Особый интерес при объяснении технических изменений в долгосрочной перспективе представляет религия. Разумеется, религия, особенно в прошлом, была социально детерминированным явлением. Собственно, история относительно редко давала индивидам возможность самим выбирать себе веру. Будучи заданными, религиозные представления становились ключевой переменной на том микроуровне, на котором определяется индивидуальное отношение к техническим изменениям. Существует обширная и противоречивая литература об отношениях между религией и экономическими изменениями (или «капитализмом»). Здесь мы рассмотрим исключительно технологический аспект этих отношений[88]. Но сначала следует сделать две важные оговорки. Во-первых, едва ли найдутся религии, оказывающие тотальное противодействие каким бы то ни было инновациям. Религии различаются лишь степенью этого противодействия, однако это различие носит кумулятивный характер и в долговременном плане может сказаться очень сильно. Во-вторых, религии сами по себе в известной степени являются переменными социального выбора, по крайней мере в некоторые ключевые моменты. Выбор религии и адаптация к ней могли отражать в себе смену предпочтений и обстоятельств. Грубо говоря, каждое общество имеет ту религию, которую оно заслуживает. И все же исторические факты показывают, что религия редко носила полностью эндогенный характер и что господство конкретной религии зачастую диктовалось военными и политическими событиями. Более того, то, во что люди действительно верили, не соответствовало догмам официальных церквей и ни экономисты, ни социологи не добились больших успехов в объяснении этого обстоятельства.

Именно потому, что акт изобретения – это игра против природы, для изобретения важнее всего то, поощряет ли вера склонность к изменениям методов производства, то есть готовность бросать вызов физическому окружению и манипулировать им – то, что Ландес называл фаустовской этикой, ощущением господства над природой и над вещами. Не все технические изменения относятся строго к этому типу; так, чеканка монеты, новые методы бухгалтерского учета или совершенствование надзора за работниками не подпадают под это определение. Однако сельское хозяйство, промышленность, горное дело, охота и транспорт требуют вмешательства, в ходе которого новатор изменяет природу так, чтобы она соответствовала его целям. Подобная готовность модифицировать окружающую среду определяется отношением новатора к физическому миру, то есть религией. Для современных западных людей, чьи представления о природе (если они существуют в осознанном виде) сводятся к тому, что ею можно манипулировать выгодным для себя образом, возможно, покажется очевидным, что главный фактор, сдерживающий развитие техники – это знания (то есть способность использовать природу). Но как мы увидим, такой образ мысли представляет собой исключение в истории человечества и опирается в основном на антропоцентричную философию иудеохристианских религий. Поэтому мировоззренческие изменения являются естественной кандидатурой для объяснения технического отрыва средневековой Европы: к этой теме мы еще вернемся в дальнейшем.

Экономисты по традиции с осторожностью относятся к менталитету как к фактору, влияющему на долгосрочное экономическое развитие. В процветающей литературе об экономическом подъеме Запада подобные факторы либо игнорируются, либо сразу же объявляются несущественными[89]. В частности, враждебность экономистов к религиозным факторам диктуется неполнотой подобных теорий. Позиция представляет собой вопрос степени, обычно не нося абсолютного характера. Незападные общества в некоторых случаях резко изменяли свою физическую среду обитания, навлекая на свою голову экологическую катастрофу (Jones, 1988, p. 59–61). Любое экономическое производство подразумевает те или иные манипуляции с физическим окружением, и всем обществам приходилось вести игру против природы. Религия могла причудливым образом менять отношение к материальному миру: некоторые иудеохристианские религии, и в первую очередь сам иудаизм, не выказывали особой приязни к техническим изменениям, даже если разделяли точку зрения о том, что Бог поставил человека в центр Вселенной. Греческое православие и ислам, а порой и западное христианство, проявляли склонность к мистицизму и религиозной догматике, отрицавшей инновации. Более того, важный вклад в технику внесли многие нехристиане, особенно китайцы. Таким образом, мы можем привести множество сомнений и оговорок. Но даже если религия отнюдь не является единственным или хотя бы основным фактором, она остается одной из самых интригующих сил, на которые ссылаются при попытках объяснить европейское экономическое чудо. Технический прогресс, под которым мы в этой книге понимаем устойчивое изменение знаний, обеспечивающее снижение издержек и рост производства, начался в Европе после того, как здесь укоренилось христианство и в течение двенадцати с лишним столетий оставалось беспрецедентно мощной и явно неистощимой экономической силой.

