Похоже, Жанна Константиновна была той ещё штучкой. Было ясно, что совесть её никак не отягощалась нарушениями уголовно-процессуального кодекса. Да и действительно, если у человека имеются серьёзные жизненные планы, какой тут УПК, о чем вы говорите!

Дверь приоткрылась, и в неё вошёл добродушный на вид господин в дорогом, но сильно измятом костюме. На вид ему было около шестидесяти. Он, судя по виду, любил хорошо поесть и выпить, на что указывала его комплекция. Образ жизни, вероятно, он вёл малоподвижный, и, возможно, злоупотребляет сладким. Короткие слегка курчавые волосы серебрились сединой.

Однако добряком он не был. Взгляд его чуть выпуклых, утомлённых глаз не должен был никого оставлять в заблуждении. Человек этот привык действовать максимально жёстко и решительно. И, судя по всему, это был мой адвокат.

— Жанночка Константиновна, — улыбнулся он, — ну кто так встречает старых приятелей?

— Какой же вы приятель, Давид Михайлович? — поморщилась следователь Сучкова и сделалась похожей на недовольную ведьму.

— Какой? — удивлённо переспросил посетитель. — Самый настоящий, практически друг. Сколько раз я приходил вам на помощь?

— Ни разу, — ответила она, качнувшись на пружинистой спинке офисного кресла.

— А вы все хорошеете и хорошеете, моя дорогая, — сказал он и непроизвольно облизнул влажные губы.

Она считала посланный сигнал и улыбнулась немного высокомерно и пренебрежительно.

— Ну, считайте, что сегодня исторический день, — продолжил он.

— И почему же?

— Потому что я таки решил спасти ваши милые округлости.

На округлости она не среагировала. Давно живя в мужском коллективе, она, скорее всего, уже слышала абсолютно все возможные вариации эвфемизмов, касающихся её упругого зада.

— Это ваш подзащитный? — подняла она брови. — Я правильно понимаю?

— Ну что вы, Жанна Константиновна, вы меня поражаете. Этот молодой человек не является моим клиентом. Вы, должно быть, позабыли, ведь я оставил практику и уже второй год, считай, не мотаюсь по судам и тюрьмам.

Он смотрел без особой приязни, но с желанием. Похоже, Давид Михайлович давал понять, что не отказался бы от приобщения к тайне её молодого и горячего тела.

— Ну тогда, если вы никак не связаны с этим гражданином, я прошу вас, Давид Михайлович, покинуть кабинет. У нас тут как бы допрос идёт.

— Так вот! — радостно воскликнул он. — Говорю же, я пришёл спасти вас от позора, который неминуемо последует, если вы немедленно не прекратите это безобразие.

Он повернулся и внимательно, с недовольством посмотрел на меня. Будто огромный попугай.

— Разрешите представиться, молодой человек, — кивнул он, и я поднялся со стула. — Нюткин Давид Михайлович. Как вы поняли, в прошлом адвокат. А сейчас я работаю помощником заместителя губернатора по вопросам безопасности и правопорядка.

— Я думала, вы совмещаете, — нахмурилась Сучкова.

— Да что вы, милая. Когда тут совмещать? Дел невпроворот. Безопасность, знаете ли, и соблюдение правопорядка требуют постоянного внимания. Так что с практикой, похоже, пока придётся повременить.

Он пошарил взглядом по её лицу, груди и рукам.

— Собственно, желаю кое-что сказать от имени областной администрации, — кивнул Нюткин, — от имени губернатора и от имени заместителя губернатора по вышеназванным вопросам. Хочу вас предостеречь от нарушений УПК, моя дорогая. А также от преследования несовершеннолетнего по надуманному и сфабрикованному делу. Вам, должно быть, известно, что этот молодой человек находился в добрых отношениях с собственницей объекта, на котором произошло убийство. Она скончалась вчера, оставив завещание на имя этого молодого человека. Он неоднократно бывал у неё дома, помогал ей по хозяйству и следил за домом, пока она лежала в больнице. Так что если речь идёт об отпечатках…

— Откуда вы знаете? — перебила его Сучкова. — Вы что, копались в материалах дела?

— Да нет никакого дела, голубушка! — театрально продекламировал Нюткин. — А есть скандал. Если вы почитаете новостные каналы федерального значения, то узнаете, что молодой человек, которого похищал высокопоставленный сотрудник областного УВД, продолжает подвергаться нападкам со стороны органов. Сейчас ему инкриминируется совершенно дикое убийство закоренелого преступника. Следственный комитет и следователь Сучкова приняли решение о переквалификации свидетеля в подозреваемого. Куда это годится?

