Лето 1564 г. П-ов Ямал

Лежа на широкой, устланной мягкими шкурами лавке, Иван смотрел на хлопотавшую у очага жену. Стройная, с чуть наметившимся животиком – осенью должна была родить – Настя, усевшись на скамейку перед столом, деловито перебирала остатки проса. Как и все прочие, когда-то взятые с собой, припасы, крупы уже почти совсем кончились, а те, что еще оставались – рожь да овес – пустили на посадку, устроив близ острога небольшое поле. Пахали да боронили на себе, лошадок-то не было, казаки все усмехались – хорошо б, мол, запрячь в борону да плуг какого-нибудь трехрога! То-то было бы зрелище – этакое-то страхолюдное чудовище, да мирно земельку пашет.

– С этого урожая надо поменьше на еду, да больше на посадку оставить, – неожиданно обернувшись, Настя улыбнулась мужу. – Вижу, вижу уже, что не спишь.

– Ах, люба… – поднявшись на ноги, атаман подошел к супруге, погладил по распущенным волосам, наклонился, заглянул в золотисто-карие очи.

Теплая ладонь его, скользнув по тонкой Настиной шее, опустилась, забралась под рубашку ниже, ощутив приятную упругость груди…

– Ой… – Настя улыбнулась, в глазах ее промелькнули лукавые искорки… тут же укрывшиеся под густой сенью длинных и пушистых ресниц.

– Люба моя, люба…

Иван поцеловал супружницу в губы, крепко и долго, чувствуя, как охватившее его желание тут же передалось и Насте, сделав затянувшийся поцелуй горячим и томными, как первая брачная ночь.

– Осторожно! – негромко напомнила юная женщина, когда атаман после жарких объятий стащил с нее рубаху, да на миг отпрянул, любуясь восхитительным трепетно-нежным телом, освещенным через узкое окно первыми лучами утреннего солнца.

Впрочем, оно сейчас и не заходило, солнце-то… разве что другое, колдовское, светило на ночь притухало, становясь сумрачно-серебристой луною.

– Ты – как луна…

Иван ласково обхватил супругу за талию, погладил живот…

– Нет! Как солнце!

– Осторожно! – снова повторила Настя.

Коричневато-розовые соски ее напряглись, сделавшись твердыми; погладив грудь, атаман ощутил между пальцами эту дразнящую упругость, провел рукой, поцеловал жену в губы и, не в силах больше сдерживаться, прошептал:

– Повернись, люба…

И вот уже застонали оба, поначалу – едва слышно, а потом все громче и громче, и души их слились, как и тела, уносясь куда-то высоко в небо, страну вечного блаженства и томной любовной неги…

Так восхитительно славно… так сладко… так нежно… и громко…

Кто-то громко постучал в дверь!

– Кого там принесло-то?

Атаман живо натянул порты и рубаху, Настя же проворно юркнула под шкуры, в постель.

– Язм, господине. Кудеяр Ручеек, караульный.

– Ну? – Иван распахнул дверь и, встав на пороге, раздраженно дернул шеей. – Чего тебе?

– Там рыбаки вернулись.

– И что?

– Так вернулись-то не одни, атамане! – округлив очи, пояснил Ручеек. – С ними наших трое – Кольша Огнев да Ондрейко Усов, да Афонька Спаси Господи… что с ясаком отправились… А еще и чудище с ними, и колдун!

– Ясачники? Здесь? – понимая, что с отправленными на Печору-реку стругами произошло что-то весьма нехорошее, Иван покусал губу и тихо распорядился вести вернувшихся казаков в башню – там, без лишних глаз их и расспросить.

– Зови срочно Матвея, Ганса, отца Амвросия… Михейко Ослоп тоже пущай придет. – Атаман быстро натянул кафтан и, прицепив к поясу саблю, вышел из дому, на прощанье махнув рукой жене.

Острог был не особо большим, идти к дозорной башне всего ничего, и Иван еще издали заметил стоявших у ворот кормщика Кольшу Огнева, послушника Афоню да молодого, но уважаемого всеми казака Ондрейку Усова. С ними рядом, в окружении караульных ватажников, непринужденно облокотился на угол башни какой-то молодой незнакомец, чем-то похожий на гонористого польского шляхтича – черноволосый, смуглый, с небольшой редковатой бородкой и усиками, одетый в оленьи штаны, туго обтягивающие икры, торбасы и узкую щегольскую куртку из змеиной кожи, завязанной на груди тонкими ремешками, из-под которых сверкнул на солнце золотой амулет сир-тя.

– Здорово, казаки! – подойдя ближе, кивнул парням атаман.

Те разом поклонились:

– Здрав будь, атамане. Прости, с недоброй вестью мы.

– Догадываюсь, что с недоброй, – хмыкнул Иван, краем глаза глядя, как торопливо шагают к башне вызванные им десятники и священник, отец Амвросий.

– Это кто с вами? – атаман перевел взгляд на щеголя.

– Меня зовут Енко Малныче, господин, – ответив на чистом русском языке, галантно поклонился незнакомец. – Думаю, мои друзья расскажут обо мне на вашем совете… а я бы пока хотел пристроить куда-то моего доброго коня.

– Коня? – Иван удивленно хлопнул глазами.

– Ну… он не совсем конь… Боюсь, как бы ваши люди с испугу его не прибили. Из уважения к вам, господин, и к устройству вашей жизни, мне пришлось оставить Ноляко – так звать моего коня – там, внизу, у стен вашей крепости, невдалеке от чумов и строящихся домов. А люди уже поднялись – утро…

– Хорошо, – махнул рукой атаман. – И куда вы хотите пристроить коня?

– Хотелось бы отправить его на выпас или к болоту…

– Отправите, – Иван обернулся к казакам. – Кудеяр, Семенко… Проводите гостя и устройте все, как он просит. Потом возвращайтесь сюда.

– О, благодарю вас, господин атаман.

Енко Малныче снова поклонился, чисто из одной вежливости, без всякого подобострастия и страха.

Как только гость и сопровождающие его казаки скрылись за воротами острога, атаман пригласил всех позванных им людей в башню, на третий ярус – подальше от лишних глаз и ушей.

– Ну, – усевшись на лавку, Иван махнул рукой. – Рассказывайте. Я так мыслю – ни стругов, ни ясака больше нет?

