Две отрасли, сыгравшие ключевую роль на ранних этапах промышленной революции, после 1830 г. развивались относительно медленно, однако по-прежнему обеспечивали серьезный прирост производительности. Главную техническую проблему в горном деле удалось преодолеть путем использования сжатого воздуха. В 1849–1856 гг. были изобретены такие пневматические инструменты, как цилиндрическая фреза для работы в забоях. Однако механические орудия полностью вытеснили кирку и лопату лишь к концу столетия.

В текстильной отрасли следует выделить такую крупную инновацию, как швейная машина. На первых этапах промышленной революции швейная промышленность отставала от прочей текстильной индустрии, несмотря на предпринимавшиеся во многих странах попытки создать машину, которая бы заменяла движения человеческой руки в процессе шитья. За шестьдесят лет до 1846 г. в США, Великобритании, Франции, Австрии и Германии было изобретено шестнадцать различных машин, предназначенных для шитья (Thomson, 1984, p. 249)[71]. Поначалу эти машины были неработоспособными, но после 1830 г. на горизонте начало просматриваться решение. Изобретение швейной машины обычно приписывают американцу Элиасу Хоу, но он всего лишь усовершенствовал принципиальную деталь – челночный стежок, запатентованный в 1846 г., – и построил свою конструкцию из металла. Важная идея, воплощенная в устройстве швейной машины, заключалась в отказе от имитации движений швеи и в использовании двойной нити и иглы с ушком, находящимся вблизи острия, что позволяло делать шов из двух переплетающихся нитей. Для усовершенствования швейной машины больше всего сделал Исаак Меррит Зингер, оснастивший ее ножным приводом. По самым осторожным оценкам, рост производительности, обеспеченный использованием швейной машины, достигал 500 % (Schmiechen, 1984, p. 26). Впоследствии она нашла применение при производстве обуви (швейная машина для обуви была сконструирована Маккеем в 1861 г.) и ковров (1880 г.). Ежегодное производство швейных машин возросло с 2200 в 1853 г. до полумиллиона в 1870 г. В отличие от многих других изобретений в текстильной отрасли швейная машина не требовала строительства фабрик, так как не нуждалась в централизованном источнике энергии. Напротив, она сохранила источник заработка для надомных рабочих (главным образом женщин) и привела к созданию системы знаменитых потогонок. Взаимозаменяемые детали не сразу нашли применение в швейных машинах; компания Singer добилась успеха главным образом благодаря блестящему маркетингу, но использовала труд квалифицированных сборщиков долгое время спустя после того, как ее конкуренты перешли на полностью взаимозаменяемые детали (Hounshell, 1984, p. 67–123).

В остальных сферах текстильной промышленности после 1850 г. всего лишь завершались процессы, начавшиеся ранее. Чесание шерсти, долгое время не поддававшееся механизации, стало развиваться после внедрения в 1850-х гг. гребнечесальной машины Листера и Донисторпа, обеспечившей оживление йоркширской камвольной индустрии. На материке, особенно в Эльзасе, широко применялась чесальная машина Хайльмана. В прядении «водяная рама», преобладавшая до 1860-х гг., постепенно вытеснялась кольцепрядильной машиной, которую изобрел в 1828 г. род-айлендский механик Джон Торп. В отличие от мюль-машины, в которой крутка нити обеспечивалась совместным действием валков и вращающихся веретен, в кольцепрядильной машине для этой цели применялся бегунок, установленный на быстро вращающемся кольце. Бегунок направляет нить и обеспечивает ее намотку на веретено. Кольцевое прядение представляло собой непрерывный процесс и требовало меньшей квалификации и силы, чем работа на мюль-машине. С другой стороны, качество пряжи, особенно тонкой, при этом методе было не очень высоким. Кольцевое прядение не получило широкого распространения до второй половины XIX века, но затем стремительно завоевало американскую текстильную индустрию. Впрочем, британский Ланкашир сохранял верность мюль-машинам: этот факт издавна интригует историков экономики, так как демонстрирует очевидное нежелание британской промышленности осваивать более передовую технологию[72]. В ткацком деле механический станок после 1850 г. продолжал вытеснять ручное ткачество, но автоматизация пришла сюда лишь после того, как Дж. Г. Нортроп построил в 1894 г. первые автоматические ткацкие станки. За двадцать лет они произвели в американской ткацкой отрасли такой же переворот, какой самодействующая машина Робертса осуществила в 1830 г. в британской прядильной промышленности. Впрочем, к тому времени британская текстильная индустрия утратила свои передовые позиции и не спешила переходить на станок Нортропа.