Голос у Нюткина был сиплым, говорил он с придыханием, будто ему не хватало воздуха.

— Так нет такого решения! — воскликнула Жанна

— Может, и нету, — развёл руками Давид Михайлович, — да только в средствах массовой информации сказано иначе.

Он сделал паузу, тяжело вздохнул ослабил узел галстука и продолжил.

— Посмотрите, что происходит, — сказал он и направил указательный палец в потолок. — Раздаются звонки. Сверху! Очень важные люди интересуются. Дёргают администрацию, губернатора области. Вы представляете, что это значит? Губернатору звонят из-за какой-то Сучковой Жанны Константиновны.

Зазвонил внутренний телефон. Следачка сняла трубку:

— Сучкова…

На том конце провода начали говорить. Даже мне был слышен громкий мужской голос. Лицо Жанны закаменело. Она глянула на Нюткина и упёрлась взглядом в меня.

— Да, — произнесла она, — Нюткин здесь… Так точно… Да, объяснил. Ясно… Ясно… Ясно…

Она положила трубку.

— Ну, кажется разобрались, да? — кивнул помощник заместителя губернатора. — Вот и хорошо. Идёмте, Краснов, идёмте.

— Давид Михайлович, — обратился я к нему, когда мы вышли в коридор, — благодарю вас за ваше вмешательство и за триумфальное завершение этого допроса.

— Молодой человек, — холодно смерил он меня взглядом, — я вас не знаю, и вы меня не знаете. Впрочем, уважительность к старшим — это хорошая черта. Скажем так, за моё вмешательство, как вы выразились, вы обязаны людям, обладающим большой силой и связями. Так что, я старался не ради вас, при всём уважении.

Я усмехнулся. Прямо и откровенно.

— Проходите сюда, — он коротко стукнул по полированной двери, на которой висела табличка с должностью заместителя начальника Следственного комитета по Верхотомской области.

Нюткин смело распахнул дверь и вошёл. В кабинете сидел сухощавый, немолодой полковник, а за приставным конференц-столиком я увидел Чердынцева.

— Всё удачно? — спросил Чердынцев.

— Ну, а как иначе? — пожал плечами Нюткин. — Жанна Константиновна проявила понимание, и молодой человек не возражал.

— Большое спасибо, дорогой Давид Михайлович, — открыто и располагающе улыбнулся Чердынцев.

— Саша-Саша, — покачал головой адвокат. — Я человек уже не юный, а ты меня и в хвост, и в гриву. Понимать ведь надо.

Чердынцев улыбнулся:

— Товарищи, вместе мы сила. Я вас ни разу не подводил, мне кажется.

— Верно, верно, — недовольно кивнул Нюткин. — Это я так, для порядку. Есть такой порядок, старики должны брюзжать. Вот я и того.

— Я понял, — кивнул Чердынцев. — Тогда, если вы не возражаете, мы с молодым человеком поедем.

Мы вышли из кабинета.

— Ну? — кивнул Чердынцев. — Чего не спрашиваешь?

— Да вроде и так ясно.

— Хорошо, если ясно, — Он посмотрел на меня чуть внимательнее. — Но хочу, чтобы у нас не было никаких недомолвок и недосказанностей. Дело не закрыто. То, что сейчас Нюткин тебя вытащил и навёл здесь шороху, ещё ничего не значит. Всё может перевернуться в один момент. Понимаешь меня?

— Как не понимать-то, — усмехнулся я. — Плавали, знаем.

— Не знаю, где вы там плавали, — пожал он плечами, — но прошу к этому факту отнестись со всей серьёзностью. А также со всей серьёзностью прошу отнестись и к встрече с моим заказчиком. Ты видишь, сколько ему пришлось сделать? Он заставил действовать очень непростых людей. Очень. И уже два раза. Поверь мне, договориться с ним — хорошая идея, отвечающая твоим интересам.

— Как хорошо, что вы знаете о моих интересах лучше меня самого, — усмехнулся я.

— Ну, ты не ехидничай, — ответил он. — Просто обрати внимание, что я тебя прошу проявить благоразумие.

Когда мы спустились вниз, я увидел на входе маму. Она что-то доказывала дежурному, размахивала руками, нервничала. Увидев меня — бросилась ко мне.

— Серёжа, что происходит? Куда вы его ведёте⁈

— Мама, мама, всё хорошо, — я поднял руки, чтобы её успокоить. — Всё нормально. Это Александр Николаевич Чердынцев. Мы выходим из здания. Пойдём, поговорим снаружи. Всё нормально, меня отпустили. Никаких обвинений нет. Ты чего всполошилась? Я же тебя просил не приезжать. Зачем ты примчалась?