Религия, экономика и общество нередко взаимодействовали таким способом, который не поддается простым обобщениям, но оказывал очевидное влияние на технологическую креативность. Индийский брахманизм был создан завоевателями-ариями, придумавшими кастовую систему, которая закрепляла их господство и гарантировала покорность со стороны низших классов. Табу, ограничения и правила, насаждавшиеся кастовой системой, сделали индийское общество невероятно консервативным по западным стандартам. Вечный поиск компромисса между прогрессом и экономическим ростом с одной стороны и стабильностью и порядком с другой стороны в случае индийской цивилизации завершился однозначным выбором в пользу последнего. Джонс (Jones, 1988, p. 10–34) называет кастовую систему «крайним примером омертвляющих институтов», отмечая, что та «в принципе исключала личные достижения». Разумеется, точное выявление причинно-следственных связей всегда затруднительно: была ли Индия консервативным обществом, придумавшим для себя подходящую религию, или же именно индуизм несет ответственность за индийскую отсталость? Согласно индуистскому учению попасть в ряды более высокой касты можно в случае реинкарнации, если при жизни ты выказывал соответствующее послушание и покорность: такая система стимулов с дьявольской эффективностью и почти стопроцентной гарантией обеспечивала сохранение статус-кво. В результате индийский субконтинент, несмотря на очевидные успехи в металлургии, гидравлике и производстве высококачественных тканей, не занимает заметного места в истории технологической креативности.

Разумеется, нельзя возлагать вину за отсталость Индии на одну лишь религию. Индию неоднократно опустошали гражданские войны и свирепые завоеватели. Однако самые креативные общества возвращались на прежний уровень спустя десятилетия даже после самых сокрушительных ударов. Индия же просто отставала, и в конце концов пала жертвой более передовых врагов – сперва моголов, которым артиллерия в 1520-е гг. принесла победу над намного более крупными индийскими армиями, а затем англичан. Но в конечном счете важны не политические последствия; ситуация в Индии, где повседневная жизнь тысячелетиями балансировала на грани существования, сводит к абсурду само понятие равновесия, столь любимое экономистами. И тем не менее это равновесие рассматривалось как система, созданная волей богов, как идеальный мир, в котором все и всё находится на отведенном ему месте, как общество, в котором бедность священна, а любое усилие тщетно. В подобном обществе технологическая креативность имела мало шансов на успех.

Техника не единственное средство, с помощью которого люди пытались влиять на свое естественное окружение. Люди, чьи научные заслуги не оставляют сомнений в «рациональности» их поведения, нередко практиковали магию, астрологию и алхимию – которые сегодня по большей части считаются иррациональными видами деятельности. Исаак Ньютон был одним из самых знаменитых алхимиков в истории. Неаполитанец Джамбаттиста делла Порта (1536–1605), одним из первых осознавший возможности пара, был профессиональным магом и даже назвал свою книгу Magiae Naturalis. Эффекты перелива астрологии в астрономию слишком очевидны для того, чтобы снова о них распространяться. Не стоит отмахиваться от магии как от иррационального занятия, поскольку уровень рациональности определяется доступной информацией и в отсутствие современной науки у людей не было возможности узнать, что будет работать, а что – нет. Важное различие между техникой и магией заключается не в том, что техника дает результаты, а магия не дает. Для нас более важно то, что магия не контролирует природу, а выпрашивает у нее милости. Вместо эксплуатации закономерностей и законов природы магия ищет из них исключения, пользуясь воображаемым непостоянством Вселенной. Более того, когда техника работает, то она работает для всех, в то время как магия была доступна лишь сведущим в ней людям. Ученик чародея не мог воспользоваться возможностями своего хозяина. Вообще говоря, магия и алхимия порой создавали положительные переливы в технику, но с наступлением эпохи Просвещения в XVIII в. их значение сходит на нет.