Механизация в текстильной индустрии во второй половине XIX в. носила характер «зачистки». Те отрасли, которые по той или иной причине остались в стороне от промышленной революции, теперь попали в ее водоворот. Хорошим примером может служить трикотажная отрасль. Чулочная рама Ли, изобретенная в 1589 г., оставалась краеугольным камнем вязального процесса до конца XIX века. Единственным важным усовершенствованием, внедренным за эти годы, являлось приспособление для вязания рубчатых тканей, которое изобрел в 1758 г. Джедедайя Стратт, впоследствии ставший партнером Аркрайта. Нередко утверждается, что технический прогресс в вязании тормозился низкими заработками, так как работники фактически не имели никакого альтернативного занятия (Wells, 1958, p. 598). В качестве другого фактора, предположительно препятствовавшего механизации, называется мятежный характер ноттингемских вязальщиков, якобы отпугивавший потенциальных новаторов. Впрочем, подобные факторы присутствовали и в других отраслях, где явно не сумели воспрепятствовать прогрессу. Главная проблема, с которой сталкивалась механизация вязания, носила чисто технический характер: тонкий механизм, изменявший ширину вязаной трубки, от которой зависело качество чулок, было трудно приспособить к мощному двигателю. После того как технические проблемы были в конце концов решены Мэтью Таунсендом в конце 1840-х гг. и Уильямом Коттоном в начале 1860-х гг., вязание механизировалось так же быстро, как и другие отрасли.

Наконец, вкратце рассмотрим то, что уместнее всего было бы назвать информационными технологиями, хотя употребление этого термина может показаться анахронизмом. После изобретения телеграфа в 1830-х гг. в этой сфере стал преобладать «современный» тип развития, когда практика следует за теорией. Так, эксперименты немецкого физика Германа Гельмгольца с воспроизведением звука вдохновили шотландского уроженца Александра Грэма Белла, логопеда и преподавателя Бостонского университета, на работу по созданию телефона (1876). Такие усовершенствования, как коммутатор (1878) и катушка Пупина (1899), сделали телефон одним из самых удачных изобретений в истории. То, что отныне наука вела за собой технику, а не наоборот, мы видим также на примере радиотелеграфа (Aitken, 1976). Принцип телеграфной связи – хотя никто этого не подозревал – неявно присутствовал уже в теории электромагнитных волн, чисто математически выведенной Джеймсом Клерком Максвеллом в 1865 г. Существование электромагнитных волн, предсказанное Максвеллом, было в конце концов доказано в серии блестящих экспериментов, проведенных в 1888 г. Генрихом Герцем. Англичанин Оливер Лодж и итальянец Гульельмо Маркони в середине 1890-х гг. применили идеи этих теоретиков для создания беспроволочного телеграфа, а в 1906 г. Ли де Форест и Р. О. Фессенден продемонстрировали, что с помощью радиоволн можно передавать не только сигналы Морзе, но и звук.

