«Посвящение тени Жан-Жака Руссо» – важное свидетельство, проливающее свет на субъективную природу идейного и психологического наследия Руссо, носителем которого считал себя Робеспьер, – и это заслуга, в которой ему никто никогда не отказывал. Прежде всего речь здесь идет о духовном родстве того, кто остался для потомков Неподкупным, с Руссо-человеком. На тему мифического, а возможно, и воображаемого воскрешения в памяти вероятного посещения им Эрменонвиля в 1778 году или встречи в Париже на улице Платриер в 1777 году (гипотеза Р. А. Ли), когда он, 20-летний, завершал учебу на адвоката, скажем, что Робеспьер просто оживляет своего героя. Он набрасывает физический портрет этого человека, завершающего свой земной путь, и читает в складках его лица истину о том, каким он был: он подчеркивает «величественные черты» старца с отметинами «черной тоски», на которую его обрекла «людская несправедливость». Далее он рисует интеллектуально-нравственный портрет, гармонирующий со сказанным выше: Руссо красноречив, добродетелен, «божественен», то есть ведом одной своей «совестью», согласно принципам, заповеданным Эмилю; иными словами, это человек «чистейшей души». Ведя «полную трудов жизнь», он принимал беды, причиняемые «культом истины», которому он посвятил себя целиком, – явная аллюзия на «Письма с Горы», вышедшие в 1764 году у Марка Мишеля Рея в Амстердаме. Руссо имеет с тех пор, то есть сегодня, и будет иметь впредь «признательность народов», в которой ему «отказывали при жизни». Он превратился в «пример», для Робеспьера – неподражаемый, чья «Исповедь», вышедшая в 1782 (первая часть) и в 1788 годах (вторая часть), стала для него потрясением в годы жизни в Аррасе, предшествовавшие Революции. Кроме того, Максимилиан хочет раскрыть сущность интеллектуального и философского авторитета, каковым послужил Руссо для развития его мышления. Прежде всего, он обязан ему признанием «достоинства своей натуры», то есть реальности своей необратимой принадлежности к социализированной человеческой породе, что было прямым эхом того, что составляет сердцевину антропологии Руссо, той самой «любви к себе», антиподу «себялюбия», являющейся двойным фундаментом морали и альтруизма в общественном порядке^{34}. Далее следуют рассуждения о «великих принципах общественного порядка», отсылающие к чтению политической философии Руссо, в особенности «Общественного договора». Остается перечислить то, что станет для него нравственным долгом и политической обязанностью: стоическое принятие «преждевременной кончины» и вера в посмертный суд «народов», то есть потомков, – два символа, которые он считает единственным достойным для себя вознаграждением, неизбежно превращающим его в архетипическую фигуру гражданского героизма. Все вместе достойно портрета Руссо в стиле Плутарха, рисуемого Робеспьером, который видит в нем своего духовного предтечу и почти что божественную фигуру – единственную истинную власть, способную подвигнуть Эмиля, живущего в каждом из нас, безропотно сносить превратности настоящего и смело встречать угрозы, которыми насыщены «бури».

Итак, Максимилиан Робеспьер – это апостол Руссо, каким он сам желает быть, но, возможно, в меньшей степени при применении власти и в своей траектории главного действующего лица политической жизни Республики и в большей – в своей душевной чувствительности и в критическом разуме. В этом он был истинным руссоистом.