– Как раз это-то и осталось, – смущенно шмыгнул носом Ондрейко Усов. – Неглубоко затопли, можно все быстро достать.

– О том сейчас и поведаете… Ты, отче Амвросий, на лавку-то присядь, в ногах правды нет.

Митаюки-нэ почуяла опасного соплеменника сразу же, как только он появился в остроге, и, едва вызванный на совет муж покинул избу, выскочила на улицу и сама, прихватив для маскировки большую, плетенную из ивовых веток, корзину – мол, по делам пошла. Выбежав за ворота, хитрая девчонка быстро спустилась по узким мосточкам к посаду – так после возвращения казаков из удачного похода «за женами» стали называть разбитые близ острога чумы, шалаши, а кое-где – и строящиеся избы. Все, как полагается – с изгородями, с огородиками, на которых захваченные полоняницы, почуяв хоть какую-то свободу, тут же насадили каких-то кореньев и трав. Откуда и взяли, интересно? По пути, что ли, насобирали? Нет, скорее всего – здесь, в диком виде, нашли.

С простоватой Тертяткою многие полоняницы уже подружились, а вот Митаюки побаивались, знали – та почти самого главного бледнолицего вождя жена! Конечно же большую часть девок ватажники поделили промеж собой еще на обратном пути, часть же оставили – чтоб по справедливости, для всего острога – девы поселились отдельно, и казаки шастали к ним каждую ночь, а свободные от неотложных дел частенько и днем заглядывали. Ущербными себя пленницы не считали, бежать не пытались – попробуй-ка убеги, с острова-то! – выпаривали себе соль из морской воды, вялили на солнышке рыбу да потихоньку присматривали себе мужей, чему их Митаюки-нэ – через Тертятко – живенько подучила, так что все пленные девки были непоколебимо уверены – совсем скоро жизнь их изменится, точнее, изменится жизнь бледнолицых варваров – и те станут жить, как сир-тя: в таких же поселках, по тем же обычаям.

А пока… пока красивых смуглых девок – ничьих – пользовали все кому не лень, правда, в остальном не забижая, позволяя жить так, как хотят.

Шлемоголов Ноляко был привязан к старой вербе, что росла ближе к морю, далеко за причалом, так что местные его покуда не приметили…

Почуяв хозяина, ящер забил хвостом, замычал, подставляя голову под скупые ласки Енко.

– Ишь ты, ластится! – удивленно помотал головой Кудеяр Ручеек. – Этакая-то страшила – а тоже добро любит.

– Всякая животина добро любит. И этот ведь – тоже тварь Божья.

Семенко Волк сплюнул, оглядываясь на стойбище девок сир-тя и думая, как бы этак их посетить, чтоб не прознала Олена? С Оленой – там ясно все, там все по-серьезному… а с этими так – побаловаться только. Но вот поймет ли это желание Олена? Ясно, что не поймет… А девок-то хотелось бы отпробовать – молодые, стройненькие, горячие… и – казаки рассказывали – такое творят!

Отвязав ящера, Енко Малныче едва сдерживал смех, невзначай подслушав мысли Семенки Волка. Вот уж, парень, зря рот не разевай! Город бледнолицых – не очень большой, людей мало – в таких местах все про всех все знают всегда! А если и не знают, так догадываются, а не догадываются – так придумывают.

– Во-он там болотце, лужок, – показал рукой Кудеяр. – Ты откуда, мил человек, речь нашу так добре ведаешь?

Колдун дружелюбно улыбнулся:

– Выучил, покуда с вашими шел.

– А, понятно.

Маюни все не мог понять, чем обидел давнюю возлюбленную свою, Устинью? Ведь ни к одной пленнице не подошел, все время держался подальше, хотя были среди пленниц девушки, что сами к себе зазывали, особенно – Маюни, уж его-то они не боялись, даже в чем-то считали своим. Вот и заигрывали! Вчера вечером, когда юный остяк возвращался с болота – ходил за кореньями, выскочили наперерез нагими, да чуть было не затащили в чум, едва вырвался, убежал – а девчонки обидно смеялись. Не понимали, дурищи, что, раз есть Устинья, так другие-то Маюни не нужны.

Эх, Устинья, Ус-нэ! И что же ты так, по-плохому, думаешь? Чу!!! Этой змеищи еще здесь не хватало!

Еще издали заметив Митаюки – та шла куда-то с большой корзинкой, – остяк юркнул в кусты, погладив висевший на поясе бубен. Не хотелось лишний раз встречаться – ну ее, пусть пройдет, авось, не заметит.

Нет, заметила!

– Что ж ты от меня прячешься, Маюни-нэ-я?

Поставив корзинку, Митаюки насмешливо прищурилась и, словно нарочно, развязала – жарко якобы! – завязки тонкой, оленьей кожи, рубахи, так что едва ль не показала всю грудь.

– Что покраснел? Женщины еще не видал, ага? А как же Ус-нэ? Она с тобой еще не спит, что ли?

– Иди своей дорогой, да-а! – не выдержав, остяк нервно стукнул в бубен.

– Стучи, стучи, змееныш, – тихо, себе под нос, прошептала девчонка. – Все равно твое колдовство против меня – слабое.

Вот уж в этом-то она уверена, как и в том, что этот низкорослый подросток с глазами цвета еловой хвои – потомок древних лесных шаманов – всеми силами ненавидит ее, знает – или, скорей, догадывается – что она, Митаюки, колдунья, и колдунья недобрая, лишь использует казаков в своих целях. Опасный тип это Маюни! Жаль, не удалось его на свою сторону прилечь – не захотел, уперся… Враг! А с врагами у женщин сир-тя разговор короткий. Не пора ли мальцу поскорее отправиться в поля вечной охоты? Или… просто куда-нибудь отправиться, желательно – надолго… Кстати – и атаману бы – пора… Точно – пора…

Ага, ага… Кто это там? А-а-а-а! Тот, кто нужен…

Махнув рукой на Маюни, девушка вытянула шею, углядев появившихся на тропинке людей – двух казаков и незнакомого, несколько надменного красавца, явно из народа сир-тя, и, судя по блеснувшему золотому амулету на груди – колдуна. Красавец вел под уздцы пегого скакуна – шлемоголова, о чем-то непринужденно болтая с ватажниками.

Вот ведь, не знаешь, где найдешь, где потеряешь!

