Олег Ицкович, Париж.
Январь 1936 года
Пока ехали в Париж, времени для размышления над злободневными проблемами нового бытия почти не оставалось. Баронесса требовала повышенного внимания к себе, а, кроме того, то ли и в самом деле была страшно болтливой, то ли ее на нервной почве несло, но только казалось, что Кайзерина Николова не замолкает ни на мгновение. И ведь не дура. Это-то очевидно. Не глупости порола и не чепуху молола, если не считать чепухой тайны мадридского, то есть, разумеется, болгарского двора. Грамотная, интеллигентная речь, разумные, если не сказать больше, мысли, своеобразный юмор – порою грубоватый, иногда циничный, но всегда подлинный – и знаний разнообразных вагон и маленькая тележка, но, помилуй бог, как же всего этого для Ицковича много! Так что расслабиться удалось только в Париже, где они остановились в солидном, но не обязывающем отеле. Вообще-то баронесса собиралась в «Риц», но Олегу удалось ее переубедить. Ему там светиться ни к чему, да и дороговато. Но и ей, если подумать, там сейчас лучше не появляться.
– По родственникам и знакомым соскучилась? – поднял бровь Олег. – Тогда, может быть, к мужу съездишь, проведаешь старика? – так затейливо он озвучил простую мысль: «Пошла нах… заткнись, достала!»
Красотка поджала губы, сверкнула зеленью глаз, вдруг ставших изумрудными, но спорить перестала и, отобедав в обществе «кузена Баста», отправилась отдыхать, успев пожаловаться на мигрень. А вот кузену спать не хотелось совсем, но и гулять по Парижу оказалось некомфортно. Погода испортилась. Под ногами слякоть, и сверху тоже что-то такое капает, не слишком очевидное: то ли снег с дождем, то ли дождь со снегом. Одним словом, просто Амстердам или Питер, а не Париж, но делать нечего. А раз так, пришлось идти в кабак. Вообще, получалось, что в новой своей ипостаси – или тело Баста фон Шаунбурга следовало считать аватаром? – Ицкович все свое время проводит в поездах и питейных заведениях, благо средства позволяют и молодой здоровый организм не возражает.
«И то хлеб!» – усмехнулся Олег, устраиваясь за столиком в маленьком полупустом кафе. Подозвав официанта, он заказал уже ставшие привычными кофе и коньяк и спросил: есть ли в заведении свежие газеты?
– Разумеется, – сдержанно поклонился гарсон. – Какую именно газету желал бы получить месье?
– Le Figaro.
– Я сейчас же пошлю мальчика, – вежливо кивнул гарсон, и через пять минут – Олег даже не успел допить кофе – ему действительно вручили газету. И следующие пятнадцать минут, кляня себя за глупость, Баст фон Шаунбург вынужден был имитировать заинтересованное чтение. Разумеется, Баст в отличие от Олега знал французский, что называется, изрядно, но все же не настолько, чтобы просто читать и, уж тем более, получать от этого удовольствие. Вполне можно было попросить немецкую или английскую газету. Однако за муки свои Ицкович оказался вознагражден самым неожиданным и щедрым образом: в разделе объявлений он наткнулся на краткое и совершенно невразумительное для непосвященных сообщение о женитьбе некоего Николя Саркози на некоей Карле Бруни. Остальной текст представлял собой полный бред, который, однако же, расшифровывался, как номер парижского телефона.
Теперь оставалось только опрометью нестись к ближайшему аппарату и звонить… а кому, кстати? Кто дал объявление? Поскольку сам Ицкович его не давал, полагая излишним, это мог быть или Витька, или Степа. Но кто из них и почему сейчас, а не через месяц или два, как договаривались? Темна вода во облацех…
В противоположном конце зала какой-то мужик в матросской куртке из толстого сукна и в берете с помпоном наигрывал что-то тихо-тоскливое на аккордеоне, но музыка Олегу не мешала. Он углубился в свои мысли. А подумать, кроме как о неожиданном объявлении, если честно, было о чем. Появление Татьяны, а теперь еще и Ольги, оборачивало историю «трех толстяков» во что-то совсем иное. И, рассматривая теперь весь этот «фантастический роман», Олег не мог не прийти к выводу, что кто бы им так не «подсуропил» – Бог ли это был в своем непостижимом промысле, дьявол или инопланетяне, – у появления всей этой «банды» здесь и сейчас определенно имелся некий, пусть и трудно формулируемый, но зато легко угадываемый сердцем смысл. Им предстояло стать провидением, богом из машины, неучтенным и неизвестным фактором. Однако кто-то или что-то – ведь могло случиться и так, что они – пятеро – являлись не чем иным, как эффекторами природы, пытавшейся скомпенсировать накопившиеся отрицательные изменения – так вот этот кто-то или что-то явно стремились изменить с помощью «перенесенцев» сложившуюся историческую последовательность, переиграть историю, переломить ее ход.
«Роль личности в истории…» – усмехнулся Олег и с недоумением уставился на пустую рюмку.
Черт его знает, как это вышло, но он совершенно не помнил, чтобы пил. Однако все уже выпил и сигарет выкурил… три штуки. И кофе остыл.
– Гарсон!
Олег заказал еще кофе, закурил очередную сигарету и решил, что, даже если он ошибается, и ничего провиденческого в его попадании в этот мир или, вернее, в это время, нет, он все равно будет жить и действовать так, словно провидение и в самом деле избрало его своим орудием. Но если так, то следовало серьезнейшим образом обдумать, что и как можно сделать, чтобы остановить рвущийся на встречу с айсбергом безумный «Титаник» европейской цивилизации. И вот здесь действительно достаточно места для позитивного мышления. Думай не хочу, что называется. Вот он и думал под быстро стынущий кофе, но, когда во втором часу ночи добрался-таки до гостиницы, трясло его не по-детски. Даже крепкий организм Шаунбурга с таким объемом никотина и кофеина справлялся на пределе своих весьма серьезных возможностей.
– Четвертый, пожалуйста, – войдя в кабинку, назвал Олег номер этажа лифтеру.
Лифт клацнул стальными сочленениями и дернулся, останавливаясь – лифтер сдвинул в сторону железную гармошку складной двери, и Олег наткнулся взглядом на два по-кошачьему горящих в полумраке фойе изумруда. Кейт сидела в кресле и курила свою обычную длинную стильную сигаретку, засунув ее еще и в костяной мундштук.
«Кейт…» – выяснялось, что называть ее Ольгой, хотя бы и мысленно, Ицкович не мог. Не получалось. Ни вслух, ни про себя, никак. Вероятно, дело в том, что ее-то он совершенно не знал. Не видел никогда, никогда с ней не говорил. Впрочем, он и Кайзерину не знал тоже. Но «Кисси» была физически реальна, осязаема, «дана в ощущениях».
«Дана в ощущениях… И кем же она дана? Съесть-то он съест, да кто ж ему даст?»
– Что, не спится? – спросил, стараясь говорить ясно и без запинок. Получалось совсем неплохо, и походка тоже…
– А тебя, Баст, где носит? – взгляд уверенный, но какой-то «плывущий», голос вибрирует, как басовая струна альта, но Шаунбург, разумеется, назвал этот инструмент по-немецки: Bratsche. Ну, где-то так и есть – струны настроены на квинту ниже скрипичных.… И голос этот заставляет вибрировать нервы.
«Вот ведь ведьма!» – ведьма и есть: бронза волос в слабом свете электрического бра отдает совершенно уже лисьей рыжиной, и глаза горят, как у ночной охотницы, и…
– Милая, – улыбается Баст фон Шаунбург, удивляясь наглости своей кузины, – разве я обязан тебе отчетом?
