни. – Уж и не чаял тебя встретить, да-а.

– Господи… ты!

Обомлела Устинья, за сердце схватилась… Едва не упала – хорошо, остяк вовремя бросился, подхватил, обнял и, холодея в душе, отважно поцеловал в губы!

– Ах ты, миленький мой… Ты как же здесь-то? А наши?

– И наши здесь, да… Атаман, Афоня-шаман, немец… Другие к Строгановым, на стругах ушли, да. А мы вернулись!

– Миленький мой, миленький… живой!

Одетая на Устинье рубаха оказалось столь тонкой, истершейся, что юный остяк вдруг покраснел, ощутив твердеющую под его пальцами грудь… покраснеть-то покраснел, однако не убрал руку, мало того – под рубаху засунул… и так стало сладко! А Ус-нэ тяжело задышала…

– Эй, Устиньюшка-а-а! Ты где? Заплутала!

– Господи… ищут, – отпрянув от парня, девушка быстро перекрестилась. – Здесь я! Сейчас иду… Тихо, тихо ты, скаженный! Нельзя здесь, увидят.

– Слушай, Ус-нэ… ты Настю сюда вызови, да. Скажи, мол, дело есть.

Устинья строго прищурилась:

– Какое это еще у тебя к ней дело?

– Атаман ее видеть хочет. К нему и приведу.

– А что ж он сам-то? Ах, да, понимаю, на сносях Настена-то, волновать почем зря не надо. Ладно! Скажу.

– Ах, милая! – уединившись с Настей в какой-то полуразваленной хижине с остатками крыши и уцелевшим широким ложем, Иван все никак не мог поверить, что наконец-то обнимает жену. – Как ты? Как живот твой?

– Да подобру все, успокойся, любый. Ты записку-то мою читал?

– Читал… Потому и здесь. Ах, умная ты у меня! Дай поцелую…

– Тихо, тихо! Задушишь!

– Значит, говоришь, мор? – любуясь красавицей супругой, тихо промолвил Егоров.

Настя кивнула:

– Был мор, да. Четверо казаков померло, да и мы уж не чаяли выжить. Хорошо – Господь надоумил уйти.

– Однако далеко ж вы убрались!

– Да ведь не хотели так далеко-то. Просто как-то само собой все… В остроге-то как?

– Спокойно все. И никакого мора нету. Мы вон – живые.

Иван хохотнул, поглаживая супругу по волосам и чувствуя, как нарастает желание. Однако, знал – нельзя сейчас… нельзя… Вот, скоро родит супружница, тогда… тогда и наверстаем!

– Значит, теперь и вернуться можно, – прижавшись к мужу, негромко промолвила Настя. – Домой…

– Именно что домой! – атаман тихонько рассмеялся. – В острог наш родной, Троицкий… Струги от Строгановых вернутся – хоромы расширим, хватит уже по углам тереться, пора и пожить боярами!

– Боярам бы и людишек иметь нехудо, издольщиков-крестьян иль хотя бы оброчных. Я уж о том подумывала как-то. Может, местных к нашим землицам привлечь? Мы бы их от колдунов защищали, они бы работали – спокойно бы себе жили да поживали, добра наживали. Мы ведь не кровопийцы какие-нибудь, по семь-то шкур драть не будем, так, помалу возьмем – от всех их доходов – треть!

– Треть!!! – подскочив, ахнул Иван. – Да уж не кровопийцы. Этак у нас людишки-то разбегутся совсем!

– Хорошо – четверть, – Настя задумчиво накрутила на палец локон. – Примучивать особо не будем, да к вере Христовой их приведем, не торопясь, постепенно.

– Ага, постепенно! – снова подскочил атаман. – Ты это попробуй отцу Амвросию сказать, милая!

– Скажем! Срок придет – скажем. Что скажем – то все и делать будут. А кто не захочет… Мхх!

– Ух, и грозная ж ты у меня, люба!

За остававшимися в лесу ватажниками – Сиверовым, Короедовым Семкой и прочими – атаман отправил Маюни. Казаки как раз к вечеру и явились, к кругу. И снова была радость – старые друзья встретились, хлопали по плечам друг дружку, смеялись:

– А вы где?

– А вы как?

– А мы – этак!

Одна Авраамка грустила, всплакнула даже, малышку свою по волосам светлым поглаживая, – все же отправился муж ее, Кольша Огнев, кормщик, вести струги на Печору-реку, а там – и далее.

– Ничо, не плачь, жонка! – поглядывая на крутобедрых девок, утешал ее Михейко Ослоп. – Кольша твой – кормщик опытный, справный. Кого ж другого в этакий путь-то послать?

– Да понимаю…

– К тому же – и вернутся они скоро. Вот, в острог придем – а там и недолго ждать.

– В острог?

Аврааму словно вдруг кто-то дубиной по голове ударил, женщина внезапно сделалась словно бы своя не своя, скулы, как от кислицы свело, побелели очи.

– А зачем нам в острог? – промолвила деревянным голосом дева. – Там мор, лихоманка, там все мы погибнем.

– Да нет там ничего!

– Нет, есть. Я знаю.

Так и не переспорил бугаиншко Авраамку, да и казаков, из тех, что ушли с Матвеем – даже на кругу было не переспорить. Не хотели почему-то в острог возвращаться, уперлись упрямо!

Даже Матвей – и тот:

– Ну, это… вы-то возвращайтесь, а мы здесь… новый острог зачнем, друг к дружке в гости хаживать будем.

– Доннерветтер, какие гости? – с остервенением швырнув в костер хворост, возмутился Штраубе. – Вас же тут колдуны вмиг на швабские колбаски пустят! Драконов нашлют, змей, людоедов. Да вы что, все позабыли, что ли?

И все ж уперлись Матвеевы казаки. Хмуро головами трясли, а глаза у них были какие-то белесые, неживые…

Очень это не понравилось Егорову, очень!

Так, ничего толком не порешав, и разошлись… не сразу, конечно, еще долго сидели у костра, пели песни, плясали – когда перестали обратно звать, ватажники Матвея Серьги вновь сделались прежними, своими.

Колдун Енко Малныче, улучив момент, отозвал атамана в сторонку:

– Мой друг, однако, я здесь сильное заклятье чую!

Иван зло дернул плечом:

– Чует он! Я тоже чую. И еще одной жонки что-то не наблюдаю – Матвейкиной Митаюки. Его самого спрашивал – говорит, мол, в гости к своим пошла, обещала вернуться, как сможет. И этак спокойно говорит – будто жена его за водой отправилась, а не черт-те куда, а глаза – белые-белые.

– Я же и говорю – заклятье, – покусал губу колдун. – А ты, мой друг, меня не слушаешь, о своем думаешь, когда надо – об общем.

– Так я об общем и думаю!

– Ага! Кому говоришь-то?

– Ладно, – атаман устало махнул рукой. – Тявкаться, как собаки, не будем. Афоне скажу – пущай завтра молебен устроит. Ранее в случаях таких – помогало!