Митаюки прищурилась и, отойдя в сторону, укрылась за старой рябиною, ударив мыслями в голову чужака-соплеменника. И думать не думала ничего плохого – честно-честно! – просто хотела узнать – кто он такой, да немножко прощупать силу…

Прощупала!

В ответ юная колдунья ощутила такой силы удар, что покачнулась и, качая головой, тяжело осела наземь. По-простому говоря – словно дубиной по башке прилетело! В глазах все померкло, а грудь налилась холодом нижнего мира – мира гнили, вечной стужи и смерти. Перед угасшим взором Митаюки-нэ вдруг предстали страшные существа из того мира: ухмыляясь, скалил зубы ужасный Тэри Намге, одновременно похожий на змею и на тюленя, мычал что-то утробно-злое Мал-Тэнга – гнусное существо без рта и заднего прохода, корчась, скакали вокруг нагие и костлявые Хэдунга и Мэрю, коварные дочери отца семи смертей, и с ними – еще несколько демонов самого безобразного вида, а могучий дух болезней Хабча-минрена тянул к девушке свои холодные когтистые лапы.

– Прочь! – найдя в себе последние силы, выкрикнула Митаюки-нэ. – Уйдите в свой мир, уйдите! Помоги, Неве-Хеге, великая Праматерь! И небо, и звезды, и солнце – за меня, за мой мир, а ваш – внизу. Прочь! Прочь! Прочь!

Над головой девушки пронеслось что-то… Темуэдэ-ни в упряжке из крылатых драконов!

Ну, вот и все… юная колдунья тяжело поникла головою. Не помогли заклинания… И Неве-Хеге не помогла. Раз ж сам повелитель смерти объявился! Вот он кружит, вот злобно скалится его золотая маска-череп… Вот… вот улетел! Улетел! И правда…

– Не приставай больше ко мне, дева, – прозвучал в затуманенном мозгу Митаюки чей-то насмешливый голос. – И не пытайся проникнуть в мои мысли – умрешь. Пока же – живи. Понадобишься – я сам тебя позову.

Шатаясь, словно опившаяся настойки мухоморов потаскуха, изгнанная из дома девичества, Митаюки-нэ не солоно хлебавши оправилась обратно в острог, забыв про корзину. О, она прекрасно понимала, чей это был голос, и кто едва не погубил ее, наслав вестников смерти! Незнакомец-то оказался очень силен, очень! Не думать больше о нем, нет… иначе…

– Что голову повесила, дева? – на пути Митаюки, близ чумов посада, вдруг возникла старая ведьма Нине-пухуця. – Так тебя напугал явившийся сюда колдун из дикой тундры? Этот мальчик…

– Этот мальчик очень силен, хадако! – пожаловалась девчонка. – Он едва не погубил меня.

Старуха поморщилась:

– Сколько раз говорить – не называй меня бабушкой! Сильный колдун, говоришь? Это хорошо, хорошо… Посмотрим, насколько он силен… силен в любовных утехах и во всем прочем!

Потерев руки, Нине-пухуця махнула рукой Митаюки и быстро зашагала следом за казаками и гостем, на ходу превратившись из старой сморщенной ведьмы в стройную молодую красотку.

– Эй, парни!

Усыпить караульщиков ведьме не составило никакого труда… заодно она усыпила и шлемоголова – чтоб не мешал, не сопел сзади.

– Здравствуй, молодой господин. Да пошлет тебе удачу великий Нга!

Енко Малныче оглянулся, увидев позади полногрудую красавицу-деву с крутыми бедрами и черными, распущенными по плечам волосами. Кроме узенькой набедренной повязки из щедро расшитого жемчугом кусочка оленьей шкуры да изумрудно-зеленых бус, на деве ничего больше не было.

Ах, как она притягательно выглядела – тонкая талия, полная, с большими сосками, грудь, сверкающие темные очи! Эту красавицу узрел сквозь внезапно навалившийся сон молодой казак Кудеяр Ручеек; уже закрывая глаза, увидел ее и Семенко… тугая грудь, тонкий стан, темная ямочка пупка, мягкое зовущее лоно…

Это все видели казаки. Однако колдун Енко Малныче, прикрыв левый глаз, увидел другое. Тугая грудь оказалась вислой, живот – сморщенным, а ноги – кривоватыми, с синими, старчески вздувшимися венами. Лицо же – морщинистое, обтянутое темной, в пятнах, кожей, больше напоминало череп мертвеца.

– Здравствуй, старуха, – ухмыльнулся Енко. – И что тебе надобно от меня? Только не говори, что любви – побрезгую. Не скажешь ли, когда твое лоно последний раз исторгало кровь? Лет сто назад? Двести?

– Ах ты ж…

Узрев свой истинный облик, старая ведьма не на шутку взбеленилась и, набрав в грудь побольше воздуха для проклятий, грозно подняла кверху сморщенные, сжатые в кулаки руки… Да так, взад себя, и повалилась, прямо в грязную коричневатую лужу! Именно туда ее и пихнул Енко Малныче силою своей мысли, без всякого почтения к старости. Он вообще не очень-то уважал стариков, особенно с тех пор, как старый похотливый волчатник Еркатко Докромак стал домогаться юной красавицы Сертако.

– Я знаю, вас здесь двое, – безразлично глядя на барахтающуюся в грязи старуху, негромко промолвил колдун. – Но вы не очень-то дружите, не заодно. Я же, в свою очередь, не собираюсь вам мешать. Не лезьте в мои дела, а я не буду трогать ваши и скоро отсюда уйду. Надеюсь, что совсем скоро. О! – Енко оглянулся на пришедших в себя казаков. – Вот и друзья мои юные оклемались. Не пора ли тебе убираться, старая?

– Ты можешь меня убить… – сверкнув глазами, змеей зашипела колдунья.

– Убить? Зачем? А вдруг да еще понадобишься? Так что – живи.

– Спасибо, разрешил, – поднявшись на ноги, Нине-пухуця издевательски хмыкнула и, не прощаясь, зашагала вдоль по тропе, подбирая разбросанную тут и сям одежду и прямо на глазах становясь молодой и красивой.

– А все ж таки она неплохая колдунья, – оценил Енко Малныче. – Хотя… может, и не понадобится. Во всяком случае, смею надеяться, желание вредить у нее отбито надолго. Как и той… молодой… А вот с той бы, наверное, можно и…

– Вот мы и пришли, господине! – закричал Кудеяр Ручеек. – Вон оно, болотце. Тут зверя своего и привязывай, а я караульщика подошлю.