— Как зачем? — воскликнула мама. — Мне позвонила Юля. Она прочитала в новостях, что тебя обвиняют в убийстве какого-то преступника. Что против тебя сфабриковано дело. Что тебя хотят сделать козлом отпущения.

— Тамара Алексеевна, — кивнул Чердынцев, — не беспокойтесь. Это какое-то недоразумение. Журналисты что-то напутали. Вы же сами видите, вот Сергей, никто его не удерживает. Никаких проблем на сегодняшний день с законом у него нет.

— Ну, слава Богу, — тихо сказала мама. — А то я уже не знала, куда бежать. Чуть с ума не сошла…

— Я вас сейчас подвезу домой, — улыбнулся Александр Николаевич.

— Я как чувствовала, — расстроенно сказала мама, когда машина тронулась. — что эти твои идеи, помощь органам и всё такое ни к чему хорошему не приведут. Это же уроборос, змея, пожирающая свой хвост. Своих же помощников так прессуют. Ну что это такое?

— А кстати, — усмехнулся Чердынцев, — Щеглов-то небось не знает о твоём сотрудничестве с Петей.

Я промолчал. Намёк был более чем прозрачным.

Высадив маму у дома, мы поехали к школе.

— Ну ладно, повторяться не буду, — сказал на прощание Чердынцев. — Думаю, ты сам всё понимаешь. В том числе и то, насколько твоей маме будет тяжело пережить, если с тобой что-то случится.

* * *

В школу я вошёл, когда до конца урока оставалось чуть больше десяти минут. Маячить в коридоре, рискуя нарваться на Медузу, я не стал, поэтому поднялся наверх по лестнице, туда, где, собственно, произошло моё явление в этот мир.

Это место было общепринятым для того, чтобы пережидать здесь политическую непогоду, репрессии или просто пересиживать прогулянные уроки. На самый верх подниматься не стал, а уселся на подоконник так, чтобы меня не было видно из коридора четвёртого этажа.

За окном на школьном дворе было пусто. Я прижался спиной к стеклу и начал размышлять о своих делах.

Ясно, что Никитос очень хотел прижать меня с помощью этого дела. Прессовать до тех пор, пока бы я не раскололся. Но проблема для него заключалась в том, что Следственный комитет ему не подчинялся, и несмотря на то, что у него были связи в руководстве, руководство само по себе было неоднородным, и там действовали различные течения и дули очень разные ветры, нередко, прямо в противоположные стороны.

Собственно, поэтому я и попросил Чердынцева прислать мне толкового адвоката, но он сделал даже лучше, чем я ожидал. Адвокат оказался непростым. Впрочем, дело моё никто закрывать пока не собирался. Наоборот, с его помощью со мной собирались играть, перекладывая его с одной чаши весов на другую, как им будет удобно…

Сверху раздались шорох и шевеление, а потом упало что-то лёгкое. Ручка, наверное. Я соскочил с подоконника и поднялся на пролёт вверх, крадучись поднялся ещё на пролёт и обалдел.

— Ничего себе, вот это встреча, — воскликнул я. — Привет.

Это была Грошева. Она быстро убрала руку за спину.

— А ты чего на физику-то не пошла? — спросил я. — Ты как со мной заниматься-то будешь, если сама прогуливаешь?

Она испуганно глянула на меня и сдула чёлку с глаз.

Кажется, я впервые увидел её лицо, бледное, но довольно симпатичное. В юности все симпатичные. Конечно, красавицей она не была, но по-своему её можно было назвать милой. Хоть она действительно была худющей, лицо измождённым не выглядело, а глаза оказались большими и яркими. Голубыми.

— Ну, давай, Анюта, — подмигнул я, — показывай свой секретик. Что там у тебя? Ты куришь что ли?

Здесь наверху приторно пахло вишнёвым джемом. Она вдруг убрала руку из-за спины и протянула мне лежащий на ладони изумрудный пластиковый цилиндр.

— Можно попробовать? — спросил я. — Ни разу не пробовал.

Она посмотрела с удивлением, но руку не одёрнула. Я взял пластмассовую хреньку изумрудного цвета и поднёс к губам.

— Кнопку нажми, когда будешь вдыхать, — тихо сказала она.

Голос у неё оказался глубоким, низким, с хрипотцой, густой как дым…

— Ты говоришь, — покачал я головой и нажал кнопку. — Жизнь полна сюрпризов.

Вдохнул, и тут же закашлялся.

— Кошмар, надо быть отчаянным, чтобы вдыхать в себя этот пар. Фу-у-у… Тебе что, правда нравится?

Она протянула руку, и я заметил на запястье синие линии.