– Богов попросить – это правильно, – согласно кивнул Енко. – Я тоже попрошу… и другой ваш шаман, Маюни – пусть попросит. Только побыстрей надо, да! Великий Седэй войско сюда пришлет очень скоро – терпеть чудаков не будут.

– Завтра молебен сладим… – атаман тряхнул головой. – Кто-кто войско пришлет?

– Совет колдунов. Самых сильных!

Вообще-то, хитрый Енко мог бы уйти прямо сейчас, раствориться в лесах, а казаки пущай уж выкручиваются сами. Колдун так бы и сделал бы, коли бы не был так самолюбив и не имел кое-каких далеко идущих планов. Славный Хойнеярг манил его своим почти что столичным блеском! Вернуться! И не так вот, ненадолго, изгоем. Не таиться по углам, а найти готовых на всё людей – не обязательно колдунов, можно и воинов – а такие есть среди тамошней молодежи, коей тупое, цепляющееся за власть старичье давно наступило на горло! Облезлый похотливый тюлень Еркатко, старуха Эрвя-пухуця, да многие… И многие их ненавидят, пока что – тихо. Все потому, что нету достойных вожаков. Но ежели таковой вождь вдруг объявится… Ах! По большому-то счету Великому Седэю все равно, кто будет править в Хойнеярге – старый Еркатко Докромак или молодой Енко Малныче! А даже если и не все равно, если там поддерживают Еркатко, то… можно ведь их и задобрить, и, если надо – надавить без всякого почтения. И вот тогда-то эти презирающие смерти, уверенные в себе бледнолицые демоны очень даже пригодятся! Кстати, у этих демонов имеется весьма действенное оружие – огненный бой, или, как они называют – пищали, тюфяки, пушки. Сильные люди! На худой конец, если что-то пойдет не так, у них же в крепости можно и отсидеться.

Значит, помогать! Быть с бледнолицыми до последнего… до последнего их часа! Достойно сражаться, а ежели вдруг колдуны все же окажутся сильнее – потихоньку уйти… Да! Вот тогда и можно будет, а пока… Пока надо помогать, колдовать, что-то делать. Все же – друзья!

Веселенькая толстушка Анине была невеликого ума дева. Впрочем, зачем девушке лишний ум, когда все остальное имеется – искрящиеся зеленовато-серые глаза, пухленькие румяные щечки, крутые бедра, крепкая и тугая грудь, между прочим, очень даже не маленькая! Не то что у этой непоседы Ябтако! А. мужчинам, между прочим, за что-то подержаться надо… вот за Анине сейчас и держались… все кому не лень, все, кто хотел – Анине никому не отказывала… Потому что боялась дикарей страшно, куда больше, нежели своих колдунов! Да и как их не бояться-то? Глазищи навыкате, носы длинные – клювом, тела бледные, как у демонов из нижнего, подземного мира. Оттуда бледнокожие дикари и пришли, тут и думать нечего. А вдруг, ежели не угодишь, так с собой заберут, под землю? Да сожрут там живьем… и пожирать будут медленно-медленно, долго-долго. Так, что от боли невыносимой, дикой, будешь выть месяц. а то и два, пока совсем не съедят, до последней косточки! Так что лучше уж покориться. Кто сильнее – тот и прав, тем более – дикари почти все – мужчины, а как мужчинам без женщин? Ясно – никак.

Правда, Митаюки-нэ, жена вождя бледнотелых, но вроде бы как своя, учила, чтоб всем-то подряд не отдавались, искали бы себе одного. Да постепенно подчинили бы своей воле… Да-а-а… Если бы еще она, эта воля, была! Может, у кого-то и есть, а вот у нее, Анине, точно – нету. Такой уж уродилась – безвольной, ни в чем потерпеть не могла, ну, разве что только под страхом суровой и неизбежной кары.

Честно сказать, Анине еще и не задумывалась – а кого бы выбрать-то? Ну, глянулся ей один… там еще, в остроге. Здоровущий, крепкий – всем богатырям богатырь, все ходил с огромной дубиной! Вот с таким бы жила без страха, никто бы не тронул, даже Митаюки-нэ – и та бы приказать ничего не посмела. Жаль, уплыл богатырь на большом челне, да многие тогда уплыли, одни молодые парни в остроге остались… и сюда, в Яхаивар, ушли.

Но теперь-то богатырь тот вернулся! Услышали боги тайные мысли пухленькой Анине, и теперь вроде бы и что-то делать бы надо – а что да как – девчонка не знала. Спрашивать же ни у кого не хотела, и не потому, что стеснялась, просто… ну их, задавак этих, смеяться еще будут, да песенки обидные петь. Уж она-то как-нибудь сама разберется… придумать бы только – как. Для начала бы – быть к богатырю поближе, а уж там… там, может, и сладится что.

Вот ведь славно придумала Анине – выходит, не хуже, чем у других, умишко, зря ее менквихой толстопятой в детстве дразнили. На славу, на славу… Теперь – и делать.

Тут уж Анине больше не раздумывала – все равно ничего не придумается, и эта-то мысль, честно сказать, случайно пришла – а, отбросив все свои страхи, отважно пошла к частоколу, к костру, хворосту корявого в охапку набрав. Не много, а так, если вдруг спросят – куда, так ответить – мол, дровишки несу.

И эта мысль тоже девчонке понравилась, Анине даже себя похвалила – хитрая, мол! Подождите-ка, то ли еще будет!

Все бы и хорошо, да вот только одна незадача случилась: девушка с лучшими намерениями к костру, а богатырь, не поглядев – ей навстречу, да мимо, куда-то в лес. С топором пошел, наверное, дубину новую вырубать. Старая прохудилась, что ли? Нет, не может дубина прохудиться – чай, не березовый туес.

Однако что же делать-то? Подумала, подумала дева, да, бросив хворост, пошла следом за богатырем в лес. Только вот замешкалась малость, да заплутала – смеркаться уж начинало, а богатырь-то неизвестно куда пропал. Покричать бы, да побоялась Анине кричать, мало ли, вдруг воины из лесу выскочат, скажет, кому тут кричишь, к кому взываешь? Взмахнут огромными кривыми ножами – они саблями прозываются – да покатится голова с плеч! Жалко голову-то, своя, чай, не чужая.

Пошла было Анине обратно, да заплутала, она и раньше, в родных-то местах, этак вот иногда терялась – но тогда орала, звала, а уж ныне…

Ныне уселась девица на пригорке под толстой кривой сосною, да, спиной к теплой коре прижавшись, заплакала, запричитала – никому-то, мол, не нужна…

Причитала, плакала, потом голову подняла, вдруг видит – глаза чьи-то в лесу сверкнули! Большие такие глаза, желтые! То ли спинокрыл, то ли – куда хуже – волчатник, от стаи отбившийся!

Тут уж реветь некогда, главное – поскорей спрятаться. Вот хоть под корни… кабы на змею только не нарваться, укусит – и все… Оглянулась Анине – а неведомый желтоглазый хищник уже совсем близко подкрался – даже сопение его слышно стало! Видать, к прыжку приготовился, сейчас ка-ак бросится, да ка-ак…

– Ой, мама!!!