Енко улыбнулся, похлопав Ноляко по холке:

– Не надо караульщиков, я оберег поставлю.

– Ась?

– Говорю – и так сюда никто не придет. Место далекое, глухое.

– Не надо караульщиков, – друг за другом, эхом повторили ватажники. – Никто сюда не придет. Место далекое. Глухое.

Внимательно выслушав вернувшихся ясачных ватажников и поговорив с дружелюбно настроенным колдуном Енко Малныче, атаман Иван Егоров вечером собрал казачий круг. Собственно, главный вопрос там был один: снова отправлять людей на Печору-реку – а что еще делать-то? Послать на одном струге, да побольше людей – на побережье хоть один из затопленных стругов удастся поднять (кормщик Кольша Огнев заверял, что удастся), и дальше уже пойти, как и раньше планировали.

С этим все ватажники были согласны, понимая, что без пуль, ядер и пороха в колдовских землях делать нечего, лихим наскоком даже малое селение теперь не возьмешь – после недавнего набега сир-тя всегда настороже будут.

– А если колдуны и про этот наш, новый ясак, проведают, опять засаду устроят? – осторожничал старый, умудренный опытом казак Василий Яросев.

– А ты, дядько Василь, спужался? – задорно выкрикнул кто-то из молодых… тут же получив смачную затрещину от Ганса Штраубе.

– Не спужался, – спокойно отозвался Яросев. – Просто, как вот и атаман наш, предлагаю побольше людей отправить.

– А здесь? Здесь-то кто останется?

– Да в остроге-то сиднем сидеть много ума не надо! – поддержал Василия Матвей Серьга. – Вон, помните, как-то хотели колдуны уже нас приступом взять. И что? Взяли? А без порохового зелья нам золота не добыть, тут и думать нечего. Так, в остроге, всю жизнь и просидим, набег наш давешний – не в счет, то от наглости больше.

– Острог-то острогом. Одначе не кинулись бы колдуны на струг.

– На море не кинутся, а у берега с осторожкою будем. Не Афоню – отца Амвросия с собой возьмем, молитва хрестьянская да святой животворящий крест супротив колдовства черного дорогого стоит!

Встав, священник перекрестился и чинно поклонился кругу:

– Не посрамлю вас, дети мои. Не посрамлю.

– А и язм тоже пойду! – обиженно выкрикнул Афоня. – У меня с колдунами свои счеты.

– Так где ты там сыщешь-то, колдунов этих?

– Все одно!

Под стенами острога жарко пылали костры, уносились звездными искрами в светлое полярное небо, и теплый, дующий с суши, ветер, приносил с собой запахи пряных трав и отдаленных пожаров. Слышно было, как невдалеке, на посаде, затянули негромкую песню девы сир-тя.

– Тако и сладим, – выслушав, поднялся атаман. – Струги отправим с воинами, как надо, вооружим, дадим и порох, и пули. Я сам поход тот возглавлю, тебя же, Матвей, оставляю за себя, в остроге. До нашего возвращения сидите смирно, никаких вылазок не устраивайте. Любо ли вам то, казаки?

– Любо, атаман! – круг взорвался радостным гулом. – Любо!

– Тогда охочие люди пусть к десятникам своим подойдут, – Иван поднял руку, и круг постепенно притих, внимательно слушая своего вожака. – Сразу предупреждаю, всех не возьму, так что уж, казаки, без обид.

– То само собой, атамане.

– И о полоняницах-девах скажу – кто с имя живет, пусть в острог не водит ни в каком разе!

– И то правильно!

– Верно решил, атамане!

Мерцали костры. С посада доносились песни. Решив главный вопрос, простые казаки постепенно расходились – кто в острог, а кто – и к чумам, где ждали их трепетные и нежные пленницы.

Попробовали бы не ждать. Да не быть трепетными и нежными…

Митаюки-нэ узнала о принятом на круге решении одной из первых… да, честно сказать, и первой – сама это решение и готовила, призывала богов и духов, ворожила на голову атамана, на мысли его давила коварно, внушала, чтоб сам во главе похода встал, а мужа ее, Матвея Серьгу, главным в остроге оставил. И чтоб казаков взял, да не просто так, всех подряд, а кого надо – то есть кого в остроге не надо – обязательно священника взять и мелкого вражину Маюни. И Афоню тоже хорошо бы убрать, чтобы никого из шаманов креста на острове не осталось. Вот тогда посмотрим, вот тогда…

Слава великой Праматери Неве-Хеге, на этот раз все прошло гладко – на круге приняли именно такое решение, какое проталкивала коварная Митаюки, не зря она колдовала, не зря брала рыбью кровь, да и своей для ворожбы не жалела, всю ладонь ножом исцарапав, острой косточкой проткнув вену. Едва сама без крови не осталась, осунулась, даже муж то заметил, пожалел, приголубил – что-то, мол, ты такая бледненькая стала, не заболела ли часом?

О том, что творила коварная дева в головах простых казаков и самого атамана, знали еще двое – старая ведьма Нине-пухуця… и гость Енко Малныче, колдун и изгнанник.

Он-то и поджидал атамана у башни.

– Постойте, господин. Поговорить с вами хочу.

– А, Енко, – вежливо улыбнулся Иван. – Да не забыл, не забыл я про ваше дело. По пути отряжу казаков да отца Амвросия, думаю, вам там не долго. На струге с нами пойдете… вот только зверь ваш…

– Ноляко по берегу побежит, не отстанет, – гость почтительно наклонил голову и тут же вскинул глаза. – Но я сейчас не об этом. О сир-тя поговорить хочу – надо. Только там, где бы никто…

– Понял. В башню следом за мной поднимайтесь. Кудеяр!

– Слушаю, господине! – подскочил молодой казак.

– Сторожи, чтоб никто сюда не вошел… А вы, прошу, господине…

Поднявшись по узким приставным лесенкам на вершину воротной башни, атаман отпустил часового перекусить и, опершись на стену, бросил взгляд вдаль, на маячивший за узким проливом берег, ближе к морю – пустынный, а чуть дальше подернутый сиреневой дымкой непроходимого колдовского леса. Солнце сир-тя уже скукожилось и сияло тусклым ночным светом, настоящее же светило медленно катилось по кругу с противоположной стороны острога.

