Именно в октябре 1793 – феврале 1794 года Робеспьер создаст теорию этого политического центра. Надо, правда, договориться о том, что такое «центр» для Робеспьера, не допуская ограниченного анахронизма. Сам этот термин, при всей расплывчатости его семантики, отсылает прежде всего к идеологической позиции в идейных дебатах; далее он подразумевает централизацию командных средств; наконец, здесь присутствует идея «центральности» закона как императива повиновения, сообщающего его применению неодолимую силу. Политическая мощь Робеспьера проявляется в политическом состязании. 5 нивоза II года (25 декабря 1793), объяснив принципы революционной власти, Робеспьер искажает все допускавшиеся прежде социально-политические категории для изобретения нового распределения, навязываемого им политическому пространству^{180}. В длинной речи, произнесенной 19 нивоза (8 января 1794) в Якобинском клубе, он демонстрирует изощренность мысли и совершает настоящий политический переворот. Он всячески противится предположению, что две явно враждующие между собой группировки способны «сговориться, как разбойники в лесу. Самые пылкие и необузданные предлагают ультрареволюционные меры; более умеренные и сговорчивые предлагают не вполне революционные шаги. Они воюют между собой, но не имеет значения, кто одержит победу; обе системы губят Революцию, а значит, добиваются роспуска Национального конвента»^{181}. Практически Робеспьер предлагает собрать заново все политическое пространство, готовя место для каждого: справа, где требуют другого способа применения Террора, не будет никакого снисхождения к контрреволюционерам; слева, где требуют социального применения принимаемых законов, не будет никакой анархической дезорганизации Террора. Только закон, высящийся над любой полемикой, в центре любого действия, может навязывать свою уникальную, узловую истину. Нужно ли Робеспьеру в таких условиях заявлять о своей позиции, говорить, на чьей он стороне, что-то объяснять? Разве для всех не очевидно, что он вещает из центра власти, из точки, где куется закон, из сердцевины идеологического поля, где он отводит себе наиболее подходящее место и откуда движется единственным возможным путем для построения новой, нерасторжимой Троицы: Террор, Республика, Добродетель. Он противоречит и ультра-, и недореволюционерам. Робеспьеру остается только запереть своих противников в их траншеях: уйдете слишком далеко вправо – вы терпимые сторонники умеренности; слишком далеко влево – преступники-фанатики. Сам он помещается, естественно, в промежутке, границы которого старается не обозначать, однако его аудитория понимает, что он воплощает самый верный путь к победе своих принципов. Это неотразимая система аргументации, диалектика которой, характеризующая всякое революционное противостояние, непременно заставляет сомневаться в безупречности всех прочих. При этом нельзя путать позицию Робеспьера с позицией бесславного центра, недаром прозванного Болотом. Вся цель выступлений Робеспьера сводится к построению этого второго центра в политическом пространстве с изменчивой геометрией, где структурные слабости середины в революционное время объявляются свойствами Болота, а вся присущая истинному центру сила концентрируется в его персоне. Кто станет колебаться, когда нужно определить нервный центр завязывающейся той зимой политической битвы? Непревзойденный мастер революционного слова, Робеспьер компонует в ноябре 1793 – феврале 1794 года новое комплексное политическое пространство.

При примененной Робеспьером стратегии эбертисты и дантонисты, бичуемые его словом, оказались жертвами народной мстительности, дискредитированными в Конвенте и его комитетах. После их казни ничего, кроме «центра», уже не остается. Политика практически умерла на гильотине; близится конец борьбы мнений. На развалинах сохранился только «центр», он и есть все политическое пространство. Теперь, завладев исполнительной властью и практикуя единение под гнетом страха, предстоит начать строить Республику Верховного Существа и утвердить голосованием Террор. Робеспьер одолел фракции, но какой ценой? Его Республика вдруг перестала соответствовать и парижскому обществу, чьи народные герои-патриоты устранены, и обществу всей страны, жаждущему теперь только укрепления республиканских институтов без новых казней и серийных судебных процессов. С законом о Терроре происходит противоположное.

Насилие остается наследием, привязанным к памяти о персоне Робеспьера и маскирующим ее главное содержание – создание способов настройки республиканской власти в кризисной ситуации, когда превращение ценностей в объединяющий стержень оказывается для изможденной страны спасительным якорем. Робеспьер изобрел этот республиканский центр, но превратил его в пугало, заставив общество жить разгромом и казнью всех тех, кто иначе представлял себе Республику. Робеспьер создает политический язык, оттачивает риторику – не ультра и не недо- ошеломляющей новизны, при этом изолируя себя на политической арене, где он увлеченно строит Республику. Логика весенних событий создала другие группы, не оставившие ему времени на развитие другой стратегии и спешно отправившие его 10 термидора II года (28 июля 1794) на эшафот человеком вне закона.