Взвизгнув, девчонка проворно юркнула под корни… да так удачно, что провалилась в какую-то глубокую яму, и уже оттуда, из ямы, услышала, как заклекотал, завыл неведомый хищник, забил хвостом оземь – видать, с досады, злился, что ускользнула добыча, ушла.

Ни жива, ни мертва сидела Анине в яме, пока страшный зверь не ушел. Не рычал больше – только вдалеке где-то голос почудился, будто звали кого-то:

– Ноляко, Ноляко…

А ямища-то оказалась глубокой, не вылезти, так бы Анине там и сгнила, обглодали бы подземные демоны ее белые косточки, кабы не почувствовала угодившая в ловушку дева, что яма-то – велика, не яма – пещера целая! И – в паре десятков шагов – вроде как свет… На свет и пошла бедолага, там и наружу выбралась – совсем недалеко от бывшего девичьего дома. Прибежала к своим ни жива, ни мертва, запричитала:

– Ой, девы, чего расскажу! Страсти-то какие! Слушайте.

Верткий и худой Яшка Вервень за все свои, невеликие покуда, года никогда еще не видал такой красивой девы, как юная полоняница Ябтако, стройненькая, пригожая, с глазами – как звезды. Вот как первый раз – там еще, на севере – увидел, так и… Ну, прямо всем хороша дева – и работяща, и красива, и нраву веселого, вот только одно плохо – язычница, ну так эта беда поправимая! Отец Амвросий с удовольствием покрестит, вот только бы крестильное имя придумать, чтоб на старое – Ябтако – было похоже… чтоб красивое было. Скажем… ммм… Яшка задумался, почесал голову, да, так ничего и не придумав, пристал к деловито хлебавшему уху немцу:

– Херр уважаемый Ганс, спросить кой-что можно?

– Спросить? – наемник скосил глаза. – Ну, доннерветтер, попробуй! Только быстрее давай. Некогда тут с тобою косы точить.

– Не косы, уважаемый херр Ганс, а лясы.

– Одна сатана. Так спрашивай же!

– Я вот насчет имени… Не знаешь ли такое, христианское, девичье, чтоб на букву «Яз» зачиналося?

Обстоятельно облизав ложку, Штраубе недоуменно хмыкнул:

– Ну ты и спросил, вертлявый! На «Яз», говоришь? Хм… Ясфирь если только.

– Ясфирь, ага… – запомнил Яшка.

– А еще – Януария.

– Януария? – вот тут молодой казак не поверил. – Так это вроде мужское.

– Так это Януарий – мужское, а Януария – женское, – сплюнув, пояснил немец. – Как Александр и Александра.

– Благодарствую, любезный херр Ганс!

Вскочив на ноги, Яшка Вервень, обогнув «кремль», со всех ног побежал к хижинам, как говорили Матвеевы казаки – «на посад». Вот уж кто по-настоящему не хотел никуда не уходить отсюда – так это Яшка! Зачем? Когда тут так хорошо – красиво, тепло, ветры злые не дуют, а в реках да озерах рыбы полно… а еще здесь – Ябтако, ясноглазая дева. На протяжении всего пути сюда молодой ватажник оказывал деве знаки внимания – то цветок подарит, то туесок ягод.

Поначалу дичившаяся Ябтако постепенно стала в ответ улыбаться, правда, и держала себя строго, наверное, потому, что вдруг ощутила, что небезразлична этому юркому светлоглазому парню, что она теперь не какая-нибудь, а любимая… а в доме-то девичества учили тело свое абы как мужчинам не подставлять! Особенно тому, кому нравишься. Вот и страдал Яшка, ходил кругами, хоть и всех желавших до лакомого куска от Ябтако отогнал. Справился, вот ведь! Хоть и до драк доходило частенько, а с Ферапонтом Заячьи Уши едва до рубки сабельной не дошло. Хорошо, Ухтымко вовремя подскочил, разнял… да не дошло дело до атамана.

Ябтако как раз шла с другими девами, возвращалась с реки, мокроволосая, босая, веселая. Вервень не стал при всех приставать, схоронился в кустах, да потом неспешно пошел сзади, выждал момент – ухватил за руку:

– Ябтако, милая! Пошли, погуляем, а?

– Гулять? Ой, Яш-ша! – девчонка расхохоталась. – Я, может, спать хочу.

– Так мы недолго, ага? Вона, небо-то какое – закат, красотища. А ты сразу – спать.

– Небо? Закат? – повторила юная пленница.

Она еще не совсем хорошо понимала речь бледнолицых дикарей, хотя и старалась – сама Митаюки-нэ говорила, чтоб язык демонов учили, а уж эту деву умом не обидели боги… и кое-чем еще. Все пленницы Митаюки слушались, все же – своя… и – жена самого главного бледнолицего вождя! Как сейчас оказалось – почти самого главного.

– Ну, пошли, а? – Яшка умоляюще скривился. – Хошь, на колени встану?

– Хочу! – сверкнула глазищами дева.

Вервень, недолго думая, бухнулся в траву. И не зря! Ябтако ласково погладила его по голове, сказала что-то по-своему, а по-русски добавила:

– Вот ведь дурень! Ладно, пошли. Только не долго.

– Не долго, ага…

Ябтако не смогла бы сейчас вспомнить, кто именно лишил ее непорочной девичьей чистоты, был ли то Яш-ша или кто другой – это было вовсе не важно, важно, что этот молодой парень, казак сейчас этак вот смотрит, не отрывая глаз, и делает все, что она, Ябтако-нэ, скажет. И никого к ней не подпускает! Все так, как и учила Митаюки. Привязать к себе!

Девушка усмехнулась: да привязан уже, вон как ластится, словно детеныш спинокрыла к матке. Помучить, что ли, его? Нет, пожалуй, достаточно уже помучился – Митаюки же предупреждала, чтоб не перегибали палку, да и… Да и себя хватит мучить, чего уж!

– Ябтако, а тебе какое имя больше нравится – Ясфирь или Януария?

– Мне мое имя нравится. Оно значит – «тоненькая, как молодая тростинка», или «стройная, как лань».

– Ты такая и есть, – казак нежно погладил девушке руку. – Как тростинка… как лань… Знаешь, Ябтако, я ради тебя… тебя ради…

Он хотел было поцеловать любимую в губы, да та увернулась со смехом, вырвалась, в сторону, к смородиновым кустам, отбежала, обернулась лукаво: мол, ну и что ты встал?

– И в жены меня возьмешь?

– Возьму!!! Вот хоть сейчас прямо!

Теряя разум – голову он давно потерял, – Яшка схватил девушку за руку, притянул к себе, прижал, обнял, жарко целуя в губы. Руки его скользнули под оленью рубашку девы, ощутив нежно-манящую теплоту кожи, твердые косточки позвоночника, лопатки… твердеющую грудь…

– Тихо, тихо!

