Чем дольше мы оставались в деревне, тем наша территориальная разобщенность больше меня напрягала. Хотелось держаться вместе. Это давало хоть какую-то иллюзию порядка и сплоченности коллектива.

Спохватившись, я спросила, не заходила ли Танечка в мое отсутствие, но оказалось, ее никто не видел. Раз староста так и не появилась, мы со Славиком решили сами пройтись, заодно проводили мамулю. Дошли до конца улицы, но дома застали только Васятку за книгой. И это всерьез меня озадачило.

Васятка сразу же всполошился, потому что был уверен, что Танечка с нами. Конечно, она могла пойти к кому-то из наших или на теплоход. Вероятно, мы с ней просто разминулись. Но телефон ее почему-то не отвечал.

— Наверное, она решила сразу поделиться своими наблюдениями с Тукачом. Вот же блин… Василий, жди дома, а мы пройдемся.

Я шла, злилась, но убеждала себя, что пешие прогулки полезны, а Славик что-то мурмулил себе под нос.

— Это что, песня «У меня в пакетике раки»? — переспросила я.

— Точно! Моя любимая.

— Во время вечеринки на теплоходе ты орал, что твоя любимая — это Кай Метов, позишн намба ту. Ставил ее двадцать раз подряд.

— Нет, — покачал головой Славик, — теперь, окунувшись в водную стихию, я проникся этой водяной тематикой. Жить возле реки, дышать свежим деревенским воздухом — это кайф. Несправедливо, что все эти радости жизни доступны только сельчанам.

— Если бы мы жили в справедливом мире, ты бы работал человеком-ядром на ярмарке, а не был бы совладельцем агентства праздников.

Славик, не обращая внимания на мои слова, снова запел:

— И вот теперь лежу под водой, окутанная тиной сырой, скучаю, как медведь под горой, и твоих не вижу знаков…

Низкий берег лежал в сумраке, и только у самой воды виднелась светлая линия песка и мрачные очертания кустарника. В воде кто-то был…

— Что это? — резко затормозила я.

— Та же самая песня.

— Да нет, там, впереди, — указала я на воду. Славик, чуть пригнув голову, всмотрелся вдаль.

— Похоже, там плавают…

— Плавают в ноябре вечером? Женщина! — рявкнула я, уже заранее понимая, что зря это делаю. — Она что… утонула?

— Кто же позовет водолаза, чтобы вытащить сразу всю меня из воды… — проблеял Славик.

— Ты идиот?

— Прости, на стрессе вырвалось.

— Это же Танечка! Вон голова торчит и спина. Застряла в камышах. Нужно доставать!

— Мамочки-и-и-и! На помощь! Скорее!

Продолжая орать, Славик, тем не менее, первый подбежал к воде. Попричитав с три секунды, кинулся в воду. Я видела, как он мужественно сражается с телом, но дотащить до берега его не может.

Забыв обо всем, я стала срывать с себя одежду и, оставшись в одном белье, плюхнулась в воду, добарахталась до него. Верное самоубийство, учитывая, что плавать я не умела. Но меня толкала вперед мысль: а вдруг Танечка еще жива, и мы теряем драгоценные секунды. Вдвоем мы ловчее ухватили ее — мне достались ноги — и стали двигать к берегу.

Я и обхватывала тело, и плыла, и толкала, и тянула. Несмотря на то, что Танечка была девушкой стройной, мы прилично выдохлись, прежде чем оказались на суше.

— Она жива? — проорала я.

— Хрен знает. Я утопленников раньше не видел.

Пока я пыталась отдышаться, Славик поверял пульс и пытался оказать утопленнице первую или последнюю помощь. Не медля, стал делать искусственное дыхание.

— Ты сама как? — отдуваясь, спросил Славик во время секундной передышки.

— Мокрая, зато живая. Побегу вызывать Тукача и «Скорую»!

— Беги за фельдшером, если у него есть «Кордиамин», потом «Дексаметазон» а лучше адреналин… Ох, никогда бы не подумал, что эти знания мне пригодятся.