– Сначала спрошу, что вы думаете о нападении на ваши струги? – встав рядом, негромко поинтересовался гость.

Конечно же Иван не верил ему ничуть, но предполагал как-нибудь в дальнейшем использовать и сейчас оказывал все подобающее гостеприимство. Все ж таки – именно он вывел ясачных казаков к острову! К тому же – изгой, за какой-то проступок его там, у себя, осудили, изгнали… и этим обязательно нужно было воспользоваться… быть может, чуть позже.

– Думаю, это могла быть старуха, которую мы когда-то спасли от костра, – задумчиво произнес атаман. – То-то я ее в последнее время что-то не вижу. Сбежала, что ли… или померла от старости.

– Такая помрет, как же! – Енко Малныче усмехнулся, пригладив растрепавшиеся волосы. – Думаю, однако, напрасно подозревать лишь ее одну.

– Кто-то еще? – встрепенулся Иван. – Жены?!

Гость повел плечом:

– А если все проще? Соглядатай верхом на летучем драконе. Хорошему колдуну ничего не стоит услышать ваши мысли на расстоянии четырех-пяти верст. Тем более – находясь в небе, где никто и ничто не мешает.

– Мог и услышать, – согласно кивнул атаман. – Все ведь готовились к отплытию, знали… Как и, черт побери, сейчас!

– Нет, друг мой, – колдун внезапно расхохотался. – Сейчас не так! Я заглушил все мысли воинов… а сейчас глушу ваши. Так что – ни соглядатай, ни старуха Нине-пухуця, ни… кто бы то ни было еще не в состоянии их услышать, разгадать.

– Заглушил… – задумчиво протянул Иван. – Что ж, благодарю и даже не спрашиваю, зачем.

– Охотно отвечу, – снова засмеялся гость. – Вы нужны мне. Смею заверить – очень и очень нужны. Как, верно, и я вам. А обоюдная польза – основа крепкой дружбы, ведь так?

– Может, и так, – атаман покачал головой и, чуть подумав, спросил: – А вот эта ваша способность – мысли глушить. И другие сир-тя так умеют?

– Вот еще! – Енко Малныче возмущенно дернул шеей. – Далеко не все! У нас-то в Хойнеярге, совсем немногие, а славный Хойнеярг – пусть не столица, но все-таки город! И не всегда он слушает столицу, и далеко не во всем.

Казаки отчалили еще ночью, точнее – полярным днем, когда низкое желтое солнце бегало по небу по кругу, и было все равно – что день, что ночь. Вспенили воду весла, и узкий корпус судна на выходе от причала едва не черпанул волну – слишком уж перегруженным оказался. Что и говорить, на этот раз снарядились как следует – взяли порох, ядра, пушки – тяжелые тюфяки и легкие фальконеты, гаковницы, да и самих казаков хватало – почти три дюжины человек, включая самого атамана и отца Амвросия! Это почти столько же, сколько осталось в остроге, естественно, не считая женщин.

За рулевым веслом сидел Кольша Огнев, упрямо решивший вернуться и довести начатое дело до конца, жена его, Авраамка, провожая мужа, долго шла берегом, махала платком. Да все женщины провожали, и жены, и пленницы, многие из которых уже успели привязаться к новым… ну, пока что не мужьям, но там видно будет… Еще поглядим, кто вскоре хозяином в остроге будет… или не в остроге… Митаюки-нэ в последнее время говорила загадками, смущая девиц. И была очень рада, увидев на струге колдуна Енко! Пусть, пусть убирается, авось по пути потонет!

– Не утону, не надейся! – словно пощечину, хлестко, Енко Малныче послал коварной деве свой прощальный привет.

Митаюки ойкнула, схватилась за левую щеку, едва не упав, хорошо, супруг невенчанный, оставленный нынче за атамана Матвей Серьга, поддержал за талию, встревожился:

– Ох, люба! Ты то бледная, то падаешь… Поздорову ли все?

– Поздорову, поздорову, – закусив губы, отмахнулась девушка.

Когда-то ведь сама соврала, что беременна, так что особых вопросов не возникало – подумаешь, бледная! Может, и в самом деле понести, крепче привязать к себе мужа ребенком? Нет, рано еще, рано! Вот… вот исполнится все, что задумано, вот тогда…

Закрыв глаза, прогнала Митаюки-нэ опасные мысли – вдруг да подслушает пришлый колдун?

Не подслушал колдун, струг уже далековато был, да Енко и не старался подслушивать, занятый беседой с отцом Амвросием и Афоней.

– Вот, скажите, отче, – ваш амулет, крест – очень большой, а у других – маленький, и под одеждою спрятан. Почему так?

– Потому что я – священник! – с достоинством отвечал святой отец. – А Афанасий – первый помощник мой.

Зачем Афоню взяли? Ведь в остроге теперь вообще некому требы справлять! А затем взяли, зачем и Маюни, зачем и сам атаман сей дальний поход возглавил – хитрая Митаюки-нэ постаралась, исподволь свои мысли внушив, недоброжелателей-врагов убирала.

Никто об том не догадывался, даже Енко Малныче – потому как о том и не мыслил, все думы его другим были заняты – оберегов заклятье прорвать да на родную землю вернуться.

А там… А там поглядим, что будет!

– Обе-е-ед!

На носу, на камбузе, где от сложенной из обмазанных глиной камней печки давно уже тянуло вкусным дымком, артельщик Кудеяр Ручеек замахал половником:

– Обе-е-ед! Подходи, кто свободен.

Свободны были почти все, пользуясь слабым, но попутным ветром, судно неспешно шло под парусом, длинные весла были аккуратно сложены вдоль бортов, и казаки с любопытством посматривали на тянувшийся слева низкий каменистый берег.

– Сейчас ближе подойдем, – рядом с атаманом уселся с мискою кормщик. – Приглядим удобное место.

– Это верно, – Иван покивал, облизав ложку и повернул голову к Енко. – Интересно, как там ваш зверь? Не отстал, не заблудился?

– Не заблудился, – улыбнулся колдун. – И не отстал. Ноляко выносливый и быстрый.

– А многие у вас на таких ящерах ездят? – отец Амвросий пригладил бороду, выбрасывая за борт крошки.

Енко Малныче повел плечом:

– В Хойнеярге – я один. Может, где-то кто-то еще – не знаю. Шлемоголова приручить трудно.

