Все трое встретились за завтраком – безрадостным и скудным, совсем не как в Пламстеде.

Было три очень тонких ломтика ветчины, каждый длиной в дюйм, под очень большой и старой посеребренной крышкой, четыре треугольных кусочка сухого поджаренного хлеба и четыре квадратных поджаренного хлеба с маслом, ненарезанный хлеб и кусок жидковатого на вид масла, а на буфете стояли остатки холодной бараньей лопатки. Архидьякон, впрочем, приехал сюда из своего дома не ради удовольствий и ничего не сказал о недостатке еды.

Сотрапезники были так же унылы, как яства; за все время они обменялись лишь несколькими словами. Архидьякон в зловещем молчании жевал поджаренный хлеб, перебирая свои горькие думы. Смотритель пытался заговорить с дочерью, а она пыталась ответить, но беседа не клеилась. Сейчас их не объединяло ни одно общее чувство. Смотритель думал лишь о том, как скорее добраться до Барчестера, и гадал, попросит ли архидьякон его подождать, а миссис Грантли готовилась к новому наступлению на отца, о котором они с мужем договорились во время утреннего совещания за кроватным пологом.

Когда официант, скрипя башмаками, унес последние чайные чашки, архидьякон встал и подошел к окну, как будто хотел полюбоваться видами. Комната выходила в узкую улочку, ведущую от собора Святого Павла к Патерностер-роу, и доктор Грантли терпеливо изучил все три вывески, которые отсюда можно было прочесть. Смотритель по-прежнему сидел за столом, разглядывая рисунок скатерти, а миссис Грантли перебралась на диван и начала вязать.

Через некоторое время смотритель вытащил из кармана «Бредшо» и углубился в расписание. Был барчестерский поезд в десять, на который он никак не успевал, поскольку стрелки уже приближались к десяти. Следующий отходил в три пополудни, последний, ночной почтовый, – в девять вечера. На трехчасовом смотритель попадал домой к чаю, что вполне его устраивало.

– Дорогая, – сказал он, – я думаю поехать трехчасовым поездом. Буду дома в половине девятого. В Лондоне мне больше делать нечего.

– Мы с архидьяконом возвращаемся завтра первым поездом, папа. Почему бы тебе не подождать и не поехать с нами?

– Элинор ждет меня сегодня, у меня много дел и…

– Много дел! – повторил архидьякон себе под нос, но смотритель его услышал.

– Тебе лучше подождать нас, папа.

– Спасибо, дорогая! Я все-таки поеду сегодня.

Самое ручное животное можно довести до того, что оно начнет огрызаться; вот и мистер Хардинг сейчас отстаивал свою независимость.

– Ты ведь не вернешься к трем? – спросила миссис Грантли мужа.

– Мне надо выйти в два, – сказал смотритель.

– Абсолютно исключено, – ответил архидьякон жене, по-прежнему изучая вывески. – Вряд ли я буду здесь раньше пяти.

Наступило новое долгое молчание. Мистер Хардинг продолжал смотреть в «Бредшо».

– Мне надо зайти к Коксу и Камминсу, – сказал наконец архидьякон.

– А, к Коксу и Камминсу, – повторил смотритель. Его ничуть не занимало, куда пойдет зять.

Фамилии Кокса и Камминса не пробудили у него интереса. Что ему Кокс и Камминс, если приговор по его делу уже вынесен в суде совести, вердикт, не подлежащий апелляции, утвержден, и никакие лондонские юристы не могут повлиять на исход. Архидьякон может ехать к Коксу и Камминсу и совещаться с ними до позднего вечера; это уже никак не затронет человека, который очень скоро снимет с себя звание смотрителя барчестерской богадельни.

Архидьякон надел клерикальную шляпу, новую и сияющую, натянул черные клерикальные перчатки: респектабельный, дородный и решительный священник англиканской церкви от макушек до пят.