Забегая вперед, скажу: надо отдать должное всем, кто участвовал в спасательной операции. Я позвонила Дубровскому, тот быстро добежал до фельдшера, и когда я подбегала к деревне, они уже спешили мне навстречу. Саныч держал в руке запыленный фонарь.

Славика мы нашли над телом все в той же коленопреклоненной позе.

— Воду маленько откачал — сколько смог. Но, конечно, она в чувство не пришла, глядите, у нее губы синие. Наверное, все…

— Да какое все! Давайте, действуйте! — заорала я.

Фельдшер быстро достал адреналин, я схватила ампулу, поломала ее, набрала шприц и отдала Славику.

— Нет, нет… Может, вы? — умоляюще взглянул приятель на фельдшера.

— Я старый человек, у меня руки трясутся. У вас получится. Давайте!

Не выдержав этой картины, я отвернулась и стала молиться про себя. Издав горестный вопль, Славик перекрестился и, судя по неприятному, странноватому звуку, ввел укол адреналина напрямую в сердце, через ребра.

В это время с теплохода к нам бежал Тукач, размахивая руками. За ним несся Чередничко с багетом в руке, от которого он пару минут назад наверняка откусывал и не смог расстаться с вкуснятиной.

— Сердцебиение есть! — крикнул им Славик, приложив ухо к груди. — Качаем дальше! Надо дождаться «Скорую помощь».

— Не дождемся! — проорал Тукач. — Надо везти самим до города, там, на берегу, будет ждать бригада.

— В пути надо качать сердце — иначе не довезем, — волновался приятель.

— Славик, едешь с ними, — скомандовала я.

— Куда? Он мокрый, заболеет, как пить дать. Лучше я с вами поеду, — решительно заявил фельдшер. — Качать и у меня сил хватит.

— Глядите, она шевельнула рукой! — завопил Славик, а мы все склонились, чтобы уловить хоть какой-то признак жизни девушки. И тут же ясно услышали слабый стон.

От волнения у меня на глазах выступили слезы. Погрузку Танечки помогли организовать Дубровский и подоспевший рыдающий Васятка. Артем прибежал последним, но толку с него было мало — он снова прилично выпил, судя по заторможенным движениям.

Чередничко пробормотал «В воду концы — все молодцы», сел за руль катера и через пару минут о случившемся на берегу почти ничего не напоминало.

— Всего мокрого! — крикнул Славик, махая двумя руками. — Отзвонитесь! С богом!

Только сейчас я поняла, что мы со Славиком так и стоим в промокшей насквозь одежде. Куртка Дубровского, которую он накинул мне еще в самом начале, уже не защищала от промозглого ветра.

Руки тряслись и болели. У Славика вообще была разодрана ладонь, потому что он рвал кофту на груди Татьяны. Васятка причитал, Артем пьяно пошатывался, отвечая на звонок Тимура. Тот пытался выяснить, что происходит, и порывался даже дойти сюда на костылях деда. Я взяла трубку и заверила его, что пока в этом необходимости нет.

— Быстрее, на теплоход, — скомандовал Дубровский, оглядев нас со Славиком. — Там обсохнете.

Алексей Иванович быстро организовал нам полотенца, и мы отправились в свои же каюты, чтобы привести себя в божеский вид.

Выжав рукой превратившиеся в паклю волосы, я быстро выкрутила белье и попробовала натянуть его на себя, досадно морщась.

Словно почувствовав мою печаль, в дверь постучал Дубровский:

— Мы тут кое-какие вещи собрали. Штаны и спецовка рабочие, Юрика. Кофта моя.

— А ты…

— Я и в куртке постою, она теплая. Переодевайся и иди чай пить. Как ты вообще в ледяную воду полезла? Восхищаюсь тобой. Если Таня выживет — вам со Славкой памятник надо будет поставить.

Я отмахнулась, потому что даже не помнила, была ли холодной вода. В тот момент ни о чем, кроме спасения Танечка, больше не думала.