— У тебя что там, татуха?

Грошева руку одёрнула и быстро приложила палец к губам. Внизу, ниже по лестнице, послышались шаги.

— Так, кто здесь? Я не поняла. Уроки прогуливаем?

Раздался строгий голос. Шаги вдруг участились и строгая училка рванула вверх, перескакивая через три ступеньки. Подлетела к нам и оказалась… Алисой.

— Оба-на! — весело заржала она. — Намочили штанишки, а? Ух-ты! Кто это у нас тут? Фига се! Подловила я вас! А вы что здесь делаете, а, Крас? Ты чё, с доходягой решил замутить? Ну, красава, ну, извращуга!

Аня сразу напряглась, насупилась.

— Да ладно, Грошева, чего напряглась? Я ж прикалываюсь. Чё ты как зомби-то реагируешь? Вы тут парите что ли?

— Ты почему на физику не пошла? — спросила я.

— А ты?

— Я опоздал. Смысла идти не было уже.

— А я не пошла, потому что там сегодня тест, а я не готова.

— Ань, а ты-то почему не пошла? — удивился я. — Ты же по физике шаришь.

— А она не пошла, потому что её Бубен достал.

— В смысле, Бубен достал?

— Бубен — это Бубен. Докопался на неё со своими видосами, снимал там рилсы тупые. Вот, она и психанула.

— Так он же на урок бы не пришёл, он же не из нашего класса, — нахмурился я.

— Он по коридору слонялся, поджидал там её.

— Чего он хотел от тебя? — спросил я у Ани.

Она поджала губы.

— Да, Анька хорош, — воскликнула Алиса. — Чё как немая-то?

Прозвенел звонок, тут же захлопали двери, и школа начала оживать, раздались голоса, смех, крики, как всегда.

— Ладно, погнали на историю, — предложила Алиса.

— Идёшь? — спросил я у Грошевой.

Она кивнула, забрала у меня свой вейп, и сунула в карман.

— Ну чё, Красивый? — спросила меня Алиса. — Ты вчера к Цапле ходил, говорят?

— К какой Цапле?

— К Лилечке Закировой, да? Ну, и как, повосхищался художествами её? Или на неё пялился весь вечер? На ножки длинные, как у цапельки.

Я засмеялся.

— А ты чего не пришла?

— Я⁈ Она скорее бомжу отдастся, чем меня позовёт.

— Почему? У вас что, вражда?

— Ну да, потому что она змея подколодная.

— Ох, Алиса, — усмехнулся я.

— Ка-анеш, Алиса виновата, а она такая хорошенькая и милая. Нравится тебе она?

— Ты чего напала на меня?

— Она всегда чужих пацанов отбивает. Нет чтобы познакомилась с кем-то сама — нет, пытается отбить. И моего отбивала.

— Мэта что ли? Она, может, и отбивала, но только я не вижу, чтобы она его у тебя отбила. И вроде как ты с ним поссорилась совсем не из-за Лили.

— Блин… Крас, ты чё? Она теперь за тебя, что ли, взялась? Чё ты вздыхаешь⁈

— Хочу в уголовный розыск, — помотал я головой. — Не хочу больше в школу.

— Какой розыск?

— Хорошо, что меня не у кого отбивать, да?

— Дурак ты, Крас, — сказала Алиса и двинула вперёд, ускорив шаг.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил я оглянувшись на Грошеву, молчаливо шедшую сзади.

Она кивнула.

— Да ладно… Ну, может, объяснишь?

— Ты, — вдруг сказала, она, — стал модной фишкой.

— Чего-чего?

— Во-первых, ты весь такой романтичный страдалец.

— С фига ли? — нахмурился я.

— Ты, считай из-за своей драмы даже год потерял.

— Блин, капец. Это же зашквар или как там говорят, кринж?

— Почему? Ты продемонстрировал сильные чувства — это сильно. Не сломился. Что нас не убивает, делает сильнее. Ты стал сильнее, отлупил Мэта, отлупил Назара. На равных с Князем, зад ему не лижешь.

— Про Назара-то ты откуда знаешь?

— Все знают. Потом весь город смотрел видосы с тобой и с Альфой, и ты поцеловал Алису, и не унижаешься перед принцессами и красотками, как та же Алиса и Цапля. А ещё говорят, что ты недавно встретился с Ангелиной и тоже не унижался. А ещё вокруг тебя какая-та загадочная хрень творится с ментами, и об этом пишут в Телеге. Поэтому ты стал модным. Мне кажется, теперь все королевы бала хотят, чтобы ты стал их игрушкой.