– Отчетом не обязан, – сдает назад Кайзерина фон Лангенфельд Кински или, вернее, баронесса Альбедиль-Николова. – Но мог бы и предупредить, что уходишь. Я беспокоилась…
– В следующий раз обо мне, пожалуйста, не беспокойся, – Баст достал сигареты и начал охлопывать карманы в поисках спичек.
– А я о тебе и не беспокоилась, – тонкая рука протянула ему зажигалку. – Я беспокоилась о себе.
Баст закурил и с интересом посмотрел на Кейт. Ну что ж, она была такой, какой и должна была быть. Фокстрот, танго…
«Таня…»
– Хочешь выпить? – спросила она как ни в чем не бывало.
– Идти в бар…
– У меня в номере есть.
У него в номере выпивки нет, а у нее, оказывается, есть!
«Она что, в чемодане с собой возит?» – разумеется, это риторический вопрос. Ему абсолютно все равно, откуда у Кайзерины выпивка, но могло статься, что подобное предположение не лишено оснований. Что можно возить в трех таких чемоданах, какие таскала за собой кузина Кисси? Даже военно-полевую кухню, не то что бар.
– Арманьяк?
– Ну-ка! – Баст взял из рук Кейт бутылку. – У тебя хороший вкус, золотце. Очень хороший…
Это оказался довольно редкий купаж Гастона Леграна, и, судя по запаху – бутылку уже не только открыли, но и почали – арманьяк действительно так хорош, как должен быть, если судить по цене. Вдохнув запах и даже зажмурившись на мгновение от предвкушения удовольствия, Баст плеснул в бокалы и поднял свой:
– Прозит!
– Прозит!
– Скажи, Кисси, – спросил Баст, медленно, со смакованием сделав глоток, пережив чудо послевкусия, и, переведя дух, прикурив сигарету, – что ты тогда сказала про Эдуарда?
– А что? – сразу же насторожилась Кейт.
– Да что ты в самом-то деле! – Баст от удивления даже руками развел, чуть не расплескав при этом драгоценный напиток. – Я же тебя не о твоих любовниках спрашиваю. Ты помнишь, когда умрет Георг?
– Двадцатого января, – она поставила бокал на стол, встала, прошлась по комнате, оглянулась на Баста через плечо. – Что-то еще?
– Да, – кивнул Баст. – Кто входил в делегацию СССР на похоронах?
– Литвинов, Тухачевский… остальных, извини, не помню.
– Тухачевский… – Что-то в этом определенно было. – Он ведь на крейсере?..
– Нет, – перебила его Кейт. – На поезде. Через Польшу и Германию. И везде с остановками. Встречи, переговоры.
– И в Париже?
– И в Париже, – она все еще смотрела на него через плечо. Обворожительная женщина… – Но не перед похоронами, а после. Он сюда десятого февраля приедет… Прозит!
– Прозит! – согласился Баст и приник к бокалу, а когда снова поднял взгляд, она уже стояла прямо перед ним, в тонкой белой и с белыми же кружевами шелковой комбинации. Когда и как она успела снять платье, Баст так и не понял, но и не стал над этим думать. Тонкий шелк ничего, в сущности, не скрывал, но заставлял воображение работать на полную катушку.
– Я так и буду стоять перед тобой, как Ника Самофракийская?
– У Ники нет головы! – возразил Баст, вставая. – Ее в губы не поцеловать!
Его шатнуло от усталости, но он устоял, взял женщину за плечи, почувствовал под пальцами прохладную шелковистую кожу и притянул к себе, ловя губами мягкие податливые губы.
Говорят, что от коньяка голова не болит. Врут эти знатоки, как всегда, или просто пили недостаточно. Или это наложившийся эффект от передозировки кофе и табака? Возможно. По крайней мере, когда Ицкович проснулся, голова у него буквально раскалывалась. Даже жить не хотелось… минуту или две, до тех пор, пока не обнаружилась притулившаяся к его правому плечу Кейт. Одежды на ней не было. Впрочем, на нем тоже, но если рассматривать себя ему и в больную голову не пришло, то вид обнаженной Кисси отвлек Олега от веселого перестука стайки маленьких дятлов внутри собственного черепа. С того ракурса, что определялся положением двух тел в пространстве, зрелище открылось настолько завораживающее, что на некоторое время даже дыхание для Ицковича стало неактуально.
«Н-да…» – а вот это была уже вторая членораздельная мысль, пробившаяся через все препоны, и оказалась она первой, не лишенной содержания.
Олег осознал наконец, что произошло сегодня ночью, и ему стало стыдно. Стыдно перед Ольгой, перед самим собой, даже перед женой Баста и уж особенно перед Таней.
«Хотя тут-то что? Никто-никому-ничего-ничем… сплошной платонизм и переписка Абеляра с… как ее там? – подумал Баст в полусне. – Хотя нет! Чего это я?! Он же вроде Элоизе сначала ребенка сделал, а уже потом, когда его… Тьфу-тьфу-тьфу! А Таня тоже, как девочка… Два дня вместе, и ни да, ни нет. А я не железный, между прочим!»
Но тут прижавшаяся к нему грудью Кайзерина повела во сне плечом так, что движение это передалось ее полной груди, и Олег сразу же забыл об угрызениях совести. А в следующее мгновение или чуть дольше – он только успел подтянуть левой рукой сползшее с них одеяло – Ицкович уже снова спал, чтобы проснуться через час с ясной головой и отчетливым желанием продолжить дело, начатое ночью. И здесь, что показательно, его ожидало полное понимание и даже неподдельный энтузиазм «передовых представителей» австрийской аристократии.
В себя пришли, разумеется, не сразу, и ведь дамам «перышки чистить», что кавалерам коня после охоты или сражения обихаживать. Это, конечно, если грума нет и прочей челяди, но и у Кайзерины никого, чтобы помочь, под рукой не оказалось.
«Бедная Кисси…»
Впрочем, насколько понимал Баст, это был отнюдь не первый случай, когда баронесса путешествовала налегке, прихватив с собой всего три чемодана – сущие пустяки – самых необходимых при такой походной жизни вещей.
Сам он действительно довольствовался малым, и, хотя после ночи любви плохо думается о прозе жизни, фон Шаунбург проявил чисто немецкий практицизм и того же происхождения педантизм. Из полудюжины рубашек как минимум четыре, а по максимуму все – нуждались в стирке. О ней же мечтали его носки и нижнее белье. Но тут можно было кое-что и прикупить, а вот костюм следовало непременно отпарить. Получалось, что обстоятельства просто не оставили ему выбора: темно-серые фланелевые брюки и пиджак из темно-коричневого вельвета. А вместо галстука – шейный платок.
«Все хорошо… – констатировал Баст, рассматривая себя в зеркале. – Но ведь замерзну к едрене матери».
Действительно, в Париже было холодно и промозгло, но если под брюки у Шаунбурга поддеты шелковые кальсоны, – а Баст не отказался бы теперь и от шерстяных, но таковых у него, увы, не нашлось, – то майка, рубашка и пиджак под элегантным, но всего лишь демисезонным пальто – тот еще паллиатив.
Но зато выглядел фон Шаунбург замечательно. Помылся, побрился, оделся, словно фат на прогулке. Выкурил заныканную с позавчера сигару, выпил большую чашку кофе с сахаром, принесенную по его просьбе из ресторана вместе с бутылкой коньяка. Коньячку Баст капнул в кофе – буквально пару ложек, – кто сказал «столовых»? – и благодаря всем этим мерам полностью восстановил свое душевное равновесие.
«Мадам, после того, что между нами было, я, как честный человек… – А что было-то?»
