Вопрос о войне снова встает осенью 1791 года. Столкнувшись с угрозами европейских держав, с сосредоточением вооруженных эмигрантов на границах, с подавлением бельгийской и льежской революций австрийскими войсками (в конце 1790), с оскорблениями французов за границей, часть революционеров видит в войне способ справиться с дипломатическим и внутренним кризисом. Образуется обширная воинственная «туманность» – с весьма различными целями и стратегиями. Король, двор, сторонники восстановления управления армией, как Лафайет, военные министры, а также сторонники Бриссо, желающие отстаивать «национальную честь», и часть простонародья выступают в пользу военного разрешения революционного кризиса. Робеспьер немедленно высказывается против. Не из «пацифизма», не из «эгоизма», как писали некоторые, а потому, что усматривает в военных проектах смертельную угрозу для Революции и свободы.
Подхватывая республиканскую критику развращающей исполнительной власти, Робеспьер делает ее главной своей мишенью. Война – непревзойденный способ строительства исполнительного деспотизма. Цель министерских маневров – развязать притворную войну для заключения сделки, по которой «двор добьется огромного расширения своей власти»{89}. Поэтому Робеспьер определяет войну как совместную операцию внешних и внутренних врагов. Линия раздела пролегает не между Францией и державами, а между друзьями свободы и сторонниками деспотизма. Война – «всегда первейшее желание сильной власти, стремящейся усилиться еще. ‹…› Во время войны исполнительная власть развивает бешеную энергию и превращается в диктатуру, пугающую нарождающуюся свободу; во время войны народ перестает заботиться о своих гражданских и политических правах и занимается только внешними событиями»{90}. Недоверие к исполнительной власти – не «ужасное состояние», как говорил Бриссо, а «охрана прав народа».
В выступлениях военного министра Нарбонна 14 декабря 1792 года обозначалась одна из важнейших целей правительства: восстановление управления армией. Он объ- езжает границы, настаивает на мерах «новой дисциплины», запускает политическую кампанию «популяризации» генералов… Робеспьер напоминает, что по военному уставу от 5 июля 1791 года генералы несут ответственность за порядок в приграничных городах и вправе назначать солдатам наказания в особых судах. «Во время войны, – говорит он, – привычка к пассивному послушанию и такой естественный энтузиазм в отношении удачливых командиров превращают солдат родины в солдат монарха или его генералов». «Верите ли вы, – добавляет он 2 января 1792 года, – в невеликую выгоду для двора и для партии, о которой я говорю, от кантонирования[22] солдат, их размещения в лагерях, разделения на корпуса, изоляции от граждан, от лукавого насаждения под рассуждения о воинской дисциплине и о чести духа абсолютного, слепого повиновения, от подмены любви к свободе старинным воинским духом?»{91}
Война грозит не только откатом Революции во Франции из-за расширения полномочий исполнительной власти и военачальников; первым следствием этой войны может стать откат всеобщей революции. Развязывая ее, говорит Робеспьер, «вы ставите все иностранные державы в самое благоприятное для войны с вами положение», так как революционное развитие в Европе неравномерно: «В природе вещей, что марш разума развивается медленно» и «свет Декларации прав не доходит сразу до всех людей»{92}. Объявить войну значило бы помочь деспотам подавлять революции, вызревающие у всех народов. Те, кто хочет «поделить вселенную на департаменты», плюют на суверенитет народов: «Самая экстравагантная мысль, что может родиться в голове политика, – поверить, что достаточно одному народу вторгнуться с оружием в руках к другому, чтобы принудить его к признанию своих законов и своей Конституции. Никто не любит вооруженных миссионеров; и первый совет природы и осторожности – это отвергнуть их как врагов».
Робеспьера обвиняли в ограниченном, национальном подходе к Революции{93}. Это нелепость. Революция для него – всемирный процесс отвоевания человеческих прав. Он неоднократно высказывался в пользу революционного вмешательства, но только на стороне народов, уже начавших революцию (например, авиньонцев). Он не пытается ограничить Революцию Францией, наоборот, надеется, что отвоевание прав будет шириться, но всемирное освобождение, обещаемое сторонниками войны, невозможно вооруженным путем, под командованием главы державы, доказавшего свою любовь к народам подавлением льежцев и брабантцев{94}. Робеспьер поднимает вопрос природы войны: «Это война всех врагов Конституции с Французской революцией»{95}. Враг в Тюильри, а не на границах. Предлагаемая война – война врагов свободы против всех наций.