— Аня, ты молодец, — усмехнулся я. — Прямо удивила меня. Всё чётко по полочкам разложила. Только больше ни с кем этим не делись, ладно? Не покрывай меня позором.

Она поджала губы.

— Ты будешь со мной физикой заниматься?

Она кивнула и вдруг снова заговорила:

— А ты можешь… заставить Бубна стереть записи? Он там снимал в женской раздевалке…

— Серьёзно? Когда?

— Вчера, на физре.

— Давай попробуем. Где этот Бубен?

— А вот он, — показала она пальцем на толстого противного пацанёнка.

— Он в каком классе вообще?

— В девятом.

— А зачем он снимает? Что потом с этими записями делает?

— Выкладывает. В своём канале. Всякий скам. Все потом прикалываются.

— И часто он тебя снимает?

— Бывает.

— Бубен! — крикнул я.

Он обернулся, нахмурился, посмотрел, чуть недоумённо.

— Ты что ли режиссёр из «Кыргыз-фильма»?

— Тебе чего? — нагло спросил он.

— Давай мобилу свою.

— Да пошёл ты! Дурак что ли?

— Какой невежливый, гадкий мальчишка — схватил я его за ухо.

— Эй, ты, руки убери! — сразу завизжал он. — Лидия Игоревна! Лидия Игоревна! Смотрите, что он делает!

— Ну, ты жук, — прищурился я.

И тут же раздалось контральто Лидии Игоревны Митусовой:

— Опять Краснов!

— Ах ты, Бубен, — покачал я головой. — Ах ты, малолетний негодяй.

— Я Маратику скажу, он тебе жопу порвёт, — огрызнулся втихаря Бубен. — Ты понял?

Я отпустил ухо и легонько хлопнул его по пухленькой щёчке, тот дёрнулся, а Медуза загремела ещё громче.

— Ты почему младших обижаешь, Краснов⁈

— Лидия Игоревна, вы, я вижу, меня во всех смертных грехах решили обвинить. Я, между тем, воспитательную работу провожу, раз вы не справляетесь.

— Что?

— Ну как что? Вот у вас дети в девятом классе снимают контент такой, что если кто-то в Министерстве образования узнает, что он исходит из вашей школы, ещё не ставшей лицеем, то никакие родственные связи ваших учеников не смогут помочь. Особенно если дело выйдет на федеральный уровень. Вы знаете, я сужу по личному опыту. Моё-то имя склоняют в последние дни. И я вам скажу, что эффект, который это производит, не стоит недооценивать, Лидия Игоревна.

Пока она стояла и наливалась злобой, этот гадёныш Бубен свалил.

— Ещё одно замечание, Краснов, — прошипела она. — И я буду вынуждена собирать педсовет. И теперь, когда Елена Владимировна решила нас покинуть, не думаю, что в твою поддержку раздастся хоть один голос. Ты меня понял?

— Так вы не делайте мне незаслуженных замечаний, и всё будет хорошо.

— И ты Грошева тоже здесь? Ну понятно! Сладкая парочка возмутителей спокойствия. Марш на занятия.

Не дожидаясь возражений, Медуза развернулась и зашагала по коридору.

— Серёжа…

Я обернулся. Это была Настя.

— Насть, привет. А Бубен в твоём классе?

— В моём. А что? Он нормальный парень, если что.

— Я вашему Бубну выбью бубну, вот что. Чтобы гадости не делал.

Грошева молча двинула в сторону класса.

— Да погоди, говорю же, нормальный чел. Он мне видосы помогал снимать.

— В раздевалке тебя не подлавливал?

— Нет, конечно, — удивилась Настя. — Нет, бывают, конечно, у него заскоки, но чтоб по раздевалкам… Ты из-за Анорексии что ли? Ну, да, он её постоянно подначивает. Но её же все прикалывают.

— И ты?

— Я? Нет. Мне-то это зачем…

— А разве это нормально, что человека все прикалывают?

— Да вроде она сама виновата. Она его подставляла несколько раз. Бубна. Вот он и мстит, наверное…

— Понятно.

Вообще-то понятно было только одно, учителем я бы точно работать не хотел… На следующей перемене я нашёл Маратика. Того самого, с которым недавно побывал в кабинете Медузы.

— Маратик, подойди, — кивнул я.

В окружении крепких на вид одноклассников он держался очень уверено. Тип был наглый, это я уже знал.

— Пошёл в жопу, порностар, — ухмыльнулся он, справедливо полагая, что на всю толпу я не полезу.

Справедливо, в его понимании, разумеется. Ведь он не ожидал, что я восприму его предложение буквально и пропишу ему футбольный удар по заднице.