Вот эта последняя реплика лучшим образом и отражала модус операнди Кайзерины Альбедиль-Николовой Кински. Ни тени смущения, разумеется, и никаких душевных драм. И в самом деле, с чего бы? Впрочем, нет. Тень смущения – но именно тень – все-таки промелькнула разок в ее посветлевших при утреннем солнце глазах, но Баст подозревал, и не без веских на то оснований, что смущалась чужая и незнакомая ему библиотекарша из Санкт-Петербурга, а вот баронесса на такие подвиги совершенно неспособна. Вернее, способна-то она как раз на многое, но если уж уложила в постель понравившегося ей мужика, то, верно, не затем, чтобы потом об этом жалеть.
– Извини, Баст, – рассеянно улыбнулась Кейт, открывая дверь через две минуты после того, как он постучал первый раз. – Я еще не готова, но это не займет много времени. Садись в кресло и…
«Наслаждайся представлением».
– …Покури… – скользящий в никуда взгляд, ироническая улыбка и что-то еще до кучи, чего Баст пока не понял.
Оставалось гадать, чем она занималась весь прошедший час, если была все еще в пеньюаре, под которым – лишь короткая шелковая комбинация. Разумеется, белоснежная и обязательно по фигуре, по хорошей фигуре… В общем, выглядела Кисси потрясающе, в первозданном смысле этого слова. Она буквально трясла Баста фон Шаунбурга, взяв его за грудки – за лацканы пиджака, вытрясая из него дурь, то есть всех прочих баб…
«И юных блондинов. Что существенней!» – усмехнулся мысленно Олег, сбрасывая наваждение и вновь, хоть отчасти, становясь самим собой.
Естественно, Кисси нравилась не одному только Басту. Она и Ицковичу нравилась, но Олег в этом смысле был сейчас несколько крепче. Или все дело во времени суток и степени усталости?
– Не торопись, Кисси, – сказал он, усаживаясь в кресло и закуривая сигарету. – Мы никуда не опаздываем.
Она одарила его чудной улыбкой и соответствующим взглядом: «И не надейся, Баст, я спешить, не намерена…» – и «продолжила» прерванный туалет. На повестке стояли шелковые чулки. Ну, кто бы сомневался! Есть ли что-нибудь более эротичное, чем красивая женщина, натягивающая на стройные ноги тонкие, цвета топленого молока, чулки? Вероятно, есть, но в голову сразу не приходит. Особенно если ты как раз тем и занят, что смотришь, не в силах оторвать взгляд, как эта чертовка надевает чулки.
«Вот же! Ох! Твою… твою…» – Олегу стоило немалых усилий справиться с природной магией женственности, которой кузина Кисси владела в совершенстве, но он все-таки преуспел. Закурил не суетясь, выпустил дым, взглянул «рассеянно» в расшторенное окно, снова перевел взгляд на Кисси и, усмехнувшись, попросил:
– Ты бы рассказала мне, пока одеваешься, что там… тогда было с поездкой Тухачевского.
– С какой поездкой? – она была обескуражена, но еще не решила, как реагировать на такое откровенное хамство.
– Ты сказала, что десятого февраля он приедет в Париж. Об этой поездке что-то известно? С кем он встречался? Где? О чем говорил?
Баст фон Шаунбург казался в меру деловит, но не пережимал. Не допрос все-таки, а светская беседа, да еще и в контексте отношений, осложненных случайным сексом.
– А что это ты вдруг заинтересовался маршалом? – Она вновь стала беззаботна, и голос ее звучал не то чтобы игриво, но чрезвычайно возбуждающе, хотя, видит бог, какой подтекст можно вложить в эту давнюю историю?
«Которая на самом деле еще даже не произошла».
– Да просто любопытно, – Олег пока и сам не знал, почему вдруг заинтересовался Тухачевским. Что-то такое крутилось в голове, но пока неотчетливое, неясное. – Расскажи, что помнишь, – попросил он.
– Он был в Париже с десятого по шестнадцатое февраля. Встречался с военным атташе Венцовым-Кранцем… Обед в посольстве… Он там вроде бы наговорил лишнего…
– Вроде бы? – переспросил заинтересовавшийся этой оговоркой Олег.
– Информация о его беседе с румынским военным атташе, не помню фамилии, содержится в таких источниках, что вполне могла быть инспирирована…
– Кем?
– Ну, не знаю, – пожала она плечами, пристегивая к поясу правый чулок. – Гестапо, например…
«Бинго!» – все так и случилось, вероятно. Просто этим делом занимался кто-то другой, однако и Шаунбургу было известно об интересе Гейдриха к Тухачевскому.
– Слушай, а ты откуда все это знаешь? – спросил Олег, неожиданно сообразивший, что хотя Ольга, как грамотный человек, историк и библиотекарь, могла знать что-то интересное о Тухачевском, но, с другой-то стороны, с чего бы ей все это знать?
– Не поверишь! – улыбнулась Кейт, сбрасывая пеньюар и направляясь к платяному шкафу. – Я одному типу за семьсот долларов собирала библиографию по июньскому процессу. Он диссертацию писал.
– А… – понял Олег и чуть было не потерял нить мысли, увидев, как Кейт надевает платье.
«Черт!»
Но, следует признать, зрелище оказалось захватывающим, и, кроме того, Ольга не обманула ожиданий: она прочла Олегу такую содержательную лекцию о Тухачевском вообще и о его посещении Парижа в частности, что вскоре Ицкович и думать забыл о соблазнах молодой плоти. Он беспокоился только об одном, как бы не расплескать всю ту информацию, что вывалила на него любезная Ольга Сергеевна. Но, к счастью, Баст фон Шаунбург обладал незаурядной – если не сказать больше – памятью, да и Олег на свою «стариковскую» пока не жаловался.
Следующие три дня прошли на редкость хорошо и спокойно. Олег гулял по Парижу – то в одиночестве, то в компании Кейт, которая так и не смогла окончательно превратиться для него в Ольгу, – акцентируя внимание на некоторых градостроительных особенностях этого великого города, или сидел в библиотеке, восполняя пробелы в образовании как Ицковича, так и Шаунбурга. Однако по вечерам – воленс-ноленс – Баст обязался развлекать свою кузину, не позволяя той заскучать и, не приведи господь, впасть в меланхолию. Однако будь то опера, «Мулен Руж» или «Максим», заканчивалось все одним и тем же. Ицкович, давший себе с утра «честное фашистское» не поддаваться больше на чары баронессы Альбедиль-Николовой, вечером или, вернее, ночью находил себя в ее постели или для разно образия ее в своей. И самое неприятное, что это начинало ему нравиться, а угрызения совести звучали все глуше и глуше.
Лишь в первый из трех дней, не выдержав, Олег решил обязательно проведать Федорчука и выяснить наконец, что тут происходит и почему. Но из идеи ничего не вышло, только потерял почти два часа. По указанному адресу – на этот раз Олег проверялся, как положено – Витьки не оказалось. Однако у консьержки его дожидалось письмецо. Впрочем, понять из этой коротенькой писульки что-нибудь вразумительное, кроме того, что «твой друг Гастон» – а именно такое имя значилось в «эльзасском» паспорте – куда-то срочно уехал, но скоро – «дней этак через пять» – вернется, было невозможно. Чертыхнувшись по-немецки и приведя этим консьержку едва ли не в ужас – еще бы, проклятый бош, как-никак, – Олег покинул доходный дом, где под вымышленным именем квартировал Федорчук.