– Увидимся в Барчестере послезавтра, – сказал он.

Смотритель согласился, что, наверное, увидятся.

– Я вынужден еще раз просить вас не предпринимать никаких серьезных шагов до встречи с моим отцом; если у вас нет никаких обязательств передо мной, – тут архидьякон глянул так, будто считает, что смотритель очень и очень многим ему обязан, – у вас есть обязательства перед ним.

И, не дожидаясь ответа, доктор Грантли отправился к господам Коксу и Камминсу.

Миссис Грантли дождалась, когда его шаги смолкнут в проулке, и приступила к своей задаче.

– Папа, – начала она, – это очень серьезный вопрос.

– Безусловно, – отвечал смотритель, берясь за колокольчик.

– Я понимаю, что тебе пришлось пережить, и очень сочувствую.

– Не сомневаюсь, милая, – сказал смотритель и попросил вошедшего слугу принести чернила, бумагу и перо.

– Ты будешь писать, папа?

– Да, милая. Я напишу епископу прошение об отставке.

– Умоляю тебя, отложи это до нашего возвращения… до встречи с епископом… милый папа! Ради меня, ради Элинор!

– Именно ради тебя и Элинор я это делаю. Надеюсь, по крайней мере, что мои дети никогда не будут стыдиться своего отца.

– О чем ты говоришь, папа, какой стыд? – Она замолчала, дожидаясь, пока медлительный слуга, скрипя башмаками, подойдет с бумагой и чернилами и снова выйдет. – Ты же знаешь, как все твои друзья смотрят на этот вопрос.

Смотритель положил лист на убогий гостиничный бювар и приготовился писать.

– Ты не откажешь мне в единственной просьбе, папа? – продолжала дочь. – Отложи письмо на два денька. Два дня ничего не решают.

– Дорогая, – в простоте сердечной отвечал он, – если я буду ждать до Барчестера, мне, возможно, сумеют помешать.

– Ты же не хочешь обидеть епископа?

– Боже упаси! Епископ не обидчив и очень хорошо меня знает, так что не примет мой поступок на свой счет.

– Но, папа…

– Сьюзен, – промолвил он, – мое решение окончательно. Мне очень печально действовать вопреки мнению таких людей, как сэр Абрахам Инцидент и архидьякон, но в этом вопросе я не могу принять ничьих советов, не могу изменить принятое решение.

– Но два дня, папа…

– Нет, не упрашивай. Ты можешь усугубить мои страдания, продолжая настаивать, но не можешь меня переубедить; мне будет легче, если ты оставишь этот разговор. – И он, обмакнув перо в чернильницу, остановил пристальный взгляд на листе бумаги.

В его голосе дочь уловила нотки, знакомые ей по тем временам, когда она безраздельно царила в отцовском доме. Бывало, что смотритель, при всей своей кротости, твердо на чем-то настаивал, и сейчас был именно такой случай. Она вновь взялась за вязание и довольно скоро вышла из комнаты.

Теперь смотритель мог приняться за письмо, и поскольку послание это много говорит о своем авторе, приведем его целиком. Официальное письмо, которое по прочтении показалось ему чересчур холодным, сопровождалось дружеской запиской; вот они оба.

Прошение об отставке было таким:

«Чептер кофехаус»,

Площадь собора Святого Павла,

Лондон,

Август 18…

Милорд епископ!

С величайшим огорчением вынужден вернуть в руки Вашего Преосвященства должность смотрителя барчестерской богадельни, любезно порученную Вами мне почти двенадцать лет назад.

Нет надобности излагать обстоятельства, вынудившие меня к этому шагу. Вам известно, что возник вопрос о праве смотрителя на доход, установленный для его должности. Мне представляется, что право это не вполне обоснованно, и я не смею в дальнейшем получать доход, в законности которого существуют юридические сомнения.