В своей борьбе с войной Робеспьер избирает мишенью Лафайета. Тот представляется ему начинающим диктатором. Выдавая себя за спасителя монархии от «республиканцев», «смутьянов» и «клубов», Лафайет намерен собрать вокруг себя поборников «порядка». Двор совершенно ему не доверяет, тем не менее для Робеспьера Лафайет воплощает опасность цезаризма, военной реакции и союза внутренних и внешних врагов.
Свою позицию в отношении войны Робеспьер уточняет 20 апреля 1792 года, в день объявления войны, и потом в начале мая в своей газете Le Défenseur de la Constitution: «Война началась; теперь нам остается только принять необходимые меры для ее поворота в пользу Революции. Развернем войну народов против тирании»{96}. Он опять требует решительной войны с внутренними врагами, а главное – активного наблюдения за операциями генералов и исполнительной власти{97}. Он не перестает защищать солдат от их офицеров. Он отмечает в своей газете, что все положения военного устава противоречат Декларации прав. Слепая дисциплина – орудие деспотизма. Несмотря на свои особые обязанности, солдат – «человек и гражданин»{98}. Наконец, он подтверждает сущность войны в связи с долгом дружбы между нациями. Нужно готовить «войну народов с тиранией». Нужна настоящая «пропагандистская война» для разъяснения ее задач, особенно в Бельгии и Льеже. В частности, следует провозглашать уважение к суверенитету народов. Французским солдатам никогда нельзя забывать об уникальной природе конфликта: «Здесь недостаточно брать города и побеждать в боях, что по-настоящему важно – это последствия этой войны для нашей политической свободы». Завершает он призывом: «Не будем видеть всюду только родину и человечность. Перенесем наш взгляд на развязку и результат: будем без конца спрашивать себя, каким будет завершение этой войны и ее влияние на судьбу свободы»{99}. В июле 1792 года он возвращается к этому вопросу в статье под заголовком «Размышления о способах войны», где критикует действия военачальников. Робеспьер напрямую обращается к бельгийскому народу с призывом к солидарности перед лицом общих угнетателей, в том числе самих французских генералов{100}.
Падение королевской власти меняет условия войны, но не ее фундаментальную природу. Робеспьер напоминает об этом в октябре 1792 года в своей газете Les Lettres à mes commettans: «Эта война не похожа ни на одну другую. Республика не может видеть в сговорившихся против нее королях обыкновенных врагов, это убийцы людей, разбойники, взбунтовавшиеся против суверенитета наций»{101}. Значит, нужно покарать королей и быстро завершить войну. Споря со сторонниками захватов, он заявляет о необходимости «умерить наши военные предприятия». Задача повестки дня – не игра «в Дон Кихотов рода человеческого»; напротив, она в том, чтобы «помочь нашим ближайшим соседям сбросить иго деспотизма… и поспешить использовать все наши возможности, всю нашу энергию в домашних делах, утвердить, наконец, среди нас свободу, мир, изобилие и законность»{102}.
В начале 1793 года Робеспьера тревожит продолжение войны и завоевательный дрейф внешней политики Конвента. Его газета постоянно возвращается к необходимости ограничить военные действия, поскорее разгромить врага и наслаждаться миром. Так, в январе он пишет: «Без войны французы, направив все свои силы и всю активность своего гения против предрассудков и интриг, противящихся общему благоденствию, легко могли бы осуществлять признаваемые ими принципы и мирно устроить государство с главенством справедливости и равенства. Война – неизбежное роковое отвлечение. Она лишает государство людей и денег… истребляет лучших граждан, защищающих родину, оказавшуюся под угрозой»{103}.
В феврале 1793 года Робеспьер критикует непоследовательную внешнюю политику Конвента. Применение декретов от 15 декабря о французской опеке над «освобожденными народами», отвергаемой многими бельгийцами, грозит покуситься на суверенитет этих народов. Он предупреждает: «Если мы нарушим этот принцип под предлогом ускорения продвижения свободы, то рискнем их оттолкнуть и укрепить аристократическую партию. ‹…› Свободе можно помочь; но ее никогда не учредить оружием»{104}. И действительно, как он и предрекал, бельгийцы и жители Рейнской области восстали против притеснений на оккупированных территориях, ускорив измену генерала Дюмурье и разгром французских войск весной 1793 года.