На четвертый день утром он все-таки расстался с кузиной Кисси, условившись встретиться здесь же, в Париже, через несколько дней. И Кейт благополучно уехала в Голландию на встречу с подругой, не подозревая, впрочем, что Олег тоже предполагает – хоть и чуть позже – увидеться с Татьяной. А пока Ицкович снова оказался совершенно свободен и предоставлен наконец самому себе. Тут-то и выяснилось, что делать ему совершенно нечего. То есть на самом деле работы нашлось выше крыши: хоть официальной – фашистской, хоть неофициальной – попаданческой, но ничего «такого» делать как раз и не хотелось. К тому же в голове назойливо крутилось запоздалое опасение, что, несмотря на все благие намерения, – а намерения эти были высказаны Ольгой по ее личной инициативе – случайно или умышленно, но Кейт проболтается об их «парижских каникулах». Разумеется, это было бы неприятно, но…
«Сам дурак!» – твердо решил Баст и отправился в синема. В конце концов, сделанного не воротишь. А мучиться сожалениями, как девица, – то ли давшая раньше времени, то ли не давшая вовремя (вот ведь горе!), или и вовсе давшая, но не тому, – Олег полагал излишним. Один черт, ничего уже не исправишь, только изведешься весь.
Просмотрев четыре фильма подряд – говенные, надо сказать, фильмы, но зато аутентичные – и хлопнув в промежутках и после по рюмахе коньяку, Олег пришел к выводу, что жизнь все-таки хороша и жить хорошо. Теперь можно бы и в отель отправиться, чтобы выспаться за все прошедшие дни, но сначала Олег все-таки снова наведался в логово пана Федорчука. Однако Виктор все еще не вернулся, и это начинало не на шутку тревожить. Ведь сам же дал объявление. Дал, дал, нечего увиливать! И где теперь его черти носят?
Обдумав сложившуюся ситуацию, Олег написал Виктору короткую ничего не значащую записку по-французски, в которой скрепя сердце указал номер телефона отеля. Сделал он это вопреки науке конспирации, но что же делать, если три, с позволения сказать, шпиена хреновых не додумались даже код какой-нибудь убогий изобразить. Одно успокаивало: в отеле кроме Шаунбурга живет еще как минимум три десятка мужиков и немалое количество баб, так что иди узнай, кто оставил Гастону записку без подписи? Да и с чего бы вообще узнавать?
Вот после этого Олег действительно поехал в отель, пообедал плотно в ресторане и отправился на боковую. И надо сказать, спал как убитый. Без снов и сновидений спал. И проснулся только в девятом часу утра на следующий день, и то только потому, что до портье дозвонился месье Гастон Руа и просил передать месье Шаунбургу привет и лучшие пожелания…
– Где тебя черти носят? – Олег ни радости от встречи, ни раздражения, накопившегося за время ожидания, скрывать не собирался. – Я, как дурак, несусь через всю Европу, прибегаю в Париж, а его, понимаешь, нет и все.
Самое смешное, что «немец» осыпался с Ицковича, как сухая шелуха с лука, стоило только остаться наедине с Федорчуком и убедиться (разумеется, чисто автоматически), что двери закрыты, свидетелей нет и никто не удивится, что Себастиан фон Шаунбург заговорил вдруг по-русски. Да не абы как, а с так называемым «южнорусским» певучим акцентом, который на самом деле просто акцент другого языка, ставшего для Ицковича основным за прошедшие тридцать лет.
– Да ладно тебе! – отмахнулся Федорчук, тоже переходя на русский. – Так получилось. Я сначала думал, ну день, ну два, а получилась почти неделя…
Что-то в его голосе было, что-то такое, что заставило Олега тут же насторожиться.
– И где же ты ошивался? – спросил он, сам не зная, чего, собственно, ждет.
– В Гааге, в Ницце… – нарочито беззаботным тоном ответил Федорчук. – Выпить хочешь?
– Хочу… Стоп! В Гааге. Ты, случаем, не?..
– Не что? – по-детски наивно переспросил Федорчук, выставляя на стол бутылку кальвадоса. – Ключница делала…
– Кривицкий?
– Да, – кивнул Виктор едва ли не с облегчением. Он уже взял себя в руки и теперь смотрел на Олега спокойно, даже с вызовом.
– И?..
– Покойник просил более о нем не беспокоиться, – Федорчук разлил водку по стаканчикам, живо напомнившим Ицковичу что-то из давно ушедшего в историю быта пятидесятых-шестидесятых годов, захваченного им буквально краешком – в раннем малолетстве, но вот ведь, не забытого и даже, напротив, оказавшегося сейчас близким, едва ли не родным.
«Какую, к черту, историю?!» – спохватился Олег, сообразив, что до шестидесятых еще двадцать лет, и каких лет.
– Рассказывай! – попросил он и замолчал на следующие полчаса, пока Виктор неторопливо повествовал о своем житье-бытье после памятного «заседания» в Амстердаме. Ицкович другу не мешал, слушал внимательно, обдумывал услышанное и на ус мотал, а потому пил умеренно, растянув, убогий – дай бог, если восьмидесятиграммовый – стаканчик на тридцать пять минут.
– Значит, думаешь, это был курьер? – спросил после того, как Виктор замолчал.
– Ну, стопроцентной уверенности у меня, как понимаешь, нет, но дамочка на такую роль вполне подходящая…
– В газетах ничего не было…
– Так и фигура не та, – пожал плечами Виктор. – Подумаешь, какой-то лавочник из Гааги. Они же не знают, кто он такой. Полиция наверняка версию самоубийства отрабатывает.
– Даже так? И как ты это инсценировал?
– Если бы… Да тут промашка вышла, – тяжело вздохнул Федорчук и тряхнул головой. – Проворонил я его. Не просчитал до конца… Это, знаешь ли…
– Теперь знаю, – криво усмехнулся Олег.
– У тебя что, тоже «клиент» на тот свет сам ускользнул?!
– Нет, не сам. Думаешь, я хуже тебя? – вскинулся Ицкович. – Да и не лучше… – Махнул он рукой, успокаиваясь. – Все мы теперь немножко душегубы. Гейнлейна я грохнул. В Праге.
– Господи, Цыц! Ну, ты даешь! Его-то за что?
– За что как раз есть, даже если и авансом, но вот в смысле ценности этого кадра для истории… тут я с тобой полностью согласен, Витя. Но… – поднял указательный палец Олег, – нет худа без добра!
– Так… – прищурился Виктор.
– Я встретил еще одного попаданца.
– Да ты шо! – А вот это было даже смешно. Дело в том, что в течение всего этого разговора Олегу приходилось делать над собой изрядное усилие, чтобы видеть в этом породистом «белогвардейчике» Витьку Федорчука. Получалось плохо. Закроешь глаза, и вроде бы Витька. Ну, голос другой, разумеется, но как будто интонация знакомая, словечки… А потом посмотришь, и все. Как и не было узнавания, да и кого узнавать-то? Чужое лицо, незнакомые глаза, фигура, фактура, стиль. Все чужое. А вот сейчас – на нерве, на сильной эмоции – через условно знакомую внешность прорвался-таки, пусть и на одно только мгновение, настоящий Витька Федорчук. Аутентичный, узнаваемый не глазами даже, а потрохами.
– То, что слышал! – улыбнулся довольный произведенным эффектом Олег. – Мы не одиноки во вселенной.
– Кто?
– Давай пока без подробностей.
– Почему? – насторожился было Федорчук, но тут же нахмурился, что-то обдумывая, и неожиданно кивнул, как бы соглашаясь с Ицковичем. – Ему ты тоже про нас не сказал.
Не вопрос, утверждение.
– Совершенно верно.
– Согласен, – Виктор налил по второй, усмехнулся такой их скромности, но и сам водку лишь пригубил, а пить до дна не стал. – Но хоть в общих чертах можешь?
– Могу, – кивнул Олег. – Мой знакомый по прошлой жизни. Из Москвы, – добавил он, увидев интерес в глазах Федорчука.
– Думаешь, я бы расстроился, если бы он оказался из Тель-Авива?