– А Хойнеярг-град – большой ли?

– Говоря по-вашему – пять тысяч душ.

– Да уж, немалый. Все колдуны живут?

– Нет, отче, – покачал головой колдун. – Я же вам говорил – настоящих колдунов не так уж и много. Кто-то ведовать немного умеет, кто-то мысли читать, кто-то зверям-птицам приказывать… У кого способности большие – те в доме молодых воинов под особым надзором, да с детства еще. В тринадцатое лето пора приходит детям становиться взрослыми – тем, у кого способности есть, надобно песок золотой намыть – столько, чтоб на статую мужского бога хватило, хотя бы на небольшую. Ну, у кого совсем мало – те вместе идут к кузнецам, вскладчину. Золотоносные реки далеко, в зарослях, где всякой зубастой твари хватает. Вот и проверяется – колдун ты или нет! Не сумеешь с тварями справиться – сожрут.

– Да уж, – атаман задумчиво посмотрел вдаль. – Кудесником у вас не прикинешься. А золота на реках много?

– Настоящих колдунов мало – потому и хватает, – прищурил глаза Енко. – А так… кто его знает – много или мало? Никто ведь не считал. Вам, думаю, хватит… Хотя я бы не торопился взять и уйти. Острог бы оставил, людей… мало ли.

– Наверное, мы так и поступим, – Иван согласно кивнул. – А вы, уважаемый Енко, почему… Оп!

– Почему я вам все столь откровенно рассказываю? – с легкостью продолжил колдун. – Да потому что вы все уже и без меня знаете… и все, что вам нужно, узнаете – у вас пленницы, девы сир-тя… и жены сир-тя тоже имеются. Зачем же мне зря все скрывать? Тем более, раз уж вы мне помогаете.

– Енко, – дождавшись, когда священник отойдет, Егоров понизил голос. – Вы сказали, что поставили на берегу обереги против людоедов и ящеров. Значит, ни тех, ни других мы там не встретим?

– Нет, – уверенно покивал колдун. – Времени уже много прошло. Менквы не такие тупые, как кажутся, – если видят, что не пройти, зря ошиваться не будут, уйдут с берега вглубь, в тайгу, там им добычи хватит. Что же касается трехрогов – те да, безмозглы… но, думаю, от холода подохли давно.

– От холода? – атаман удивленно скинул брови.

– Это вам там тепло, – снова рассмеялся Енко. – А трехрогам, зубастым драконам, длинношеям и прочим – холодно, особенно когда ветер с моря подует. Не любят они холода, мрут, как мухи.

– Это понятно, что мрут.

Поменяв курс, судно повернуло к берегу, и дальше казаки уже пошли на веслах, высматривая удобную для высадки бухту. Енко Малныче перебрался на нос, встал рядом с Маюни и каким-то молодым казаком, нетерпеливо раздувая ноздри. Юный остяк попятился, недружелюбно покосившись на колдуна, казак же деловито ткнул в воду шестом, проверяя, нет ли на пути камней да мелей. Поверил, потом быстро обернулся:

– А тут, похоже, можно причалить!

– Я тоже мыслю, что можно, – согласно кивнул кормщик. – Ты как, атамане?

Иван убрал за пояс подзорную трубу:

– Можно так можно. Причаливаем.

Струг осторожно ткнулся носом в песок, с кормы тотчас же сбросили якорь, а на мелководье, подняв тучу брызг, полетели сходни. Вокруг, по берегам небольшой мелководной бухты густо росли кустарники и были заросли карликовой березы, а примерно в полуверсте от воды глухой стеной поднимался смешанный лес, согреваемый жаром колдовского солнца.

Чья-то проворная тень, выскочив из кустов, бросилась к стругу. Казаки схватились за копья и луки…

– Не надо стрелять! – выбежав на берег, Енко Малныче поднял вверх руку. – Это мой конь, Ноляко… Ноляко, Ноляко… к ноге, живо.

Пегатый звероящер, словно верный пес, подскочил к своему хозяину и, вытянув шею, ткнулся головой в бок.

– Смотри-ка, – смелись ватажники. – И впрямь лошаденка верная!

– Така лошаденка, Ондрейко, тебя самого сожрет!

Иван подошел к гостю, улыбнулся:

– Прощаться будем, пора. С вами отец Амвросий пойдет, Афоня и еще пара воинов. Идти-то недалеко?

– Не далеко, – колдун пристально вгляделся в лес и прислушался. – Думаю, по-вашему – версты три будет.

– А соглядатаев, стражников там нет?

– Зачем? Если есть сильные обереги.

Атаман недоверчиво покачал головой:

– В иных селеньях мы и обереги, и дозорных встречали.

– Это потому, что там были слабые колдуны, – презрительно усмехнулся Енко. – Сами себе не верили. Ладно, спасибо за всё!

Колдун галантно – словно истинный польский пан – поклонился, прижав руку к сердцу:

– Думаю, мы еще с вами свидимся ко всеобщей пользе.

Тоже поклонившись, Иван еще долго смотрел вслед колдуну с его пегатым «конем» и сопровождающими казаками, а, когда те скрылись в лесу, обернулся к ватажникам. Те уже давно занимались делом – кто-то заготовлял дрова для костра, кто ловил рыбу, кто лазил по зарослям с луком – охотился.

– Почему ты его не убил, капитан? – подойдя, тихо поинтересовался Ганс Штраубе. – Я думаю, так было бы лучше.

– Хм… а ведь и верно! – атаман задумчиво почесал шрам на виске почти у самого глаза – след давней стрелы, обычно нывший на непогоду и на беду.

Нынче не ныл, правда…

– Почему не убил? – негромко повторил Иван. – Знаешь, Ганс, честно сказать – как-то об этом даже и не подумал. Хм… еще и священника дал с пономарем…

Немец поправил свой щегольской берет, украшенный птичьими перьями:

– И мне гость наш подозрительным не казался, хотя и должен был бы… вот только сейчас… Заколдовал?

– Очень может быть! Черт… переживай теперь за своих. Может, послать за ними парней?

– А может, колдун тот нам еще и сгодится? – неожиданно предположил Штраубе. – Он ведь знатного рода – такое всегда чувствуется, в любой земле. А у любого благородного человека, имеющего права, всегда может существовать распря с другими благородными. За земли, за власть… за престол даже! И наш… как его?