— Тебе это, похоже, нравится, — улыбнулся я, развеивая моментально сгустившееся напряжение. — Отойдём в сторонку, поговорим, как джентльмены. Словами.

Окружавшие его одноклассники незаметно рассеялись и через несколько секунд даже и отходить было не нужно. Мы остались одни.

— Да ты знаешь, кто мой отец⁈ — волнуясь и стараясь не поворачиваться ко мне не только спиной, но и боком, хорохорился он.

— Нет, брат, не знаю. Да я и не интересуюсь. Я по другому вопросу. Ты Бубна крышуешь?

— Чё? — захлопал он глазами.

— Ты обеспечиваешь безопасность видеоблогера Бубна?

— Кого?

— Ты блин русский язык понимаешь, Маратик? Как до одиннадцатого класса-то добрался? Короче, брат, прошу один раз. Если из вашей видеостудии выйдет хоть один ролик с участием или упоминанием Анны Грошевой…

— Кого? — воскликнул он.

— Той девочки, которую ты обижал в раздевалке. Не перебивай. Если хоть один ролик выйдет, вам придётся мобилу, на которую были сняты материалы, сожрать по кусочкам. Ты уловил суть ультиматума?

— А?

— Ну, ты и баран, брат. Ладно, меняю условия. Исключительно ради твоего понимания. Я тебе лично мобилу Бубна в жопу засуну. Посмотри на меня. Похоже, что я шучу?

Маратик стоял и хлопал глазами.

— Проследи за своим подопечным, — подмигнул я и неспешно покинул место проведения переговоров.

* * *

Ближе к вечеру за мной заехала Катя.

— Сегодня пить не будешь? — спросил я, садясь к ней в машину.

— Ты что, с ума сошёл? В этом мире нельзя не пить, если не хочешь сойти с ума.

— На пропаганду похоже, — усмехнулся я.

— Это только взрослых касается.

— Понятно. А как ты будешь пить, если ты за рулём?

— Вызову трезвого водителя.

— Или официант вызовет Никитоса, — кивнул я. — Я бы с ним не хотел встречаться.

— А что так? — скривила губы Катя. — Боишься?

— Нет, просто желания видеть его не имею. А куда едем, кстати?

— Покажу тебе одно местечко за городом. Не волнуйся, я тебе потом такси вызову. Да… А вот Никита, мне кажется, тебя боится.

— Ха, смешно. Чего ему бояться? Того, что ты его разлюбишь и полюбишь меня?

Катя засмеялась.

— Я тебя и так люблю больше, чем его.

Я скривился.

— Чего? Недоволен? Он, между прочим, сегодня поругался с Мотей.

— Ну, это, наверное, не такое уж редкое событие, — пожал я плечами.

— И знаешь, из-за чего?

— Нет.

— Вернее, из-за кого? — посмотрела она на меня.

— Только не говори, что из-за девушки, — равнодушно ответил я повернулся к окну.

Облетевшие деревья проносились мимо и исчезали в темноте.

— А? — Катя расхохоталась. — Нет. Из-за тебя.

— О как. И как же я стал причиной раздора в вашем семействе?

— Никита примчался днём, когда Мотя только приехал со школы. Залетел злой, как собака. Фонари по полтиннику, хрипит, рычит. И сразу на Матвея. Ты какого… тра-та-та, тра-та-та… какого хрена, короче, ты с ним поругался?

— Со мной что ли? — нахмурился я.

— Да. Какого хрена ты поругался с Сергеем Красновым? Ты же Сергей Краснов?

— Я.

— Ну вот, — сказала Катя, съезжая с шоссе. — А Мотя говорит, мол, ты же сам велел. А Никита орёт, ты идиот, ты дурак. Что я тебе велел? Я тебе велел совсем не то. Помирись с ним! Ты меня понял? В ближайшие дни, завтра же, чтобы вы стали лучшими друзьями! А Мотя ему отвечает, что это невозможно. А тот включил солдафона, начал давить. Чё к чему? А чего вы так сильно поругались, что он не может с тобой помириться? Мне интересно даже стало.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Гордость, видать, не позволяет.

— Подожди, Ангелину же он у тебя увёл? Мотя? Ой, дураки мальчишки. Нашли из-за чего ссориться.

— И то верно, — хмыкнул я. — Да он и не виноват, по большому счёту. Против генов же не попрёшь.

— В смысле? — недоумённо глянула на меня Катя.

— Каков батя, таков и сын. Вот и весь смысл. Да и ты к этому спокойно, я вижу, относишься. Нашли из-за чего ссориться, да?

— Ты чего на меня-то взъелся? Не я же у тебя девушку увела. Бороться надо было за свою любовь.

— Слушай…

Я едва сдержался, чтобы не выдать что-нибудь резкое.

