Мы не располагаем суждениями Робеспьера о восстании рабов Северной равнины в августе 1791 года, об установлении равенства политических прав и гражданства для цветных законом от 4 апреля 1792 года, об ужесточении борьбы гражданских комиссаров Сонтонакса и Польвереля с партией колонистов – союзников англичан.
24 апреля 1793 года, предлагая несколько важных дополнительных статей Декларации прав человека как преамбулы Конституции 1793 года, Робеспьер упоминает колониальную торговлю{72}, когда говорит об ограничениях права собственности:
«Спросите торговца человеческой плотью, что такое собственность; он ответит, указывая на длинный гроб под названием “корабль”, битком набитый живыми вроде бы людьми: “Вот моя собственность, я купил их по числу голов”. Спросит дворянина, хозяина земель и вассалов, считающего, что мир перевернулся, раз он их лишился, и он выскажется о собственности примерно так же.
Здесь речь идет о работорговле, а не о рабстве; метафора «плавучих гробов» работорговцев – прямой отклик на речь Мирабо в Якобинском клубе в марте 1790 года, а потом в Обществе друзей чернокожих 22 марта 1790-го, а не на заседании Национального собрания, для которого эта речь предназначалась{73}. В ее написании активно участвовал Этьен Клавьер, который опубликовал в июле 1791 года большие куски из нее, не упомянув имени Мирабо, скончавшегося тремя месяцами ранее. Этот образ принадлежит к общему фонду цитат демократов, и Робеспьер не намерен сторониться борьбы, которую ведут – по крайней мере, в лице главных деятелей Общества друзей чернокожих – те, кто в 1793 году стал партией жирондистов.
Принцип ограничения права собственности («нельзя причинять ущерб безопасности, свободе, существованию, собственности подобных нам») обобщен в дополнительной статье 4 в достаточно широких и туманных выражениях, без конкретного упоминания работорговли и рабства («всякое владение, всякая торговля в нарушение этого принципа незаконна и аморальна»). В это время Робеспьер старается изолировать Жиронду и перетащить парижские секции на Гору. Вопрос рабства играет при этом вторичную, побочную роль.
При принятии Конституции, последовавшем за разгромом Жиронды, разъяснений не последовало. В статье XVIII Декларации прав установлено, что «любой может предлагать свои услуги и время, но не может ни продаваться, ни быть проданным; его персона не является отчуждаемой собственностью». Однако цель этого – покончить с институтом услужения («закон не признает более положения слуг»). Что касается ограничения собственности, предусмотренного в дополнительных статьях, то вопрос об этом уже не ставится после разгрома Жиронды, бывшей мишенью прежнего наступления. Больше не подвергается сомнению и система рабовладения, в тексте Конституции 1793 года нет упоминаний колоний, хотя это не сознательный отказ, а признак замешательства. В это время члены Конвента, лишенные какой-либо информации, полагают, что Франция уже утратила свои колонии. А что до Республики… Теперь им не обязательно формулировать законное включение Империи в «единую неделимую Республику».
На самом деле положение иное: Мартиника, а за ней Гваделупа окажутся в руках англичан, призванных белыми колонистами (март–апрель 1794). Но что касается Сан-Доминго, то там у гражданских комиссаров остается единственный способ воспротивиться проанглийской партии колонистов: самим упразднить рабство (июнь–сентябрь 1793).
Хотя эти комиссары действуют по собственной инициативе, в спешке, ими движут не только складывавшиеся обстоятельства: это люди с антирабовладельческими убеждениями, призванные исполнять властные функции в момент, когда партия бриссотинцев, будущие жирондисты, несла ответственность за дела в колониях. С лета 1793 года их компрометирует эта политическая близость. Посланники партии колонистов Паж и Брюлле попытаются извлечь выгоду из конъюнктуры, еще сильнее разжечь раздирающую демократов фракционную борьбу и добиться отзыва гражданских комиссаров и дезавуирования их действий. Эти влиятельные среди якобинцев деятели в красных колпаках вошли в Комитет общественного спасения, и Робеспьер, как кажется, воспроизводит их аргументацию в своем последнем упоминании темы колоний 27 брюмера II года (17 ноября 1793 года) в докладе в Национальном конвенте{74}, когда говорит о «народах, которых природа и разум делают близкими нашему делу, но интрига и вероломство толкает в ряды наших врагов».