— Тут еще кое-что… — Дубровский достал из кармана коробочку и протянул ее мне. — Понимаю, сейчас не время, но такими темпами, боюсь, я никогда не успею тебе это подарить.

— Что там? — непослушными пальцами я открыла бархатную коробочку и выудила на свет цепочку с подвеской в виде розы, усеянной камнями.

— Это брильянты, — заметил Дубровский и тут же поспешно добавил:

— Но они меркнут на фоне твоей красоты.

— Спасибо, конечно, но…

— Если в твоей хорошенькой голове сейчас крутится мысль «почему не кольцо», то я сразу раскрою интригу. Кольцо я планировал подарить чуть позже, — заверил меня он. — Когда я увидел эту розу, просто не мог пройти мимо.

Во мне все пылало: чувствовала себя словно струна гитары, готовая вот-вот лопнуть. Потому что не понимала, как реагировать на такие слова. А ведь я так долго ждала их! Молча нагнула голову, и он застегнул на моей шее цепочку.

Руки Дубровского скользнули по моим плечам, прижимая к себе все крепче. Чуть склонившись вперед, он легко коснулся губами моего лба, потом щеки, потом перешел к губам. В какой-то момент пришлось остановить его, иначе бы все зашло слишком далеко, а на теплоходе были люди.

Оставшись одна, я переоделась в пропахшие машинным маслом штаны, потом укуталась в мягкий свитер Дубровского, от которого так мучительно сладко пахло его парфюмом. Несмотря на теплую одежду, озноб все не проходил.

Чтобы окончательно не продрогнуть, пришлось двигаться. Стуча зубами, я направилась в кают-компанию. Меня догнал Славик, тоже уже сухой и одетый в какую-то сборную солянку.

— Как мало человеку надо, чтобы почувствовать себя человеком. Хотя бы не мерзнуть. Вот, даже пуховый платок поварихи мне достался, — радостно заявил он, подпоясываясь. — Забыла, сердешная. Как знала, что Славусе пригодится.

— Ты молодец, — слегка приобняла я приятеля. — Настоящий герой.

— Ты тоже ничего, — утешил он меня.

На речной стороне теплохода курили мужчины, обсуждая, видел или слышал ли капитан что-то странное. Ведь что-то случилось на берегу, в результате чего Танечка оказалась в воде. Как минимум она должна была сопротивляться, может, даже кричать.

— Знаете, это уже вообще никуда не годится. Нас тут всех передавят, как тараканов, — едва не плакал Васятка, а капитан оправдывался:

— Мы со следователем и Володей ужинали, двери закрыты, на берегу темно. Честное слово, ничего не слышал.

Артем угрюмо нянчил в руках бокал с чем-то темным — виски или коньяк. Не знаю, что он нашел в запасах капитана.

Пока я грелась чаем, из города позвонил Тукач и сообщил, что Танечку повезли в больницу, а они с Чередничко возвращаются.

— Она в искусственной коме. Хорошо, «Скорая помощь» уже ждала на берегу. Врачи сразу же ее интубировали, сейчас отек мозга снимают. Будем надеяться.

— Господи, какой кошмар. Кому она звонила? Вы проверили по базе?

— Что тут проверять? У нее записаны все контакты. Телефон был в защитном чехле, видно, девушка основательно готовилась к круизу по реке, так что аппарат даже не перестал работать. Только, к сожалению, ничего нового мы не узнали. В последний час она звонила только Элле. Мы уже связались с ней в больнице, гражданка Протоворотова подтвердила, что Татьяна набирала ее, спросила, как та себя чувствует. Девушки поболтали о том, о сем. Ничего примечательного.

— Может, она чем-то поделилась с подругой?

— Я тоже настаивал, но Элла не вспомнила ничего такого. Только сказала, что пострадавшая волновалась, говорила, у нее какие-то нехорошие предчувствия. Но что в этом удивительного? Даже у меня в этой проклятой деревне нехорошие предчувствия…