Закатывая глаза, Ябтако особенно-то не сопротивлялась, зачем? Когда и самой-то так хочется, аж все лоно неугасимым огнем горит!

– Ах, Яш-ша… Яш… Кажется, будто кто-то за нами подглядывает!

– Да кому мы нужны-то… уфф… да и темно… почти…

– Нет… там, за кустами… ах…

Одежку – в траву. Сверху – деву… и сам… И лечь… и обнять, гладить золотистые плечи и грудь, ласкать, целовать почти до смерти, до самого сладкого, и где-то так, иногда, чувствовать пряный запах трав, а над головой – алое закатное небо.

Яшка Вервень проводил любимую почти до самой хижины, дальше не пошел – Ябтако не разрешила, чтоб других дев не смущал, чтоб не завидовали:

– Ступай к своим, Яш-ша. Я уж дальше сама.

Поцеловав девушку на прощание, молодой казак зашагал к частоколу, да на полпути обернулся, помахал рукой.

Немного постояв, Ябтако пошла к хижинам, как вдруг услыхала приближающиеся шаги. И голос… Грубый, насмешливый голос, чужой:

– Так-то ты, Ябтако-нэ-я, проводишь нынче время!

Девушка испуганно обернулась и вздрогнула, увидев закутанную в длинный травяной плащ фигуру, возникшую вдруг в мерцающем свете двух золотистых лун:

– Не может быть!

– Волею великих богов – может!

– Ясавэй, братец!!! Ты жив?!

– Не радуйся, – Ясавэй холодно отстранил кинувшуюся к нему на шею девчонку. – Я знаю – ты полюбила врага! Того, кто принес всем нам кровь и горе. Что смотришь? Или я не прав, Ябтако?

– Прав… – скорбно вздохнула дева. – Ты всегда во всем прав, братец. Ты думаешь, я давно забыла родной Яранверг? Знай же, это не так… просто… с тех пор у меня… всех нас, настала жизнь совсем другая… или вообще – не жизнь… Ясавэй!

– Чего тебе?

– А все-таки ты такой же смешной, как и раньше!

Ябтако тихонько засмеялась, и юный воин вздрогнул – уж чего-чего, а смеха он сейчас никак не ждал.

– А помнишь, мы бегали с тобой к реке? Брызгались, плавали наперегонки? Помнишь, братец Ясавэй? Вижу, что помнишь.

С силой мотнув головой, словно бы отгоняя навязчивые воспоминания, юноша скорбно поджал губы:

– Не обо мне сейчас речь – о тебе. Я смою твой позор, милая сестренка, смою кровью! Тот, кто надругался над твоей честью, не доживет до утра! Молчи! Я – мужчина, ты – женщина, и твое дело – покорно внимать моим словам и делать то, что скажу я. Прощай…

Ясавэй беззвучно исчез, словно растаял, ни одна веточка не шелохнулась.

– Постой!!! – запоздало вскрикнула Ябтако. – Ясавэй! Братец!

Напрасно кричала ясноглазая дева. Напрасно пыталась догнать. Явившийся неизвестно откуда незваный мститель исчез, как и не было.

– Ох. Яш-ша… – девушка задумчиво покусала губы. – Скорей!!! Что там глупышка Анине болтала про какую-то пещеру?

Ябтако буквально выдернула возлюбленного со двора, потащила.

– Что такое? – удивленно моргал казак. – Куда мы бежим-то?

– Прочь отсюда!

– Прочь? Но… почему?

– Потом скажу, сейчас – быстрее…

Вервень, конечно, хотел бы узнать больше, однако девушка выглядела такой взволнованной, что расспрашивать на бегу ватажник не решился – пусть хоть немножко успокоится, придет в себя. О том же, чтоб никуда не ходить, он и не думал – раз Ябтако зовет, значит – надо.

– Вот… прошли…

Девчонка кивнула на заросли и бесстрашно полезла первой.

– Эй, эй! – крикнул вслед Яшка. – Ты куда?

– Давай за мной, да!

Пожав плечами, Вервень нырнул в кусты, проваливаясь в какую-то глубокую яму – не видно было ни черта в темноте! Хоть и сияли в небе две луны, но тут – то густой чернотал, какие-то колючие кусты, верба… Поди, разгляди в сумерках!

– Ябтако! – схватившись за саблю, позвал казак. – Ты где есть-то?

– Здесь, – послышалось за спиною. – Поворачивайся и за мной иди, да.

Свет двух лун почти совсем померк – яма превратилась в обширную подземную полость, пещеру, тянувшуюся… Один бог знает, куда она там тянулась!

– Здесь и пересидим да утра, – усевшись, устало промолвила дева.

Яшка возмущенно дернулся:

– До утра?!

– А тебе что, не нравится? Я же с тобой… Ну, иди-ка сюда… иди же…

Почувствовав на губах соленый вкус поцелуя. Вервень и думать забыл обо всех своих подозрениях, расслабился… Вот она, оказывается, что удумала-то! Ну, хитроумная… Дня-то ей мало!

Ябтако правильно рассудила – Ясавэй поклялся убить ее «обидчика» до утра… А если до утра не убьет, тогда… тогда видно будет! Тогда и про братца узнать легче – с кем да почему здесь – надавить, договориться. А пока – пусть ярость пройдет, уляжется, а утром уж настанет время для спокойного разговора.

Конечно, если бы вместо Яш-ши был кто другой, кто бы силой… Ябтако бы не думала, не рассуждала – сбежала бы вместе с братом, да думала бы, как отомстить врагам. С другой стороны – и так уже мстить начали – все девы сир-тя! Скоро – совсем скоро! – бледнолицые демоны перестанут быть дикарями, утратят весь свой воинственный пыл, станут покорными… своими. О том говорила Митаюки-нэ, и Ябтако ей верила, как верили и другие пленницы-девы.

Утренний молебен обставили, как могли, торжественно и пышно. Воздвигли крест, украсили частокол полевыми цветами, Афоня выкупался в реке, волосы пригладил, да перекрестясь, затянул, поглядывая на благоговейно внимавших ему казаков:

– Господи Иисусе иже еси на небеси-и-и…

Сказать по правде, не имел он пока права службы править, да вот сейчас некому было, а нужда заставляла.

Молился послушник, молились и ватажники, и атаманы: головной – Иван Егоров сын Еремеев, и назначенный, острожный – Матвей Серьга. Вместе стояли, рядом, вместе молились, вместе поклоны клали.

– Господи Иисусе Христе…

– Богородица-дева…

– Святые угодники…

За частоколом, прислушиваясь к доносящему со двора молебну, делал свое дело молодой колдун Енко Малныче. Выбрал подходящий камень – плоский серый валун – распял кремневым ножом притащенных помощниками – Нойко да Ясавэем – змей, окропил все вокруг кровью, на колени пал, а следом за ним – и ученики, и Сертако-дева.

– О, великий Нга-хородонг, повелитель мужских судеб!

– Повелитель мужских судеб! – нестройным хором подхватили ученики.

– Великая Праматерь Неве-Хеге!

– Праматерь Неве-Хеге…

– Темуэде-ни – властелин мира смерти!