Депутаты-жирондисты, 21 человек, представшие перед Революционным трибуналом, через две недели были казнены. Робеспьер бросил жестокое обвинение ведению жирондистами международных дел, что было прежде всего ответом на намеки в написанных Бриссо в тюрьме заметках, указывавших на изначальную близость его подходов к подходам будущих вожаков монтаньяров, в частности по вопросу свободных цветных. Робеспьер стремится показать, что Бриссо и «пигмеи Жиронды возглавляют фракцию, манипулируемую Англией». Для успеха своей измены они пытались-де изолировать Французскую республику, отрезав ее от нейтральных стран, в частности от Соединенных Штатов. Для этого они действовали через сообщников, отправленных на места: «Республика все еще представлена там агентами наказанных ею изменников… Еще один, некто Жене, отправленный Лебреном и Бриссо в Филадельфию в качестве полномочного представителя, в точности выполнял поручения выбранной им фракции». Не называя Сонтонакса по имени, Робеспьер подразумевает всю его деятельность в Сан-Доминго, а заодно и Жене в Соединенных Штатах: «Во Франции та же самая фракция стремилась низвести всю бедноту до положения невольников, подчинить народ аристократии из богачей, мгновенно освободить и вооружить всех негров, чтобы разрушить наши колонии»{75}.
Официально члены Конвента не знают об инициативе Сонтонакса, выдвинутой им 29 августа 1793 года в Кап-Франсе[19], а затем Польвереля, 21 сентября, в Порт-о- Пренсе, – немедленной отмене рабства. Тем не менее в своей записке для Комитета общественного спасения 13 ноября 1793 года Жене дает понять, что в Сан-Доминго закончилась власть белых и что «цветная революция» непременно дойдет до конца. Он заранее оправдывает ини- циативы обоих комиссаров, и Робеспьер, вероятно, ознакомился с его запиской{76}. Против комиссаров направлен обвинительный декрет от 16 июля 1793 года, но в нем они обвиняются не в отмене рабства, а в том, что они поступают как «диктаторы-бриссотинцы». Противники Робеспьера совершают удивительный по резкости разворот, когда бросают в Учредительном собрании Робеспьеру и демократам, требовавшим равенства для свободных цветных, обвинение в том, что они – «партия заграницы», голосующая за Англию, против интересов Франции.
Далее следует молчание. Мнение Робеспьера о свободе для всех, провозглашенной 16 плювиоза II года (4 февраля 1794)‚ неизвестно. Во время заседания Конвента, где принимается этот декрет об отмене рабства, он, как кажется, совещается в Комитете общественного спасения с Пажем и Брюлле{77}.
Достаточно ли этого, чтобы делать из него противника свободы для всех{78}? Конечно нет, не в большей степени, чем служит свидетельством антиколониальной позиции умолчание о колониях в Конституции июня 1793 года. Руководство метрополии страдает информационным голодом. О событиях на Антильских островах оно узнает с опозданием в среднем два месяца в начале Революции, а после начала британской блокады эта задержка становится еще более длительной. Большинство думает, что колонии утрачены навсегда. «Потеря колоний» становится просто риторической фигурой, полезной во фракционной борьбе, из которой сумели извлечь выгоду предводители колонистов. Робеспьер не единственный предводитель монтаньяров, внявший их доводам. Неожиданное появление делегации от северной партии Сан-Доминго, которому Паж и Брюлле всячески пытались помешать, все меняет и как будто оправдывает политику комиссаров{79}. Предводители монтаньяров тоже меняют свою линию, представители колоний становятся подозрительными, однако обвинения, выдвинутые против тех, кто считается инструментом политики жирондистов (Сонтонакса и Польвереля, а также Жюльена Ремона и Леборня…)‚ остаются в силе. Все всех подозревают; Сен-Жюст так и не выступает в Конвенте с большим докладом о колониях.
Все попытки сформулировать робеспьеристскую доктрину по колониальному вопросу тщетны. Робеспьер плохо информирован и не пытается, как кажется, исправить этот недостаток более прямым контактом с людьми и фактами. Он следует мнению посредников, теснее, чем он, связанных с демократическим течением, а именно с Друзьями чернокожих, когда заходит речь о защите равенства прав цветных граждан в мае 1791 года. Из его публичного выступления нельзя выводить его точную позицию по отмене рабства. То, что решительно осуждается в ноябре 1793 года, – это немедленная отмена, очень далекая от желаний филантропов начала Революции. Можно ли поэтому назвать Робеспьера «националистом», последовательно отдающим предпочтение узконациональным интересам, а не более космополитическому видению Революции? Его позицию можно интерпретировать по-разному: и как отсутствие интереса, и как непонимание революционной динамики вне тесных границ континентальной Франции, и как решительную защиту сохранения колониальной империи{80}. Здесь следует опасаться анахронизма: в контексте эпохи доминирующей формой антиколониализма является поддержка автономии белых колониальных ассамблей. Борьба с рабством и антиколониализм не пересекаются, даже наоборот. После 1791 года и звучавших тогда символических заявлений, к которым часто подверстывают весь «колониальный вопрос» революционного времени, наблюдается явный разрыв между редкими публичными заявлениями Робеспьера и стремительностью революции в Сан-Доминго, которую он воспринимает через призму борьбы фракций в континентальной Франции. Но за редким исключением эти противоречия присущи всем революционерам того времени.