— С Ангелиной этой… — продолжала Катя, — честно тебе скажу, скажи спасибо, что судьба тебя от неё отвела.

— А от тебя?

— В смысле? — нахмурилась она.

— Да, так, без смысла. Не бери в голову.

— Что-то у тебя с настроением сегодня, — покачала она головой и засмеялась. — Выпить надо.

— Ага…

— Никита просто с её отцом старые приятели. Дела там какие-то. Они по жизни долгие годы связаны между собой. Раньше и дети общались, а потом ещё и в одну школу ходили. Но она на два года старше Матвея, а тебя, стало быть, на год. Так у неё сейчас в эти выходные будет день рождения. Мотя подарок купил, что-то выбирал, кольцо там какое-то дорогущее, а она ему позвонила вчера, сказала, чтобы не приезжал. Наверно, поругались. И тут ещё этот, помирись, говорит, с тобой, а если не помиришься, считай, у тебя нет отца. Прикинь? Ну этот закусил. Подростку разве можно такие вещи говорить? Идиот. Он всегда был идиотом. Всегда. Говорит, помирись и пригласи его в гости. И я как бы случайно с ним поговорю.

— Со мной что ли? — кивнул я. — О чём?

— Я откуда знаю? Я думаю, если тебе надо поговорить, нахера, чтобы Матвей приглашал его в гости. Сам к нему пойди да поговори, какие проблемы? Я права?

— Права. Мне вот интересно, ты всегда была такой разумной?

— Ой, прекрати, про молодость только не напоминай.

— Ну судя по тому, куда мы едем, у меня такое ощущение, что именно молодость ты и хочешь вспомнить.

— Ты откуда знаешь?

— Ну я так понял, что ты меня в «Малахит» везёшь. Он ещё не закрылся что ли?

— Точно. Ты что, был там?

— Слышал только, — хмыкнул я.

Был ли я в «Малахите»? Да, был, Катя, был. Более того, скажу, что в «Малахите» я был не один раз, а много. И почти каждый из этих раз я был там вместе с тобой. Было это в твоей юности, а для меня совсем недавно. Я ещё даже помнил запах этого места. И я помнил радость в сердце, когда мы с тобой выбирались куда-то, хотя бы и в этот дурацкий кабак. Ты любила рестораны, если помнишь…

Катя давно свернула с шоссе и ехала по сосняку. Впереди показалась сруб, и сердце сжалось, будто Кукуша врубил в своей бэхе ретростанцию.

— Ляг, отдохни и послушай, что я скажу….

— А? — посмотрела на меня Катя с удивлением.

— Да, говорю, дух лихих девяностых отсюда, похоже, так и не успел выветриться.

На парковке стоял гелик. Старый. Рядом шестисотый. Побитые временем, видавшие виды они выглядели монументами прошлого. Да и само здание. Сруб почернел, крыша почернела, от былой роскоши, которой гордилась эта избушка тридцать лет назад, не осталось и следа.

Даже вывеска «Малахит», кажется, за эти годы ни разу не обновлялась. Та же самая, только покосившаяся и покоцанная дождями, ветрами и снегами, каждую весну сходящими с крутой крыши.

Катя запарковалась, и мы зашли внутрь. Пела «Агата Кристи».

Ляг, отдохни и послушай, что я скажу

— Ну ты прямо как в воду глядел, — распахнула глаза Катя и посмотрела на меня, как на медиума. — Обалдеть. Но место прикольное.

Прикольное. Только мне вдруг стало неприкольно. Всплыли не такие уж давние воспоминания, и я увидел лица парней, с которыми здесь сиживал, Эдика Калякина. Вспомнил, как пару раз привозил сюда тощего малолетку, похожего на кукушонка, которого все так и звали.

Я сказал, успокойся и рот закрой…

Здесь даже пахло знакомо. К тому давнему запаху новой, яркой, бурной и необузданной жизни сейчас примешался запах увядания, тлена. Унылая пора, очей очарованье…

— Ты чего расстроился? — удивилась Катя.

— Всё нормально, Катюша. Всё нормально.

Всё могло бы быть нормально, Катя, но не стало. А сейчас… — я махнул рукой.

Я на тебе, как на войне

А на войне, как на тебе…

Мы сели на старые уродливые стулья за уродливый стол, взяли в руки старые ножи и вилки и заказали какую-то хрень, которую в новой жизни уже никто не ел и не хотел есть. За парой столиков сидели такие же как и мы попаданцы во времени, выглядевшие так, будто за дверью до сих пор бушевали девяностые.