– Властелин мира смерти…

– И вы, коварные духи лесов и болот!

– Духи лесов и болот…

– Кровь на кровь, дело на дело! Как пришло, так и ушло!

– Как пришло, так и ушло…

– Ветер, ветер, дух семи трав, лети – забери, забери – унеси!

– Забери – унеси!

– Головы белых пусть станут легки, пусть мозги их очистятся! Кровь на кровь, дело на дело. Забери, унеси…

На лбу Енко Малныче выступил пот, волосы спутались, словно львиная грива. Непростое было колдовство, тяжелое. И вовсе не потому, что те, кто накладывал заклятье на казаков, постарались на славу – скорее, наоборот, сделали свое дело небрежно, словно бы спешили куда-то да посчитали, что и так сойдет. Не в этом было дело, а в том, что чье-то заклятье – даже и небрежное – снять куда как сложнее, нежели новое, свое, наложить. Вот и потел Енко, старался, да и его помощники тоже упрели – то змей налови, то ящериц, да все делай быстро.

Невдалеке, в лесу, примостившись на старом пне и отогнав любопытного Ноляко, колотил в свой бубен Маюни.

– О, Великий Нум-торум, и ты, Колташ-эква! Помоги, мать сыра-земля, убери чужое слово!

Помолив великих богов, юный шаман обвел внимательным взглядом густой подлесок. Хорошо бы мухоморов сыскать! Для камлания – самое милое дело. Славный гриб мухомор – красивый, яркий, и не прячется никуда, всегда стоит гордо, как воин. Вон, там, в папоротниках, краснеет, ага…

Маюни едва успел наклониться, как вдруг висевшее в небе солнце затмила на миг чья-то быстрая тень. Юноша вскинул голову… и тотчас же нырнул в папоротники, укрываясь от взгляда летевшего над лесом всадника на летучем драконе! Всадник не просто летел – кружил, высматривал… вот появился и второй, и третий! А за ними – целая туча!

Насчитав дюжину, Маюни вдруг припал ухом к земле – почва под ногами мерно колыхалась, дрожала…

«Драконы! – быстро сообразил парень. – Могучие ящеры! Колдуны».

Скрываясь между деревьями, он со всех ног бросился в селение, краем глаза увидев бегущих часовых из отряда головного атамана Ивана – те тоже поспешали к своим с недоброй вестью.

Чу! Кого-то уже сразила пущенная сверху стрела! Первая жертва.

– Скорее, скорей! Колдуны! – ворвался за частокол Маюни.

Вбежавший следом за ним Семка Короед завопил куда громче:

– Там! Там! Войско!

– Что за войско? Где? – атаман положил руку на эфес сабли. – А ну, докладывайте по очереди, не торопясь.

– Там, в лесу, где рябины… – указал рукой Семка. – Зубастые драконы о двух ногах! Трехроги с амбар ростом! Людоедов – сонмище.

– Еще летучие всадники, – Маюни махнул в другую сторону. – Там. И – ящеры, да. Много.

– Да вон они уже!!! – в ужасе округлив глаза, закричал забравшийся на вкопанный столб Ферапонт Заячьи Уши. – Из лесу вышли, вон!

Из лесу гомонящей толпой выбежали менквы, за которыми маячили зубастые ящеры – огромные, высотой с колокольню, драконы о двух мощных ногах и с несуразно маленькими передними лапками. Ящеры шли, смешно дергая шеей, как куры, только что червяков не клевали, желтые глаза ужасных хищников горели лютой злобой, из раскрытых пастей плотоядно стекала слюна. Вот капнула на пробежавшего внизу менква – накрыла с головой!

– Что же они этих-то не жрут? – дрожащим голосом промолвил Семка.

Костька Сиверов усмехнулся, нервно заряжая пищаль:

– Оттого и не жрут – колдуны их всех направляют. Что ли забыл?

– Да не забыл, просто… Боязно мне чего-то!

– Всем боязно. Эх, черт, пушек-то нет. А то бы мы им показали!

– Ничего – и пищалями сдадим… жаль только пороха маловато!

– Вот то-то и оно!

Колдун Енко Малынче вместе со своими приспешниками успел забежать за ворота одним из последних, кляня всех богов, за то, что не успел уйти. Теперь уж делать нечего, придется разделить судьбу бледнолицых – достойно погибнуть, либо – куда лучше! – вместе победить.

– Лучники – на крышу, – деятельно распоряжался атаман. – С огневым боем – к частоколу. Остальные с рогатинами – к воротам. Мало ли – вышибут. Матвей – ворота тебе держать!

– Ничо, атамане! Удержим! – Матвей Серьга весело подмигнул казакам и размашисто перекрестился. – Ох, помоги нам Господь и Святая Троица.

– На двойки разберитесь, – отправив Штраубе на крышу, к лучникам, Иван командовал остальными. – Живее! Вам, вам, говорю, парни! Кто у тебя, Яшка, в помощниках?

– В помощниках? – растерянно оглянувшись, Вервень уперся взглядом в Семку. – Вот он!

– Да, да, – закивал Короедов. – Мы тут… вместях…

– Пищаль заряжена?

– Заряжена, атаман!

– Ну, добро…

Иван прошелся вдоль частокола, вознося благодарственную молитву за то, что женщины оказались здесь же, за частоколом. Хорошо, вовремя молебен устроили, если бы не это… Эдак-то, пусть и доведется погибнуть – так вместе, а вот ежели бы жонки снаружи, на посаде, остались, было бы совсем плохо. Что же касаемо девок сир-тя – так с этими… что ж – пущай к своим уходят или в лес бегут. Ну, не убивать же теперь их!

– Господи, Господи… Пресвятая Богоматерь Тихвинская, – глядя сквозь устроенную в частоколе бойницу на приближавшихся людоедов и ящеров, истово молился Яшка Вервень. – Не за себя прошу, но за Ябтако-деву. Она хорошая, добрая… хоть пока и язычница, но обязательно веру святую православную примет, обязательно! Вот увидите!

Парню только и оставалось делать, что молиться, – ничем другим он сейчас помочь своей юной возлюбленной, увы, не мог.

Бухх!!!

Началось! Ударили в ворота брошенные менквами камни! Грозно помахивая хвостами, зарычали драконы.

– Слушать сюда! По левому дракону… залпом… Огонь! – скомандовав стрелкам, атаман обернулся к засевшим на крыше лучникам, махнул.

Бабах!!!

Последние запасы пороха и пуль пошли в дело! Тяжелые пули ударили в горло дракона с такой силой, что едва не оторвали башку. Ящер истошно завыл, тяжело приседая на задние лапы, дернулся и, как-то смешно и нелепо, словно оглоушенный камнем цыпленок, с клекотом завалился на бок, в траву.

– Ур-р-ра!!! – радостно завопили ватажники.

Даже Енко Малныче улыбнулся:

– Молодой дракон попался, кожа еще тонкая… Иначе б…

– Да брось ты, друже, – отмахнулся Иван. – Пищальная пуля борт корабельный проломит – а ты говоришь – дракон! Тут главное не струсить, подпустить поближе… Ладно! Заряжай! Пли!!!