– Кто тебя знает? – усмехнулся Олег.
– Пошел на фиг! И?..
– Человек работает на Разведуправление Красной армии.
– Да ты что?! – оживился Федорчук. – Да за это следует выпить! Вот только закусить, прости, у меня нечем.
– Ничего! – отмахнулся Олег. – Мануфактурой занюхаем!
– Вот, знаешь, чему не устаю удивляться? – неожиданно засмеялся Виктор.
– Ну? – подозрительно посмотрел на друга Олег.
– Баранки гну! – ожидаемо выпалил Федорчук. – А удивляюсь я тому, Цыц, какие слова и выражения сидят у тебя в башке. Ты же тридцать лет, как свалил. Жена по-русски ни гу-гу… Черт! Прости, Олежек!
– Не бери в голову… – на самом деле спазм в горле неожиданно образовался, и источник слез открылся где-то в опасной близости от глаз. – У самого-то, можно подумать, не болит… Прозит!
Олег опрокинул стаканчик, вливая в себя всю порцию сразу, хекнул, выдыхая, сунул в рот сигарету, закурил.
– Проехали.
– Проехали, – согласился Виктор, глаза которого стали вдруг как у больной собаки.
– Скажи, – меняя тему, спросил Ицкович. – Ты уверен, что хочешь остаться?
– Дурак, – беззлобно откликнулся Федорчук, – я бы к Вальтеру и на пушечный выстрел не подошел, если бы и в самом деле собрался в Аргентину. Чем он хуже меня в таком случае?
– Тоже верно.
– Между прочим, я кое-что придумал, – хитро подмигнул Виктор. – И не один я. Степа тоже клювом не щелкает. Ты это видел? – и он достал откуда-то с буфета газету на английском языке и бросил на стол перед Ицковичем.
– Ну и на что я должен смотреть? – Олег был заинтригован, но пока не понял, в чем здесь цимес.
– На карикатуру.
– Карикатура? – переспросил Олег, глянул и замер, пораженный узнаванием. – Ё-мое!
– А! – торжествующе возопил Виктор, хватая со стола бутылку и разливая яблочную водку по опустевшим емкостям. – Каково!
– Подожди, подожди! – остановил его Олег. – А он что, уже в НКВД?
– Нет, – качнул головой Виктор. – Он все еще в ЦК. Но наверняка сейчас вопрос уже решается или решился. По времени вроде бы пора. А тут картинка эта. Ты представляешь, как это там аукнется?
– Не уверен, – покачал головой Олег. – Впрочем, лиха беда начало. Ты знаешь, что он из Литвы и наполовину литовец по матери?
– Нет, – удивленно поднял брови Виктор. – Зато я знаю, что он в прошлом и позапрошлом году был в Австрии, Италии, тут вот, в Париже тоже был.
– Могли завербовать… – как бы размышляя вслух, предположил Олег.
– Англичане?
– Зачем англичане? – удивился Олег. – Гестапо. На педерастии попутали.
– А англичане узнали и топят, – включился в игру Федорчук, и в его глазах загорелись азартные огоньки.
– Точно! А Вальтер узнал…
– Откуда?
– А мы что, обязаны знать, от кого он получал информацию? – удивился Олег. – Просто узнал.
– И его убили, – согласился Виктор.
– Гестапо, – Олег уже примерно представлял, на кого это можно повесить.
– Руками РОВС… – чуть не поперхнувшись от понимания, какая комбинация может закрутиться после его поездки в Ниццу, продолжил Виктор. И это предложение сулило красивое продолжение партии.
– Хороший ход, но тогда мне нужен персонаж, которого видели – могли видеть – в Гааге в день убийства.
– Персонаж… – на мгновение задумался Виктор. – Узнаваемый?
– Разумеется, – кивнул Олег. – Такой, чтоб его в Москве смогли по приметам вычислить.
– Есть такой… даже двое.
– Ну вот и славно. Я эту информацию через нашего нового товарища в Москву-то и протолкну. Слушай, Витя, а ты со своим куратором не расплевался еще?
– Так об этом же и речь!
– Так, значит, по твоему каналу уйдет… без имен, неконкретно… и намек, что решение принималось из-за возможности утечки какой-то сверхважной информации.
– Уже ушло… – однако о своих похождениях Федорчук решил пока не говорить… Хватит рассказов о «мокрых делах» на сегодня.
– Заговор Ежова, – поддержал после небольшой паузы он мысль друга и вдруг с завистью посмотрел на дымящуюся в руке Ицковича сигарету. – Дай, что ли, и мне дымом демократии затянуться! А то этот французский табак уже поперек горла встал.
– Держи! Кого к Ежову пристегнем?
– Не знаю пока, – покачал головой Федорчук. – Тут надо думать. Может быть, у Степы кто-то на примете есть…
– Ну это в принципе не к спеху… Слушай, – вдруг оживился Олег, вспомнив кое-что из прошлой жизни. – У тебя же абсолютный слух!
– А это тут при чем? – недоуменно взглянул на него Виктор.
– Ты песни Паулса помнишь? Листья желтые, вернисаж, ну что там еще?
– Олежек, а ты в себе? – поинтересовался Федорчук, прищуриваясь.
– Вполне, – усмехнулся Олег. – Ну, так как? Помнишь?
– Помню что-то, – пожал плечами Виктор. – А тебе зачем?
– Подожди! – остановил его Ицкович. – И ноты записать сможешь?
– С нотами, боюсь… Но, если надо, найдем кого-нибудь, кто умеет: я напою, а он запишет.
– Это хорошо, – улыбнулся Олег. – А что делать со словами?
– Подожди, тебе что – песни нужны? Репертуар?
– В точку, – кивнул Ицкович. – У меня есть классная певица, Витя. Мирей Матье, Эдит Пиаф… и наш человек, между прочим.
– Так, – усмехнулся Федорчук. – Говорили же мне опытные люди, где Ицкович, там и бабы. Наш человек оттуда – женщина?
– Да.
– Ё-мое!
– Это моя реплика! – запротестовал, разулыбавшийся, Олег.
– Неправильные мы попаданцы… Все правильные попаданцы – хитрые лисы, заранее заучивают наизусть слова всех песен, а мы какие-то ненормальные: мелодию насвистеть еще туда-сюда, а слова даже из припева – через пень-колоду, хорошо если общий смысл текста не переврем. Впрочем, тексты-то – как я понял – нам нужны на французском, а про любовь все примерно одинаковы: он-она под луною, не сложилось – расстались, две звезды на закате, шум волны – море роз… Ладно, – хмыкнул Виктор. – Придумаем что-нибудь. Ты лучше послушай мою идею!
– Правда, возникает проблема морального плана, – Виктор покосился на пустой стаканчик, но решил не наливать. Разговор принял серьезный оборот, а это обязывало.
– Не вижу никаких этических проблем! – не согласился Олег. – Во-первых, сам бы он в такой ситуации недрогнувшей рукой, знаешь ли.
– Это да, – кивнул Федорчук. – Но мы – не он.
– Тоже верно, – не стал спорить Ицкович. – Но мы знаем кое-что про то, что случится на будущий год. Говорят, на его допросных листах видны следы крови…
– А так войдет в историю героем…
– И других паровозиком не потянет… жен, например, детей… – Олегу и самому было противно, но то, что они делали, делалось во благо…
«Как и многие другие преступления…»
– Ладно, – пожал плечами Федорчук. – пятнадцатого он будет в гостинице «Командор» на бульваре Османн…
– Стрелять?
– Не знаю пока.
– Слушай, а вы со Степой можете сделать радиовзрыватель? – поинтересовался Олег, в голове которого начал оформляться наконец долго зревший на периферии сознания план.