Нам принесли идиотские салаты и идиотское жаркое. И запотевший пузырёк беленькой. На Катю, видать, нахлынуло, просто она не подавала виду. Но вино сегодня было заменено крепким и бескомпромиссным зельем, самым чистым, чтобы и память свою, вероятно, сделать такой же чистой и прозрачной. Чтобы не давила грузом раскаяния и не вышибала слезу после каждого выпитого глотка хмельной влаги.

Окончен бой, зачах огонь

И не осталось ничего

А мы живём, а нам с тобою

Повезло назло…

Катя быстро опьянела и привычно стала клясть свою судьбинушку и свою бестолковую голову, и Никитоса, и свою неблагодарную дочь, и Матвея, которому на мать плевать с высокой колокольни. И один-то у неё и остался искренний друг в этой жизни, которому от неё не надо ни постели, ни денег. И друг этот, кристальный и чистый человек, бескорыстный и незлобивый… Этим другом был я.

Американ бой, уеду с тобой…

Песни менялись, а настроение нет.

— Почему, кстати, ты не уедешь? — спросил я. — Ведь у тебя должны быть средства. Поезжай на море, в Сочи, в Судак, в Калининград.

— Издеваешься⁈ Какие средства? Они есть, но я не могу их взять. Я как те трое с консервной банкой в лодке. Или как дворовый Трезор. Лежу на сундуке с богатствами и охраняю. Но мне никто не даст и копейки.

— И где этот сундук с богатствами?

— Он… — прошептала Катя и пристально посмотрела на колдырей за дальним столом, — у меня в доме.

Она пьяно кивнула и показала указательным пальцем вниз, в сторону центра земли.

— Но там не деньги! Там документы!

— На кого ты писала завещание? — спросил я.

— Что? — захохотала она. — Я ещё не писала!

Значит убивать её Никита пока не собирался.

— Я говорю, там не деньги!

Там, Катя, документы на принадлежащие тебе компании. Не в банке же их хранить, правда?

— Только т-с-с-с!

Она кивнула и начала с чувством подпевать Каю Метову:

О-е, вот ты где, радость моя,

Как я рад повстречать снова тебя,

Есть такая нынче тема —

Позабыть про все проблемы,

Позабыть про все дела —

Только ты, только я…

Разговор свернулся, Катя окосела, и вскоре я вызвал ей трезвого водителя, а себе обычное такси.

Вернувшись в город, я не пошёл сразу домой, а, наверное, с час бродил по улицам, освещённым жёлтыми фонарями, смотрел на прохожих, на дома, на эту новую радостную и беззаботную жизнь. Просто смотрел и ни о чем не думал. Ни о Кате, ни о Никитосе, ни даже о Кукуше, и обо всех этих девочках, для которых вдруг писком последней моды оказалась дружба с недавно взошедшей звездой Серёжей Красновым.

А когда я нагулялся и надышался холодным осенним воздухом, отправился домой. Было уже довольно поздно. Я умылся, принял душ и завалился в постель. Утро вечера мудренее, пробормотал я и закрыл глаза.

И тут же открыл их снова. Потому что прямо в этот момент, прямо в эту секунду и в это мгновенье в прихожей начал трезвонить домофон. Он закурлыкал, забурлил в вечерней тишине, нарушая покой всего дома.

— Кто это может быть? — удивлённо воскликнула мама.

— Спроси кто, — попросил я.

Она подошла в розовой ночной рубашке к двери и сняла трубку.

— Да, — осторожно ответила она.

— Скажи, что меня нет.

— Серёжи нет. А кто это? Жан?

Твою мать! Жан!

— Скажи, что я есть.

— Нет, нет, Серёжа дома, проходите, — тут же заявила мама и показала мне кулак.

Она нажала кнопку и дверь внизу за окном протяжно завыла. Мама пошла надевать халат, а в подъезде раздались торопливые шаги, и к нам в квартиру ворвался Князь. На нем лица не было. Под глазами чернели круги, а смуглое лицо было бледным. Выглядел он затравленным, как волк.

— Это Жан, мама. Помнишь, мы раньше в одном классе учились?

— Конечно, помню. Мы же не так давно виделись.

— Проходи, — сказал я и показал на свою комнату.

— Может быть чаю? — спросила мама.

— Не, — прохрипел Жан.

— Поставь мам, пожалуйста, чайник, — ласково попросил я.

Мама пошла на кухню, а я затолкал его в гостиную и прикрыл дверь. Он прислонился спиной к двери и сполз по ней на пол. Уселся на полу, обхватил голову руками и произнёс:

— Песец, Крас.

— Ты чего, Князь? — наклонился я к нему. — Что случилось?

— Нам с тобой песец, — тихо повторил он…