Снова выстрел. На этот раз сокрушительный пищальный залп ударил по людоедам, скосив четырех. Да еще лучники сверху постарались – зря хлеб не ели. Потеряв весь свой пыл, зверолюди тоскливо завыли, а кое-кто из них, оглядываясь, бросился к лесу.

– Сейчас в небо глядите, – подсказал Енко. – И дракон второй что-то загрустил… совсем не тем занялся, гадина! Сейчас колдун появиться должен – настропалить всех.

И в самом деле, оставшийся в живых ящер, размерами чуть поменьше только что убитого казаками, но все же не маленький, бросив дурацкую затею со штурмом, принялся жадно подъедать трупы. И впрямь – а зачем за частокол рваться, когда вокруг мяса полно?

Поредевшие менквы, видя такое дело, тоскливо завыли, поглядели на чавкающего дракона и прытко рванули к густым зарослям чернотала.

И тут же, как и предсказывал Енко, в небе появились два всадника верхом на летучих ящерах с кожистыми, как у нетопыря, крыльями. Лица всадников прикрывали маски-черепа, к хвостам ящеров были привязаны ленты.

Атаман пристроил поудобнее хитрую свою винтовальную пищаль, прицелился… И сшиб колдуна первым же выстрелом!

– Ур-раа-а-а!!! – снова заорали ватажники.

– О, боги! – в ужасе закатывал глаза юный Нойко. – Гром! Гром! Они всех победят, эти демоны… Наши друзья… верно, Ясавэй?

Ясавэй ничего не ответил, следя за вторым колдуном. С этим, увы, не получилось – после гибели своего напарника он поднял своего ящера выше, так, чтоб не доставали стрелы. Там же, в вышине, показались и другие всадники.

– Жаль, не достать, – опустив пищаль, атаман погладил шрам на виске.

– Герр капитан! – вдруг закричал сверху Штраубе. – Слева – людоеды! Около сотни!

– А справа – сотни две! – оторвавшись от бойницы, доложил Сиверов.

Матвей Серьга глянул в щелку ворот:

– И тут – столько же. Все с камнями, с дубинами. Сонмище! А с ними – трехроги!

– Черт! – выругался Иван.

Ладно людоеды, с ними-то, из-за частокола, уж как-нибудь справились бы, но трехроги – это было плохо, очень плохо. Этих приземистых толстокожих ящеров размерами с добрую избу, пищальные пули не брали, а пушек у казаков сейчас не было, да и пороха-то оставалось залпов на пять, не более.

К тому же еще и колдуны кружили прямо над головами ватажников.

– Афоня, молись! – быстро приказал атаман. – Маюни, бей в свой бубен… И тебя кое-о чем попрошу, друже Енко…

– Я понял, – колдун задорно тряхнул шевелюрой. – Прикрою. И все люди мои – помогут. У нас судьба теперь – одинаковая.

– Да уж, – обреченно перекрестился Семка. – Судьба. Ох, сидел бы дома… нет, понесла нечистая сила по миру! Злата взалкал. Получи теперь злата…

– Да не ной ты! – напарник его, Яшка Вервень, обернулся с нехорошим прищуром. – Сейчас попробую трехрога выцелить. Может, даст бог, в глаз попаду чудищу.

– В глаз?! Ой, Яшенька, вряд ли!

– Да не каркай ты…

Бабах!!!

Пущенная молодым казаком пуля отскочила от костяной башки трехрога, словно вишневая косточка от латного доспеха! Ящер, впрочем, выстрел почувствовал, замотал головой, заворчал недовольно и, подойдя к воротам, с силой ударил рогами, лбом!

Бухх!!!

Ворота затрещали, но первый удар выдержали… первый… пока…

– Что ж, казаки, – атаман выхватил саблю. – Пороха у нас почти нет, стрел тоже маловато осталось. Как ворота падут – выскочим. Трехрогов с драконом стороной обходите, людоедов – рубите. Даст Бог, прорвемся, братцы. Бог не выдаст, свинья не съест!

И снова – бухх!!!

Ворота жалобно крякнули…

– Мой друг, – подойдя к атаману, тихо промолвил Енко. – Думаю, нам пора совсем отсюда уйти. Но не через ворота.

Иван с удивлением поднял брови:

– Не через ворота? А как? Крыльев-то у нас нету.

– Это же бывший храм, я так думаю? – указал пальцем колдун.

– Да, он и есть. Бывший.

Енко Малныче неожиданно засмеялся:

– Гнусный Еркатко Докромак, колдун из Хойнеярга, велел тайно подземный ход прорыть – из храма в дом девичества. Если здешний колдун столь же хитер и похотлив…

– Подземный ход? – быстро оценив сведения, атаман подозвал казаков. – Семка, Яшка – сбегайте в дом, гляньте. Ищите потайной ход! Все там переверните.

Местный колдун, слава богу, оказался хитер и похотлив – подземный ход ватажники обнаружили, о чем тотчас же доложили атаману.

– Матвей, остаешься со своими в прикрытии, – распорядился Иван. – Тяните, сколько возможно, потом уходите. Все остальные – за мной!

Казаки быстро ретировались, люди Матвея Серьги, немного выждав, рванули следом. Когда двое трехрогов мощными ударами тупых рогатых голов разнесли в щепки ворота, за частоколом не обнаружилось ни единой живой души. Пусто! Ворвавшиеся во двор менквы озадаченно закружили вокруг бывшего храма.

– Да что ж вы так боитеся, девы? Это ж свои, наши.

Чернявая, с плоским, как блин, лицом, девчонка – звали ее Приконе – Темненькая – успокаивающе улыбнулась собравшимся уж было бежать подругам. – Что, драконов никогда не видали, менквов?

– Вот то-то и оно, что менквы… – пухленькая Анине боязливо покусала губы. – Тупоголовые кровожадные твари! Хуже волчатников. Вдруг, да сожрут?

– Уж тебя-то точно сожрут, толстуха! – Приконе погрозила кулаком. – Наши пришли, сейчас этих бледнотелых дикарей – в пыль! За все наши унижения отомстят, за все… Радоваться надо, а вы? Менквов они боятся… Так менквами-то кто управляет, а? Колдуны! Наши! Так что спокойно можно тут ждать, не бояться. Ничего плохого нам тут не сделают, наоборот. Освободят!

– Ой, не знаю, подруженьки, – осторожно подала голос ясноглазая Ябтако. – Не нравятся что-то мне эти менквы, и драконы не нравятся.

– Знаю я, кто тебе нравится, самка нуера! – схватив с земли камень, Приконе запустила им в Ябтако. Не попала, и от того разозлилась еще пуще: – Я те щас волоса-то повырываю, предательница!

– Еще посмотрим, кто кому чего вырвет! – схватив босой ногой шепотку песка, Ябтако ловко швырнула его прямо в глаза обидчице.