Наука не играла особой роли при изобретении другого устройства, оказавшего колоссальное влияние на информационные технологии, – пишущей машинки. Идея такого приспособления представляется концептуально очевидной, но его отладка затянулась из-за ряда мелких технических проблем, таких как сцепление соседних литер при печати. Эти проблемы в конце концов сумел решить Кристофер Л. Шоулз из Милуоки, считающийся 52-м изобретателем пишущей машинки. В 1874 г. Шоулз продал свой патент компании Remington, и это положило начало небольшой революции в делопроизводстве. Более сложными были технические проблемы в печати. Набор текста оставался трудоемким и медленным процессом, и необходимость в усовершенствованиях становилась все более острой по мере повышения уровня грамотности и возрастания потребности в информации в конце XVIII–XIX вв. Впервые печать с цилиндров нашла применение около 1780 г. при набивке хлопчатобумажных тканей. В 1812 г. печать газет и книг с цилиндров успешно освоил работавший в Лондоне германский иммигрант Фридрих Кениг. Первая ротационная печатная машина была построена в 1846 г. в Филадельфии. Горизонтальный цилиндр, на котором размещался печатный материал, вращался, соприкасаясь с небольшими цилиндрами, соответствовавшими отдельным страницам, которые подавались от одного цилиндра к другому с помощью автоматических захватов. Эта машина, замысел которой принадлежит Роберту Хоу, проникла в Европу, где ее стали использовать многие крупные газеты. Она работала быстро, но требовала больших трудовых усилий. Шрифтолитейная машина, не менее революционная в том плане, что шрифт каждый раз отливался заново с помощью автоматического процесса, была усовершенствована в США в 1838 г.; к 1851 г. она распространилась по всей Европе. Альтернативным вариантом являлся изобретенный Генри Бессемером (знаменитым металлургом) пианотип, снабженный клавиатурой, на которой работал наборщик. В течение какого-то времени одновременно использовалось огромное количество технологий автоматического набора. Где-то между 1886 и 1890 гг. эмигрировавший в США из Германии Отмар Мергенталер изобрел линотип, набиравший и отливавший каждую строку по очереди с помощью клавиатуры, управлявшей сотнями матриц, из которых составлялся набор. Линотипы в первую очередь использовались для печати газет; книги набирались на монотипе – работавшей по тому же принципу машине, созданной в 1890-х гг. По мере роста спроса на бумагу возникла потребность в освоении нового сырья, и после длительных экспериментов около 1873 г. был отлажен процесс производства бумаги из древесной массы.

РИС. 39. Линотип, изобретенный Мергенталером. С помощью клавиатуры наборщик составляет из бронзовых литер строки, играющие роль форм, в которые заливается типографский сплав. Источник: Linotype S. P. A., Milan.

Помимо печатного слова, изменениям подверглось и воспроизведение изображений. В 1798 г. польский печатник Алоиз Зенефельдер изобрел литографию как способ размножения рисунков. В XIX в. постепенно развивалась фотография, использовавшая хорошо известное свойство солей серебра чернеть под воздействием света. В 1830-е гг. два француза, Жозеф Н. Ньепс и Луи Дагер, открыли метод фиксации фотографических изображений, а англичанин У. Г. Фокс Тальбот разработал процесс печати фотографий на бумаге, запатентованный в 1841 г. и позволявший сделать сразу много копий. В 1888 г. Джордж Истмен сконструировал камеру Kodak, добавив еще один пункт в растущий список товаров длительного пользования, становившихся доступными зажиточным людям в западных странах.

* * *

В XX в. техника развивалась так быстро и стала настолько многообразной, что сколько-нибудь подробное описание этого процесса выходит за рамки наших возможностей. Современная эпоха отличается сохранением более «научного» подхода к разработке новой техники, и многие изобретения были бы невозможными без достижений в математике, физике, химии и биологии, сделанных после 1870 г. Через триста лет после смерти Фрэнсиса Бэкона его мечты о развитии техники и повышении материального благосостояния путем постоянного расширения их научной основы стали реальностью. Однако никуда не делись и, вероятно, никуда не денутся вненаучные источники изобретательства – интуиция, удача и вдохновение. Корпоративные исследовательские коллективы не смогут полностью заменить изобретателей-одиночек – так же, как стратегические компьютеры не заменят блестящих полководцев. Технический прогресс в наше время более эффективен в том смысле, что сейчас совершается меньше ложных шагов и проще избежать тупиков. Однако XX век не сумел избавиться от двух дилемм, обычных для всех прежних эпох. Первая из них связана с тем фактом, что некоторые устройства удается сделать работоспособными задолго до того, как становится понятно, как и почему они работают. Подобная эмпирическая методология применяется до сих пор, особенно в медицинских и биологических исследованиях («попробуй каждую бутыль на полке»), чем объясняется, например, мучительно медленный прогресс в лечении рака. Вторую можно назвать проблемой Леонардо да Винчи: мы можем изобретать самые разные устройства и механизмы, о которых известно, что они теоретически возможны, но не все из них удастся построить из-за отсутствия соответствующих технологий. В числе подобных узких мест, свойственных нашей эпохе, можно назвать выработку электроэнергии без долгосрочного ущерба для окружающей среды, надежные и эффективные методы контрацепции, борьбу с насекомыми и сверхбыстрые перемещения на большие расстояния.