– Енко Малныче…

– Наш господин Генрих Малнычефф наверняка захочет прибегнуть к нашей помощи – ведь он покуда изгой, а мы – сила.

Атаман громко расхохотался:

– Так он уже и попросил помощь. А мы – дали. Ну, будем надеяться, что все там кончится подобру.

– А я бы все-таки послал воинов!

– Так пошли. Хотя бы полдюжины из своего десятка.

Идущее вслед за Енко и его грозным «конем» ватажники уже прошли, наверное, версты де, когда колдун вдруг остановился, прислушался. Невдалеке, за темными вершинами елей, виднелись желтоватые липы, клены, осины, за ними поднимались к небу лиственницы, шевелили кронами буки и грабы, густой подлесок цеплялся за одежду, норовил залезть колючей веткой в глаза. Где-то рядом куковала кукушка, прямо над головой долбил кору дятел, а вот, поднявшись из кустов, пролетела какая-то крупная птица – пустельга? сойка? Бог весть.

– Мы почти пришли, – тихо промолвил колдун. – Теперь надо поискать оберег.

– И как мы его найдем? – Афоня перекрестился.

– Почувствуете. Будто кто-то хватает вас за ноги. А вообще-то – ищите укромные места.

Все пятеро растянулись небольшой цепью, обходя деревья и почти непроходимые заросли орешника, малины и чернотала. Оберег обнаружили достаточно быстро – Афоня первым углядел меж ветвями вербы большое заброшенное гнездо, и сразу же почувствовал, как отнимаются ноги.

– Господи Иисусе, именем твоим реку! – послушник вытянул вперед крест.

Идущий рядом отец Амвросий перекрестился, нараспев читая молитву…

Не то чтоб очень уж легко стало продвигаться к гнезду – но уже вполне можно было. Отец Амвросий с Афоней считали, что подействовали их молитвы и святой крест, Енко же придерживался слегка иного мнения – и крест, и молитвы, и его собственное колдовство. Все разом!

Как бы то ни было, колдун все же ухватил ветки, нагнул, протягивая руку к гнезду… и торжествующе обернулся:

– Ну, так и есть! Вот он, оберег…

В гнезде лежала круглая облатка, вырезанная из плотного волчатника, с пришитой к ней распластанной высохшей жабой, на крови которой, по всей видимости, и было наложено заклятье.

– Да уж, всего-то лягушка! – Енко Малныче разочарованно свистнул. – Этак я бы и один прошел. Не-ет… что-то здесь есть еще, что-то очень сильное… что?

– Ну, что там? – поинтересовался священник. – Все аль нет?

– Еще немного поищем, – колдун пригладил волосы и задумчиво почесал скулу. – Не может быть чтоб такой простой оберег, не может. Тем более – места здесь безлюдные, дозор невыгодно ставить, колдунов лишний раз посылать – тоже, все же не ближний свет. Не-ет, тут должно быть что-то посильнее, подолговечнее жабы.

– Так, может, вон там, за кленами – пень! – один из сопровождающих казаков показал рукою.

Енко быстро кивнул:

– А ну-ка, поглядим!

И снова налились тяжестью ноги! И снова – молитвы, и снова – выставленный вперед крест… А в результате – маленькая, распятая на пне, змейка… или даже уж. Да! Точно – уж, серый, с двумя желтыми пятнышками.

– Ну уж, конечно, посильнее жабы, – тихо протянул колдун. – Но все же и этого мало. Или они просто количеством тут берут? Неосторожно, нет…

Отец Амвросий перекрестился и смачно сплюнул, стараясь попасть слюной на ужа:

– Ох ты ж, прости, Господи! Ну что, мы – в обрат?

– Погодите немножко, – попросил гость. – Чувствуя я – здесь не так что-то. Не может быть, чтоб так.

– Загадками говоришь, господине, – священник, брезгливо смахнув сапогом ужа, уселся на пень и потянулся. – Чегой то я подустал что-то. В сон поклонило – спасу.

– И у меня глаза слипаются, – сонно протянул один из казаков… другой же…

Другой уже спал, прикорнув под елкою, храпел даже! Вот захрапел и его напарник, упав прямо в мох, да и Афоня привалился спиною к стволу старой осины…

– Не спать!!! – истошно крикнул колдун. – Только не спать, заклинаю! Молитесь, зовите вашего Бога! Это… это… умм…

Он вдруг увял, согнулся, схватившись за живот и, закатывая глаза, тяжело завалился на бок…

– Богородица-дева, тебя призываю се! – пошатываясь, поднялся с пня отец Амвросий.

Афоня, услыхав его, тоже приободрился, прогоняя сон, вскинул крест, возопил:

– Господи Иисусе Христе… еси на небеси…

– Да святится имя твое, да придет царствие твое… – утробным гласом поддержал пономаря священник.

Вроде и хорошо стало, и сон ушел… Только вдруг, как дубиной по голове! Ахнуло!

Афоня с отцом Амвросием пошатнулись, замолкли…

Зато приподнялся с земли что-то шептавший колдун. Поднялся, оскалился, выкрикнул:

– Молитесь! Молитесь, не умолкая, иначе – гибель, смерть!

– Господи-и-и Иисусе Христе-е-е… Во Иордани преклоняюся те…

– Тихвинская Пресвятая дева…

– О, великий Нга! О, Неве-Хеге, Праматерь…

Священник и пономарь наперебой читали молитвы, а, едва останавливались передохнуть, чувствовали, как их тянет в сон, к земле… И тогда вступал Енко – то голосом, а то и мыслью…

– Святый Николай Чудотворец, помоги нам, сиротам…

– Святая великомученица Марина, день твой ныне есьм…

– О-о-о, Меца-ерв, хозяин леса! Ветер, ветер, дуй, прогон сон, разбуди разум!

Через какое-то время все трое вдруг почувствовали страшную усталость, такую, что уже едва-едва шевелили языками…

– Эх, нам бы еще чуть-чуть продержаться… – попытался приободрить колдун. – Иль хотя бы кто-нибудь бы помог… слегка… Чуть-чуть всего-то и надо… один толчок…

Но некому было помочь. Коварный оберег сир-тя оказался сильнее, и глаза жертв слипались, делались непослушными ноги, и неудержимо тянуло в сон… в сон вечный.

И вдруг…

Откуда-то издалека, из-за ельника послышался рокот бубна!