Та закашлялась, заругалась…

– Вы, как хотите, а я ухожу! – выкрикнула ясноглазая. – Кто со мной?

– Менквам на съеденье?

– Они и тут до вас доберутся. Еще верней!

– Не слушайте эту дуру! – протерев кулаками глаза, Приконе взревела нуером. – Она всегда не наша была. Помните, кого в доме девичества чаще всех наказывали? Кого пороли? Ее, ее… вот злобу-то на своих и затаила, дрянь.

– От дряни слышу! – вызверилась Ябтако. – Знаю, знаю, кто на нас в доме девичества жаловался, кто тайно шептал…

– Это я, что ли?

– Ты, подлая, ты!

Девы встали друг против друга, как два голодных, готовых схватиться из-за добычи волчатника, вот-вот в морды друг дружке вцепятся, позабыли и про колдунов, и про зубастых драконов с менквами.

Так бы до драки дело и дошло, кабы…

– Ой, девки, смотрите-ка! Вон там. в небе.

В небе, над лесом, показались летящие на ящерах всадники, двое из которых, услыхав приветственные крики девчонок, тотчас же повернули к хижинам.

– Ну, вот, – торжествуя, Приконе смачно плюнула Ябтако прямо в лицо… да снова промазала и, погрозив сопернице кулаком, весело помахала кружащим над головами дев всадникам: – Эй, эй. Мы свои, ага!

Всадники – слышно было! – засмеялись, один из них вдруг сдернул с плеча лук и, наложив стрелу, пустил… прямо в улыбающуюся Приконе!

Девчонка, охнув, схватилась за грудь, осела, шепча…

– Как же так… как же…

– Бежим, девчонки-и-и-и!!!

Ведомые Ябтако несчастные пленницы, оказавшиеся не нужными никому, со всех ног бросились к лесу. Небесные всадники полетели следом, то и дело пуская стрелы и громко смеясь…

– Ай, смотри, брат, какая верткая! Сейчас я ее… Оп! Видел?

– А вон та, пухленькая – ничего. Я бы ее в наложницы взял, употребил бы… А, может, спустимся?

– Что ты, что ты, брат! Нам потом головы снимут. Сказали же – всех…

– Так мы ж и делаем, как сказали…

Спасающиеся бегством девушки оставляли за собой пронзенные меткими стрелами трупы, всадники же, пуская стрелы, веселились от всей души.

– Ах ты ж, самка нуера… увернулась! Ну, ничего…

– А эта-то, эта… Глянь, как завалилась – прямо в лужу. Барахтается!

– Барахтается, значит, живая.

– Ничего, вон менквы бегут – подберут.

– Ты хотел сказать – пообедают?

И снова смех. И свистящие стрелы. И жуткий, непередаваемый, ужас! Это ж надо – свои же… Ну, почему так, почему-у-у?

Пухленькая Анине уже не могла больше бежать, лишь хрипела, и, остановившись, из последних сил крикнула:

– Эй, Ябтако-о-о… Бегите к орешнику… там…

Меткая стрела едва не пронзила девчонке горло, хорошо, та успела укрыться в траве, распласталась, словно ящерица на солнцепеке, поползла к ореховым зарослям… А над головами бегущих дев все хлопали крылья! Увлеченные охотою всадники даже сделали победный круг. А когда вернулись…

– О, великий Нга-хородонг! А где девки-то? Неужто мы их с тобой упустили, брат?

– Не может того быть! Верно, в кустах укрылись… А ну-ка, пониже спустимся, глянем.

Ябтако побежала к корявой сосне с выпяченными наружу корнями, показала рукою вниз:

– Давайте туда, подруженьки!

– Нас там найдут! Там же яма!

– Там ход! Ой, Анине… скорее давай, скорее… Поспешай!

– Как уж могу… О, великие боги! Неужто спасемся, уйдем?

Подземный ход расширялся, пока не превратился в большую пещеру с гулкими полутемными сводами и журчащим по дну ручьем.

– Что-то это мне все напоминает, – задумчиво погладив шрам, атаман обернулся. – А, Енко? Эта дорожка случайно не в твой город ведет?

– Того никто не знает, – спокойно отозвался колдун. – Потому что никто здесь долго не ходил – слишком опасно.

– Чудовища?

– Не только они. Сярг! Помните?

– Как не помнить? Едва ведь не задохнулись тогда.

– Герр капитан, слева чьи-то шаги, – подскочив, шепотом доложил Штраубе. – Погоня!

– Что-то ж слишком быстро… Матвей сказал, когда они уходили, еще ворота были целы. Ладно… Проверим. Рогатины – вперед! Ужо поглядим, кто там шастает?

С недоброй усмешкою Иван вытащил саблю. За ним, кроме казаков, стояли и женщины, и даже совсем малый ребенок – Авраамкин… Всех необходимо было защитить, вывести.

Обернувшись, атаман поднял вверх руку:

– Тихо все! Ждем. Лучники – будьте готовы.

Все же не слишком-то тут было удобно для лучников – темновато. Хоть и лился откуда-то сверху дрожащий золотисто-зеленый свет, проникавший, по-видимому, сквозь какой-то заросший кустами провал, да света этого было для прицельной стрельбы маловато. Что ж, оставались рогатины, сабли…

Все напряглись в ожидании. Шаги быстро приближались… даже уже не шаги – бег! Неужто и впрямь – погоня. Ну, коли дело так…

Иван поднял руку… и вдруг… вдруг донеслись женские голоса… причитания… крики…

– Не стрелять! Эй, кто здесь?

Голоса и шаги затихли.

– Кто здесь, спрашиваю? – повысил голос атаман.

В ответ что-то тихонько пролепетали.

– Да громче же говорите, вы! Еще лучше – покажитеся. Выходите с поднятыми руками. Понятно?

– Понятно, ага, – отозвались из провала по-русски. – Непонятно только – зачем руки-то вверх поднимать?

– Ябтако!!! – ахнул Яшка Вервень, вмиг опознав показавшуюся на люди деву. – Вас там сколько прячется?

– Ой, Яш-ша!!! – с облегчением выдохнула девчонка. – Да все мы тут! Кто, конечно, выжил.

Дальше пошли вместе – казаки, девы. Не так-то и трудно было идти – пещера оказалась широкой, просторной, шаги ватажников отдавались под сводами гулким сыроватым эхом. Кругом темновато, правда, но не так, чтобы очень… правда, через пару верст стало довольно-таки темно, рук своих не видно, лишь где-то впереди засветился зыбкий голубоватый свет.

– Сярг! – предостерегающе выкрикнул Енко. – Стойте, там – гибель!

– Сярг? – Матвей Серьга повернулся к атаману. – Это еще что за хрень такая?

– Ядовитый воздух, – пояснил Иван. – Дышать им нельзя, отравишься. Надо возвращаться до поискать выход. Там где-то свет сверху бил – значит, и выбраться можно.

– Да, поищем! – старый казак бросил взгляд на разлившееся впереди голубое сиянье и, понизив голос, спросил: – Дозволишь мне, атамане?