– Радиовзрыватель? Кустарно… на нынешней элементной базе… Нереально. Если ты не хочешь заполучить нечто в размере большой сигарной коробки с волочащимся шлейфом антенны. Метров в пять.
– То есть, если не взрывать, так значит – стрелять?
– Ну вот, чуть что – сразу стрелять. А чем тебе часовой механизм не угодил? – удивился Виктор.
– Ну, хорошо! – согласился Ицкович. – Будильник. Взрыватели я достану. А вот взрывчатка?
– С селитрой и ее производными, по идее, проблем быть не должно. А вот детонаторов, Олег, нужно два: ударный или химический, и еще электро. Первый можно, в конце концов, от гранаты взять. Только не терочный, а то будем как дураки с хлопушками…
– Я же сказал, – махнул рукой Олег. – Взрыватели будут! Есть у меня канал.
– Тогда не вижу проблем, подгоняем авто с полутонной взрывчатки, и…
– Витя, ты бульвар имени крепкого хозяйственника, барона Османна, хорошо себе представляешь? – спросил Олег.
– Черт!
– Вот именно! – усмехнулся Олег, который над этим самым уже думал, хотя и не отдавал себе в этом отчета. Но вот Федорчук заговорил, и все встало, что называется, на свои места. – Но не беда! Я, Витя, знаю одно «другое» место – пальчики оближешь!
– Какое место?
– Мне тут кое-кто рассказал, что тринадцатого Тухачевский встретился со своим товарищем по немецкому плену, лейтенантом Реми Руром. Рур – журналист. Сейчас печатается под псевдонимом Пьер Фервак. В двадцать седьмом он даже книгу о маршале выпустил. Типа воспоминания о замке Ингольштадт и германском плене. Следить за этим типом несложно. Он приведет нас в кафе. Там, разумеется, будет охрана, но подозреваю, что встреча будет неформальной и менее помпезной, чем обед с бывшими офицерами Семеновского полка.
– Как будем работать пациента?
– Двое следят за Ферваком… – предложил Олег. – Один потом остается в машине, а второй – звонит из ближайшего бистро третьему в кафе или еще куда. Третий отправляет смертника на заминированной машине по адресу, заведя перед этим часы, и сам тоже едет к месту действия, приглядывая за миной.
– Подожди! – остановил Олега Виктор. – А кто смертник?
– Есть у меня один местный фашик на примете. Его в любом случае надо убирать, а тут и повод хороший.
– Ага! – Виктор все-таки разлил кальвадос по стаканчикам. – Но, знаешь что, не надо его взрывать. Пусть бросит машину и уходит. Чекисты за ним, тут мы и постреляем и его, и этих, и давай бог ноги!
– Тогда нам нужна пара МП-18! Или томпсоновских «трещоток». Впрочем, с «томми-ганами» будет перебор. Здесь не Чикаго, юноша… И сразу же встает во весь рост второй вопрос: где их взять?
– МП-18? Что за зверь такой? – Ну да, Виктор-то не немец, откуда ему такие тонкости знать?
– Первый пистолет-пулемет Шмайсера, с деревянным прикладом и барабанным магазином от «люгера»…
– Знаю, – кивнул Виктор. – Видел пару раз. Ну «шмайсер» я, пожалуй, могу достать… Или в крайнем случае что-нибудь похожее. «Штайер», например… – задумчиво протянул Виктор и закурил. – На черном рынке наверняка есть. Но вообще-то стремное это мероприятие: сам понимаешь, криминал, стукачи, то да се. Ладно, дай подумать, может быть, что-нибудь и придумается. Пока суд да дело, давай я быстренько по лавкам пробегусь. Багет куплю, сыр, ветчину, кофе… Настоящих французских сардин. Они в оливковом масле, очень пряные. Поесть-то нам всяко надо, да и разговор живее пойдет. Фосфор, знаешь ли. Требуют нервные клетки…
– Вот интересный феномен, – отсмеявшись, сказал Олег. – Как немец, я вполне могу говорить всухую…
– А как русский – нет! – заржал Федорчук. – Мы русские такие!
– Это ты мне говоришь? – картинно ужаснулся Олег.
– Я, я! – передразнил его Виктор. – В зеркало на себя глянь при случае… Ну, бывай! Вместе нам светиться ни к чему. Подожди меня здесь, я скоренько!
– Не торопись! – крикнул вдогон Олег. – И купи бриошь с изюмом, к кофе вместо пирога!
Но Виктор вернулся с порога и, тщательно посмотревшись в зеркало, висевшее на стене, как-то скучно и трезво спросил:
– И вот еще что, Олег. Ты, пока меня не будет, подумай, сколько мы постороннего народу в этот раз в графу «запланированные потери» внесем. Полтонны аммонала… Это, знаешь ли, не в тапки срать…
Накатило на него в поезде. Сидел, дремал. Потом проснулся, глянул лениво в окно, ничего примечательного: не понять даже, едет ли поезд все еще по Франции, или это уже Бельгия. Но это, разумеется, иносказательно. Де-факто это была Бельгия, и де-юре тоже, поскольку паспорта проверяли как раз перед тем, как Баст заснул. Неважно, что там делалось за окном вагона, чьи деревни и поля мелькали за редкими деревьями. Важным стало ощущение, что сон кончился, и он, Олег Ицкович, превратившийся волею обстоятельств в Баста фон Шаунбурга, вернулся к жизни. К самой обычной жизни, даже если это фантастическая жизнь в чужом, но ставшем своим теле, под чужим, впрочем, переставшим уже резать слух, именем и в чужом времени, каким-то образом превратившимся в его собственное.
Это странное ощущение, необычное, яркое, ни с чем не сравнимое. Как будто само время – непостижимая субстанция, слившаяся в единый поток с историей – проникло в это свое-чужое тело, наполнило его собой, заставив ожить и прочувствовать реальность и материальность окружающего мира каждой клеточкой. Время кипело энергией в крови, с бешеной скоростью – так казалось, неслось по узостям кровеносных сосудов. История насыщала вдыхаемый легкими воздух ароматами и смрадом эпохи, отчего прояснялось в мозгах и глазах, и мир приобретал свои настоящие цвета, звуки и смыслы. Дико захотелось быть, жить на этой земле, под этим небом, с этими людьми, но на пороге стояла война. Война, которой суждено уничтожить эту цивилизацию и породить новую. Послевоенная Европа только напоминает довоенную, но та несколько архаичная Европа умерла вместе с десятками миллионов убитых, еще большим числом искалеченных, с разрушенными городами и исчезнувшими в огне пожарищ картинами, библиотеками, архивами. Возврата к ней нет и не может быть. И тяжесть этого знания, ответственность за обладание им заставили Олега окончательно принять то, что с ним случилось, как факт, как реальность, данную в ощущениях.
Он встал с дивана. Попутчики дремали, но он спать уже не хотел. Он проснулся. Во всех смыслах проснулся. И неожиданно выяснилось, что, хотя в главном он оставался Олегом, его тело и непосредственные реакции безраздельно принадлежали человеку по имени Себастиан фон Шаунбург, но к прежнему Шаунбургу человек этот никакого отношения, разумеется, не имел. Слияние произошло, адаптация благополучно завершилась, и ему, Олегу-Басту, теперь не нужно опасаться, что он выдаст себя какой-нибудь неправильной реакцией, неподходящим жестом, словечком на неизвестном прототипу языке.
Баст вынул из кармана фляжку, свинтил колпачок и сделал пару сильных глотков, враз ополовинив серебряный сосуд. Коньяк согрел изнутри, чуть-чуть приподняв заодно и настроение.
«Ну, с днем рождения! – усмехнулся Баст, закуривая. – Чтобы коньяк и не поднял настроения? Так не бывает!»