Разница между XIX и XX веками заключается в техническом оптимизме нашей эпохи. Несмотря на колоссальный прогресс, в XIX в. считалось, что техника имеет ограниченные возможности и в конечном счете неспособна избавить человечество от бедности. Источники этого пессимизма были разными. Большинство экономистов соглашались с Рикардо, утверждавшим, что уровень жизни рано или поздно будет определяться прожиточным минимумом или каким-либо другим потолком, задаваемым демографическими факторами. Еще в 1890 г. Альфред Маршалл в своих «Принципах» сводил экономику к изучению мелких непрерывных изменений, не признавая внезапных прорывов. Несмотря на полтора столетия инноваций, многие из которых были достаточно внезапными и революционными, Маршалл все равно вслед за Лейбницем считал, что природа не делает скачков. И экономисты были не одиноки в этом убеждении. Физики открыли законы термодинамики, а вместе с ними – и ограничения на выработку энергии. Геологи начали привлекать внимание общественности к тому, что запасы полезных ископаемых не бесконечны, после чего некоторые экономисты, включая У. С. Джевонса, стали делать ошибочные предсказания о неминуемом энергетическом кризисе. Параллельно развивалась теория эволюции, в аналогичном ключе утверждавшая, что долгосрочные изменения обычно бывают медленными и постепенными. С другой стороны, XX век принес понимание того, что возможности техники безграничны, что сама она может развиваться скачкообразно и что прогресс ограничивается лишь склонностью общества к уничтожению условий для ее развития. Через двадцать лет после Маршалла Шумпетер писал о «спонтанных и прерывистых изменениях», и в это же время возникала новая физика, в которой ключевое место занимали понятия критической массы и квантовых скачков.

К 1914 г. западный мир уже много десятилетий находился в состоянии экономического роста, а разрыв между ним и остальным миром стал огромным. Источником этого экономического роста стала тройная прибыль, обеспечивавшаяся торговлей, накоплением капитала и техническим прогрессом. Прибыль от торговли всех уровней по-прежнему возрастала, но по мере роста эффективности транспортных и информационных сетей предельные эффекты торговой экспансии начали сокращаться. По мере дальнейшего снижения издержек торговли, таких как расходы на транспорт, связь и страхование, сокращалась и дополнительная прибыль в смысле дохода на единицу сэкономленных издержек. В (чисто теоретическом) предельном случае снижения этих издержек до нуля дальнейший рост прибыли от торговли становился невозможным. Более того, смитианский рост всегда уязвим от политических факторов. В конце 1870-х гг. распространение протекционизма частично компенсировало прибыльность, которую приносили железные дороги и пароходы; август 1914 г. принес с собой полный крах сложившейся системы. Рост доходов обеспечивало и расширение капитала, но к 1900 г. капитал из технически прогрессивных стран, таких как Великобритания и Франция, перетекал или в недавно заселенные регионы в Северной Америке и Австралии, или в относительно менее развитые европейские экономики, что приводило либо к резкому снижению отдачи, либо к искажениям на рынках капитала и их неэффективности, либо и к тому, и к другому. В любом случае накопление капитала само по себе являлось столь же слабым фундаментом для дальнейших экономических изменений. Лишь технический прогресс способен в одиночку обеспечивать экономический рост, поскольку только он не влечет за собой снижения отдачи. И все же техника могла стать не только благом, но и проклятием. Угрозы, связанные со второй промышленной революцией, в полной мере проявились во время Первой мировой войны. Это была война стали, война отравляющих газов, война моторов. Изобретения, которые могут принести беспредельное процветание, в той же мере способны стать источником беспредельных страданий.

Таким образом, устойчивый рост обеспечивается техническими изменениями. Не экономический рост является их причиной; они сами – причина экономического роста, и мы не найдем им замены. Историки любят оценивать конкретные инновации в смысле их последствий, то есть в смысле снижения издержек при использовании новой технологии в сравнении со следующей наилучшей альтернативой. Некоторые инновации, такие как железная дорога, пароход или кольцевое прядение, при таком подходе встают на скромное место, принадлежащее им по праву. Печатный станок, кортовский процесс пудлингования и прокатки, а также химические удобрения, возможно, приобретают непропорционально большое значение. Но в своей совокупности все изобилие появившихся в 1750–1914 гг. инноваций – как чисто технических, так и организационных – приводит нас к «аксиоме незаменимости». Если бы не технические изменения, прочие виды экономического прогресса неизбежно остановились бы и Европа оказалась бы в таком же положении, в какое попали Римская империя и Китай. Встает вопрос: почему этого не случилось?