Отец Амвросий встрепенулся, поднял дрожащей рукою наперсный крест…

– Великий Нум-Торум, и ты, Колташ-эква…

– Господи! – торопливо перекрестился святой отец. – Еще одного язычника нам не хватало!

– А ведь и не хватало! – Афоня торопливо перекрестился. – Так ведь колдун сказал…

– Этот ваш друг… – шатаясь, как пьяный, Енко Малныче облизал потрескавшиеся губы. – Он очень вовремя. Зовите же его, не стойте!

Пономарь обернулся:

– Эй, Маюни! Э-эй!!!

На зов явились пятеро казаков и юный остяк с бубном – правнук и праправнук великих лесных шаманов. Казаки, едва подбежав, тут же полегли наземь, как мертвые, отрок же, пошатнувшись, что есть силы заколотил в бубен:

– О, мудрый Мир-Суснэ-Хум!!!

– Славься, Иисусе Христе, Господь наш!

– Богородица-дева, радуйся!

Колдун улыбнулся:

– Молите! Молите своих могучих богов! Теперь немного осталось, ага.

И правда, вдруг что-то произошло… Во всем теле обрелась вдруг какая-то легкость, словно спал с плеч тяжелый груз. Упавшие наземь казаки проснулись, похватали сабли, выискивая – кого рубить? Махнув хвостом, распахнул желтый глаз и прикинувшийся древесным стволом Ноляко.

– Можете пока отдохнуть, – тихо промолвил Енко. – А я гляну, что там. Похоже, вон у того дуба, там…

– Мы с тобой! – отец Амвросий торопливо поправил на груди крест. – Вдруг молитва да слово Христово понадобится?

– И я с вами схожу, да… – опустил бубен Маюни.

Афоня скосил глаза:

– А ты хоть как здесь очутился, чудо языческое?

– Сам ты чудо, Афоня! – улыбнулся остяк. – Атаман казаков за вами послал – поглядеть, мало ли. А я за ним увязался, пошел. Так, любопытства ради, да-а.

– Ну, хватит болтать, – обернулся колдун. – Хотите со мной, так пошли уже. Времени у нас мало.

Дуб был как дуб, не очень-то и высокий, правда, осанистый, кряжистый. На небольшой полянке перед ним ничего не росло, кроме мягкой зеленой травки да больших дивных цветов – красивых, желтовато-красных и пахнущих так приятно, как, наверное, пахнет в раю.

– Осторожно, близко к цветкам не подходите, – идущий впереди Енко Малныче предупреждающе поднял руку.

Афоня покачал головой:

– Чего же не подойти? Приятные какие цветы. Такие бы у избы своей посадить, або даже у храма, верно, святой отче?

Не успел отозваться священник. Выпорхнув откуда-то, уселась на цветок иволга… И тут же, увидев людей, птица замахала крыльями, попыталась взлететь… но что-то не пускало ее, словно бы держало за лапы, а красивые лепестки цветка вдруг захлопнулись, поймав добычу в ловушку.

– Это хищные цветы, – негромко пояснил колдун. – Птицами да мелким зверьем питаются, однако и человеку руку – а то и голову – вполне отхватить могут.

– Вот ведь, прости Господи, гадство какое! – перекрестившись, отец Амвросий вытащил засапожный нож. – Посейчас я цветочки эти…

– Не надо! – предостерегающе выкрикнул Енко Малныче. – Зря все. Чем мельче ты их изрубишь – тем больше других вырастет.

– Тогда сжечь их к ляду!

– Не сгорят. Не дадут пламени разгореться… и поджечь, боюсь, не дадут.

– Да кто не даст-то?

– Тот, кто оберег поставил. Кто заклятье тяжелое наложил. Вон, видите, лианы?

– Что?!

– Ну, толстые такие стебли, что от цветов хищных к дубу ползут…

– Господи! – вдруг присмотрелся Афоня. – А в ветвях-то…

– Тсс!!! – колдун приложил палец к губам. – Думаю, это то, что мы ищем. Оберег!

– Гнусный-то он какой! Вот ведь, спаси Господи, мерзость!

Меж толстыми, густо покрытыми зеленой листвою дубовых ветвей висело нечто! Нечто, напоминающее сгусток сизых кишок или кожистый, с потеками бурой крови, мешок размером с теленка. Мешок, казалось, жил какой-то своей жизнью, то набухая, то опадая… словно дышал… или бился…

– Так это и есть главный оберег? – тихо спросил отец Амвросий.

Колдун кивнул:

– Он. Это сердце дракона, кровожадного ящера, с огромной, усеянной острыми зубами пастью. А цветы – его кормят, дают жизнь. Сильный, сильный оберег… здесь нам никогда не пройти… Уходим!

– Но мы же уже прошли, – резко возразил священник. – Сейчас изрубим этот чертов мешок в клочья и…

– Здесь есть еще два, – Енко Малныче тяжко вздохнул и осунулся. – Я их чувствую. Как и они чувствуют нас… Нам надо поскорей убираться!

– Что, такие сильные обереги?

– Очень!

– Но это же…

– Он уже просыпается! Бежим!

То ли озабоченный вид колдуна казался весьма убедительным, то ли он просто использовал свои способности – но ватажники бросились прочь со всех ног, а Маюни даже ощущал, как гонится за ним по пятам какая-то злобная и мерзкая сила!

– О великий Мир-Суснэ…

Споткнулся, полетел вниз головою в овраг… выбрался…

– …Хум!

Выдохнул, побежал дальше…

Вскоре за деревьями показалась синяя гладь моря.

– Всё, – с видимым облегчением махнул рукой Енко. – Ушли. Успели.

– Так оберег нас здесь не достанет? – Маюни потрогал рукой бубен – слава богам, не потерял!

– Не достанет, – усмехнулся колдун. – Он же только для того, чтоб не пустить. Ну и убить – тех, кто слишком уж настойчиво прорывается.

– А ты куда теперь? – юный остяк вовсе не считал колдуна сир-тя достойным уважения человеком и обращался на «ты».

Впрочем, колдун, похоже, не обижался.

– Я куда? С вами поплыву, дальше. Ноляко по бережку пойдет… подождет. Знаю, с юга пройти куда легче. Мы же к острогу прошли. Правда, пару оберегов встретили… не слабых, но и не особенно сильных.

– О пути с ватагой атамана надо просить…

– Спрошу, – упрямо набычился Енко. – Думаю, не откажет.