– Что-то случилось? – спросила она, с напряжением всматриваясь в его лицо.
– Ничего не случилось. Во всяком случае, ничего такого, что могло бы меня изменить, – разумеется, он лгал, но полагал, что ложь во спасение, да еще и ради дела, не есть грех. В конце концов, Таня уезжала, и что же, он – как честный человек – должен вывалить ей на дорожку всю правду?
«В каком-то смысле женщины правы. Все мы кобели! – мысленно усмехнулся Олег. – Ну, пусть не все, но многие. Это-то уж точно».
– Ты изменился…
– Прошло почти две недели.
– Ну разве что, – в ее голосе все еще слышалось недоверие.
– Когда отходит твой пароход? – спросил Олег.
– В девять вечера я должна быть на борту.
– Негусто, – вздохнул Олег. – Поужинаем?
– Ты приглашаешь меня в ресторан? – улыбнулась она.
– Есть возражения? Пожелания?
– Да, одно.
– Слушаю вас, моя госпожа, и заранее повинуюсь.
– Не в центре города.
– Разумеется, – кивнул он. – Это все? Тогда пошли!
Они вышли из здания вокзала, Олег остановил извозчика и назвал ресторан в Хобокене. Район так себе, зато и не центр. И кабак подходящий, Олег сейчас вспомнил о нем памятью Баста, – самое то.
В ландо ни о чем серьезном не говорили. Обменивались милыми репликами по-французски и по-немецки, но не о делах, естественно. Заговорили только в ресторане, когда остались одни в кабинете, «щедрой рукой» брошенном к ногам женщины безукоризненным джентльменом, пекущимся о ее репутации.
– Ты была у Кривицкого? – спросил Олег.
– Ты же знаешь, – Таня удивилась и посмотрела в глаза Олегу. – Что случилось?
– Пока ничего, – усмехнулся Олег. – Но обязательно случится… через несколько минут.
– Интригуешь? – прищурилась она.
– Никак нет, мадемуазель. Скажи, ты никого там не заметила?
– Где? Когда?
– Там, где Вальтер живет… Когда обратно шла.
– На улице… – Таня задумалась. – А знаешь, да! Там, в кафе… за окном… Он на меня так посмотрел, я даже испугалась: а вдруг он знает, кто я такая? Но потом… Все было нормально. Хвоста не было. У меня еще одна встреча была…
«Да знаю я!» – отмахнулся мысленно Олег.
– Как он выглядел? Я имею в виду мужчину в окне?
– Молодой, красивый, – улыбнулась Таня. – С усиками. Знаешь, такие узенькие… Ну прямо Кларк Гейбл – типичный мафиозо!
– А теперь слушай и запоминай.
Таня, видимо, оценила твердость его взгляда и вопросов задавать не стала.
– Когда ты шла к резиденту, в начале улицы ты обратила внимание на автомобиль. Ничего особенного: потрепанный и заляпанный грязью «Audi Front». Как выглядит, знаешь?
– Знаю, а…
– Подожди, – остановил ее Олег. – Рядом с автомобилем курил невысокий, но широкий в плечах мужчина в черном пальто и черной шляпе с прямыми полями. Волос его ты не видела, значит…
– Значит, или лысый, или стрижется коротко.
– Точно. Густые – моржовые – усы. Сивые с обильной сединой. На подбородке шрам. Ты еще обратила внимание, что на холоде шрам побледнел. Неряшливый шрам, уходит вниз, на шею. Запомнила?
– На себе не показывай! Да.
– Нос картошкой. Глазки маленькие…
Олег рассказывал долго. Минут пять. Он дал описание одного и перешел к другому – второй должен был заместить собою образ Виктора в кафе на том же месте в тот же час, – и обоих обязательно узнают, должны узнать по этим словесным портретам. Не Таня, а те, кто ее сюда послал. Однако Олег-то этих двоих и сам никогда не видел, потому и старался самым точным образом – с синонимами и сравнениями – передать Тане слова Федорчука.
– А для чего это? – спросила Таня, повторив без запинки все приметы и обстоятельства встречи.
– Для того чтобы изменить историю, – усмехнулся Олег.
– И как же мы ее изменим? – заинтересовалась Таня.
– А вот так, – откровенно усмехнулся Олег. – Все запомнила?
– Да.
– Тогда переходим ко второй части марлезонского балета…
Таня непроизвольно прыснула.
– Сегодня ты приехала в Антверпен. И вдруг к тебе подошел я. Не удивляйся. Расскажешь им, как выгляжу…
– И?..
– И передашь содержание нашего разговора и свои ощущения. Итак. Ты меня не знаешь. Я подошел на улице, вежливо поздоровался, приподняв шляпу. И спросил, не могли бы мы поговорить.
– Кто вы? – спросила Таня. – Что вам надо?
Она еще не полностью включилась в игру, но все-таки поддержала предложенный Олегом «дурной» диалог.
– Я немец. А надо мне, чтобы вы передали своим начальникам, что к вам подошел в Антверпене немец, знающий, кто вы такая на самом деле, и попросил кое-что передать на словах.
– Вы в своем уме, господин немец? Какие, к черту, начальники?
– Ну не знаю, – развел руками Олег. – Я не настолько осведомлен в ваших делах, мадемуазель. Коминтерн, НКВД, военная разведка…
– О чем вы?! Какая разведка? Я француженка…
– Я знаю, – кивнул Олег. – Вы действительно француженка. Вас узнал один ваш старый знакомый. Он сказал, что вас зовут Жаннет Буссе. Вы коммунистка, были связаны с газетой «Юманите», но сейчас у вас в сумочке наверняка лежит паспорт на совершенно другое имя.
– Да что вы себе!..
Но Баст не дал ей закончить фразу. Эту партию вел он, и реплики глупой французской девчонки его не волновали. Интерес его простирался гораздо дальше, но Москва была достижима только через эту «певунью».
– И я даже не хочу знать, на какое имя, – закончил он свою мысль. – Я вас не вербую, мадемуазель. Поверьте. Как агент вы мне совершенно не нужны. Мне нужно доверие, и ничего больше. Я вам вот что еще скажу. Позавчера вы были в Гааге. Встречались там с резидентом. Адрес назвать?
– Я…
– Не врите, – снова остановил ее Баст. – Я вас там видел. А резидента вашего убили.
– Кто? – чисто рефлекторно спросила Таня и сама тут же спохватилась, что прокололась. Но Баст на это и внимания не обратил, он ведь с самого начала знал, что она именно та, кто ему нужен…
– Гестапо, – сказал он. – Но это не моя операция. И почему его убили, я не знаю, хотя кое-какие предположения у меня есть, и именно их-то я и хотел бы передать в Москву. Но, прежде всего, скажите им, это не самоубийство. Это убийство.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Москва… Это ведь в России, не так ли? А я еду в Париж!
– Разумеется, – кивнул Баст. – Значит, вы потратите на меня десять минут своего драгоценного времени, а потом уедете в Париж. Договорились?
– Почему я не ухожу?
– Потому что он, то есть я удерживаю тебя за руку. А поднимать скандал ты боишься. У тебя ведь с собой шифровка Вальтера. Я прав?
– Да.
– Тогда продолжим разговор.
– Ладно, господин псих, – Татьяна посмотрела на него с таким презрением, что захотелось ей поаплодировать («Верю. Верю!»). – Говорите, что хотите, и я пойду.
– Вот и славно, – кивнул Баст. – Итак. Немецкой разведке – не Абверу, а СД удалось завербовать одного высокопоставленного русского комиссара.
Татьяна напряглась. Или это Жаннет дурила?