– Иди, Матвей, – улыбнулся Егоров. – Да поможет вам Господь. Долго не копошитесь, о погоне помните.

– Да уж не забудем, друже… Эй! Ухтымка, Яшка, Ферапонт! Вы где у меня?

– Тут мы, господине.

– Тогда пошли.

Люди Серьги бегом бросились следом за своим командиром, остальные же казаки пошли обратно шагом, приноравливаясь под неспешность бывших на сносях дев – Насти и Тертятки. Та от Ухтымки не отставала, ходила хвостом, вот и на молебне была, правда, за частоколом стояла.

Шли недолго, не сделали и сотни шагов, как навстречу попался запыхавшийся гонец от Матвея:

– Беда, братие! Погоня там! Огромное – несть числа – войско! Менквы, колдуны…

– Что ж, – спокойно промолвил Иван. – Пищальники, займите оборону. Вы, с рогатинами – левей встаньте, а лучники – справа. Девы! Вам назад… у пленниц бывших кто за старшую? Эй, кто речь русскую добре ведает?

– Я ведаю, господине, – подала голос Ябтако.

– Тебе и старшей быть. Уводи всех до самого сярга, да…

Егоров вдруг оборвал фразу на полуслове, задумчиво потрогал пальцами занывший на виске шрам, да обернулся к Енко:

– Слушай-ка, друже. Сярг – он сам по себе светится?

– Да нет, – пожал плечами колдун. – Разве на свету только… Ха! Понимаю тебя, мой друг! Думаешь…

– Да! Раз там свет падает, значит – где-то расщелина, выход… Маюни, Семка – проверьте-ка!

– Сделаем, атаман!

Парни метнулись быстро, разведали, доложили… Перекрестившись, Иван тотчас же послал гонца за Матвеем Серьгой:

– Скажите, чтоб сюда все шли, живо!

– Ой, атамане! А супостаты ежели…

– А супостатов чтоб на хвосте за собою не принесли!

Все явились вовремя и дальше уже бежали бегом, и главное было – не задохнуться, воздуху побольше набрать и уже не вдыхать до самой расщелины, оказавшейся на удивленье широкой и обустроенной. Вниз, в подземелье, вели высокие каменные ступени, по виду весьма древние, выдолбленные бог знает кем, бог знает когда и бог весть для какой надобности.

– Атаман! – тревожно обернулся Штраубе. – А они ж за нами тут могут…

– Засаду оставим. Ты и останешься, пока я подальше всех уведу.

– Яволь, герр капитан! – обрадованно выкрикнул немец и потряс над головою пистолем. – Тут их можно долго держать…

– Только не такую силищу, – скривился Енко Малныче. – Больно уж их много. Прорвутся. Рано или поздно – прорвутся. Вам бы женщин успеть увести.

Колдун кривился, поспешно согнав с лица довольную улыбку – по мысли его, теперь самое время было уйти, испариться, прихватив с собою соратников – двух учеников и красавицу Сертако-нэ. Уйти, скрыться в лесах, отыскать Ноляко… впрочем, верный шлемоголов запросто отыщется и сам… Да. Уйти. А казаки – что ж. Выберутся – хорошо, честь им и слава, может, и сгодятся тогда, а не выберутся – у каждого своя судьба.

Дождавшись команды, беглецы потянулись в лес, стараясь держаться ближе к неширокой речке – все ж вода, да и заплутать не так боязно, журчанье-то издалека слышно.

Помахав рукой Насте, атаман все стоял у провала, смотрел в затянутый голубоватой дрожащей дымкою зев подземелья.

Немец и оставшиеся с ним ватажники уже приготовили пищали, стрелы, рогатины…

– Эх, – посмотрев вниз, Штраубе почесал голову. – Обвал бы устроить, а? Жаль, не выйдет – пороху маловато, а расщелина широка.

– Пороху? – осунувшееся лицо атамана вдруг озарилось радостной улыбкой. – Да нет, Ганс, не мало. В самый раз! Помнишь, друг наш Генрих говорил, что сярг-то этот – взрывается не хуже порохового зелья? Представляешь, сколько там его, сярга?!

Объяснять старому ландскнехту дальше было не надо! Штраубе понял все сразу, махнул рукой казакам, ухмыльнулся, схватив мешочек с порохом… один из последних…

От темного зева провала через ступеньки и дальше, в лес, протянулась тонкая пороховая дорожка. Иван встал на краю неглубокого овражка, вытащил огниво – кресало, трут… одним ловким ударом высек искру… По дорожке, к провалу, весело побежал огненный пороховой зайчик…

– Скачи, скачи, милый!

Атаман спрыгнул в овражек, пригнулся…

Невиданной силы взрыв потряс всю округу!

Укрывшихся в овраге казаков подбросило, рядом с треском ломались деревья, и комья спекшейся глины вперемешку с камнями падали наземь с небес.

– Получилось! – выбрался наверх Штраубе. – Вышло все, герр капитан! Эх заказал бы мессу за упокой душ… да они все языческие, эти души.

– Что это было?! – оторвавшись от ватажников уже версты на три, Енко Малныче резко оглянулся на грохот.

– Земля дрожит, – опасливо протянул Дрянная Рука. – Я слышал, такое в далеких землях бывает.

– Оттуда ты это слышал? – недоверчиво переспросил Ясавэй.

– Откуда надо! Из сказок!

– Тоже еще, сказочник!

– А ну затихли! – цыкнул на учеников колдун. – Кажется, я знаю, что это… и догадываюсь, где сейчас войско сир-тя. Осталось в подземелье. Навеки! Сярг… Ай да атаман, мой друг Иван! Да-а… с такими друзьями никаких врагов не надо – все разрушат и так. Вот что, парни, и ты, любезная Сертако-нэ – возвращайтесь-ка к бледнотелым обратно! Я вас догоню… Ноляко поищу вот. Чувствую, он где-то тут, рядом, должен уже быть. Верно, испугался зверина.

– К бледнотелым? – переспросила красавица Сертако. – Так мы с ними пойдем? В их город?

– Да, пока с ними, – Енко ласково погладил девушку по плечу. – Так нам пока выгодно, а там, дальше, посмотрим.

Нойко поковырял пальцем в носу:

– А почему нам так выгодно, учитель?

– Потому что погони за ним не будет! – вместо колдуна пояснила Сертако-нэ. – Войско все полегло страшной смертью, пока новое соберешь, менквов отыщешь, колдунов подготовишь… Нет, погони не будет. А вот сюда соглядатаев отправить могут! Я бы точно отправила.

– Умница! – похвалил Енко. – Вот, учись, Дрянная Рука, – лучше вовек не скажешь. Ох, и ученички мне достались! То дерутся, то ругаются, то спрашивают такое, о чем и сами давно догадаться должны бы. Ладно, идем! Вон, похоже, Ноляко через кусты ломится. Хоть кого-то увидеть приятно.

– А меня? – Сертако опустила ресницы.

Колдун улыбнулся:

– А тебя-то – тем более, краса моя! С тобой никакого Ноляко не надобно.