– Он отдыхал в Италии. Два или три раза, но завербовали его в Австрии. Не уверен, но по моим данным, взяли его на любви к мальчикам. Понимаете, о чем я говорю?
– Я знаю, о чем вы говорите, – тон холодный, глаза мечут молнии. Просто великолепно!
– Пытались завербовать его и англичане. Однако, если судить по их поведению, не успели.
Олег замолчал и с интересом смотрел на Таню, пытавшуюся – и не без успеха – изображать равнодушие к тексту и презрение к рассказчику. По-видимому, сейчас ей очень хотелось спросить, откуда он знает об англичанах, и о ком, собственно, идет речь, но держала себя в руках.
– Вот, – Олег достал из кармана пальто давешнюю «Дэйли Мейл» и положил перед Таней. – Полюбопытствуйте.
– Ну и что здесь не так? – но по глазам Тани сразу стало видно, что она-то поняла, «что там не так».
– Я предполагаю, что это провокация английской разведки. Газету оставьте мне, а своим скажите, что карикатура помещена в газете «Дэйли Мейл». Но, тем не менее, это намек на реально существующее обстоятельство. Полагаю, что ваш резидент откуда-то об этом узнал. Тогда понятным становится и его убийство.
– Это все? – голос холоден, губы кривятся в презрительной усмешке.
– Есть кое-что еще. Передайте, пожалуйста…
– Я еду в Париж, – напомнила Таня, но это уже было лишнее. Случись что серьезное, – этот финт не помог бы.
«Впрочем…»
– Но мы же договорились, кажется?
– Хорошо.
– Германия озабочена возможным сближением СССР и Франции. В качестве меры воздействия на ситуацию рассматривается провокация, возможно даже террористический акт против одного из видных деятелей партии или правительства, приезжающих в Париж.
– Зачем вы все это говорите?
– Для создания атмосферы доверия, – совершенно серьезно объяснил Баст.
– А зачем вам понадобилось доверие?
– Вот это и есть главное, – кивнул Шаунбург. – Несколько… ну, скажем, единомышленников… Вы меня понимаете? Хорошо, значит, единомышленников… – он специально задержался на этом слове, а затем продолжил как бы с того места, где остановился, – …достаточно влиятельных… Озабочены политикой Гитлера и хотели бы получить независимый канал связи с руководством СССР. Для обсуждения – разумеется, на взаимовыгодной основе – актуальных вопросов мировой политики. Вы запомнили, или мне повторить?
– Повторите, пожалуйста, – попросила Таня.
Шаунбург повторил. Три раза. Медленно и четко.
Потом еще два раза повторяла Таня.
– Запомнила.
– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Баст. – Связь. Первый понедельник марта, и потом еще раз через две недели, но уже во вторник, площадь перед дворцом юстиции в Брюсселе. Около памятника героям Великой Войны. В шесть часов вечера. Вы.
– Я? – удивилась Таня.
– Вы. А тот, кто приедет говорить, пусть ждет в отеле. Вообще в качестве постоянного представителя Москвы я хочу видеть именно вас.
– Почему меня?
– Мой каприз, – улыбнулся Баст. – Может быть, вы мне нравитесь, а может быть, мне понравилось, как вы поете.
– А откуда вы знаете, как я пою?
– Мне рассказал Питер Кольб. Помните такого?
– Питер? Господи!
– Я вижу, вы его вспомнили, – Шаунбург достал наконец сигарету и закурил. – Он увидел вас в Праге. Удивился. Проследил и удивился еще больше: у вас, оказывается, образовалось новое имя. К счастью, он работает на меня. Я прибыл в Прагу и вел вас все это время.
– Но меня проверяли.
– Плохо проверяли.
– И Кольб рассказал вам обо мне?
– Да. Певица – хорошее прикрытие.
– А не могут в Москве узнать про наш дивертисмент? – на мгновение выходя из роли, спросила Таня.
– Вряд ли, – ответил Олег после короткого размышления. – Я уже думал об этом. Вероятность крайне мала, но… Но если даже и узнают. Ну, значит, ты просто побоялась сказать им правду. А разговор этот состоялся не в Антверпене, а в Праге после того, как ты со мной переспала.
– Но я с тобой в Праге не спала! – возмутилась Таня.
– Правда, – согласился Олег. – Но кто этому поверит?
Остаток дня они провели, неторопливо прогуливаясь по городу. О делах больше не говорили. Все, что требовалось обсудить, обсудили еще в ресторане, обговорив и ее линию поведения в Москве, и способы связи, и прочие жизненно важные мелочи, но заниматься этим весь день сочли излишним. Некоторая спонтанность в ее, очевидным образом не заученном наизусть рассказе о встрече в Антверпене могла только добавить правдоподобия и искренности. И присутствие Олега рядом с Таней было теперь залегендировано. Немец выгуливал ее до отплытия парохода, развлекая лекциями об истории города и длинными рассуждениями о немецком музыкальном гении.
На самом деле говорили они, как ни странно, мало, и на это, по-видимому, у каждого имелись веские причины. Чувствовали настроение друг друга и не пытались говорить ради самого факта разговора. Но и напряжения или неловкости от длинных пауз между короткими репликами не испытывал ни он, ни она. Напротив, и у Олега, и у Татьяны было ощущение облегчения, а почему так, каждый знал и сам, вернее понял позже, когда уже расстались.
Около восьми они зашли в бар неподалеку от порта, выпили по рюмочке коньяка и там же простились. Идти дальше Таня должна была уже одна.
– Удачи! – сказал Олег, глядя ей прямо в глаза. – И до встречи. Я буду ждать тебя в Брюсселе.
– Скажи, Олег, – Таня, очевидно, решилась наконец озвучить часть того, что непроизнесенное ощущалось дальним фоном все время их не слишком содержательного разговора. – Ты ведь здесь не один?
Конечно, можно было и отшутиться, сказав, что, разумеется, – нет, поскольку вместе с Таней их двое. А еще можно было сделать вид, что не понял, о чем идет речь. Были и другие варианты. Но Олег решил сказать правду. Сразу, без лишних раздумий решил, почувствовав, что так будет правильно.
– Нет, – сказал он. – Нас трое. Со мной здесь два моих старых друга.
– Значит, трое, – кивнула Таня.
– Четверо, – поправил ее Олег.
– Пятеро, – она снова смотрела ему в глаза.
– И кто же у нас пятый?
– Ее зовут Катерина Николова.
– Болгарка?
– Здесь.
– А там?
– Она из Питера. Но это она пусть тебе сама рассказывает. В Париже оставь ей записку у портье в отеле «Одеон», и она придет на встречу.
«Не проболталась… Надо же!»
– Правильное решение, – кивнул Олег. – Когда приедешь в следующий раз, познакомлю тебя со всеми остальными. Пять человек – это сила.
– Прощай.
– До свиданья! – поправил Таню Олег.
– До свиданья! – улыбнулась она и неожиданно, резко привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку.
А где-то сзади – то ли справа, то ли слева от того места, где стоял Олег, – «сводный духовой оркестр» грянул «Прощание славянки», и у Ицковича неожиданно защипало в глазах. Он оглянулся в поисках так кстати вступившего оркестра, но там, где он мог или должен был быть, ничего подобного, разумеется, не наблюдалось. Однако музыка-то звучала! И Баст фон Шаунбург отчетливо ее слышал, вот только так и не понял, откуда она к нему пришла. Из далекого далека прошлого, когда, возможно, под этот же марш уезжал на «японскую»[64] сапер Моисей Ицкович, или из далекого будущего, где с этой мелодией тоже много чего было для него связано. Но, так или иначе, она была с Олегом – эта тревожная мелодия – здесь и сейчас, в вечернем Антверпене 1936 года, а вот Тани, когда Баст обернулся назад, рядом уже не было.