Должность соборного регента, как известно Вашему Преосвященству, соединена с должностью смотрителя, то есть регентами долгие годы были смотрители богадельни, однако в совмещении этих должностей необходимости нет, и, если Вы, настоятель и собрание каноников не возражаете, я хотел бы сохранить за собой место регента. Доход от этой должности будет мне теперь необходим; скажу прямо, что без него мне трудно будет прожить, ибо не вижу причин этого стыдиться.

Ваше Преосвященство, как и всякий, с кем Вы сочтете нужным проконсультироваться, увидит, что моя отставка ни в коей мере не помешает другому человеку занять эту должность. Все, с кем я советовался, считают меня неправым; на этот шаг меня подвигло исключительно собственное внутреннее убеждение, и мне очень не хотелось бы своей отставкой бросить хоть малейшую тень на привилегию, любезно мне Вами предоставленную. Я, во всяком случае, на любого своего преемника буду смотреть как на человека, занимающего достойнейшую церковную должность, на которую Ваше назначение дает ему безусловное право.

Я не могу закончить это официальное письмо, не поблагодарив еще раз Ваше Преосвященство за всю Вашу великую доброту, с чем и остаюсь

Затем он написал следующее личное послание:

Мой дорогой епископ!

Я не могу отправить прилагаемое официальное письмо без более теплых выражений признательности, неуместных в документе, до определенной степени публичном. Вы, я знаю, поймете мои чувства и, возможно, посочувствуете слабости, вынудившей меня просить об отставке. Я не наделен силой выдерживать публичные нападки. Будь я совершенно убежден в прочности моей позиции, в моем праве получать восемьсот фунтов годовых по завещанию Джона Хайрема, я почитал бы своей обязанностью оставаться в должности, сколь бы мучительными ни были нападки, но я такого убеждения не чувствую и верю, что Вы меня не осудите.

Одно время я думал оставить себе лишь скромную часть дохода, например триста фунтов в год, а остальное передать попечителям, но мне пришло в голову, и, я полагаю, небезосновательно, что таким образом я поставлю преемников в незавидное положение и нанесу значительный урон Вашему патронату.

Мой дорогой друг, прошу Вас, напишите мне несколько строк и скажите, что Вы на меня не сердитесь и что священник церкви в Крэбтри будет Вам так же любезен, как смотритель богадельни.

Я очень тревожусь из-за места регента; архидьякон думает, что оно прилагается к смотрительскому, я полагаю, что нет и что я могу его сохранить. Впрочем, в этом вопросе я буду всецело полагаться на Вас и настоятеля. Место это, как никакое, отвечает моим желаниям, как равно и способностям.

От всего сердца благодарю вас за привилегию, от которой сейчас отказываюсь, и за всю вашу доброту, дорогой епископ, и остаюсь

Закончив оба письма и сделав копию первого для архидьякона, мистер Хардинг, которого мы больше не должны именовать смотрителем, последний раз подписался этим званием и увидел, что уже два часа и пора собираться. Да, с тех пор он никогда не позволял называть себя званием, которое носил так долго и которым, надо признать, гордился. Любовь к титулам в человеческой натуре; священник хочет стать архидьяконом, а преподаватель – ректором колледжа, как лейтенант мечтает стать капитаном, а свечной торговец – получить к своему имени приставку «сэр» по случаю посещения королевой нового моста. Однако смотрителем он больше не был, а звание регента, столь ему дорогое, звучит не столь значительно, так что наш друг вновь стал просто мистером Хардингом.

Миссис Грантли ушла, никто более не задерживал его уговорами отложить отъезд. Довольно скоро он уже собрал вещи, оплатил счет и, оставив дочери записку, к которой приложил копию письма для архидьякона, сел в кэб и с ликующим сердцем поехал на вокзал.

И разве у него не было оснований ликовать? Он преуспел во всем задуманном, первый раз в жизни выстоял в схватке с зятем, несмотря на численный перевес противника: не дрогнул под натиском не только архидьякона, но и архидьяконши. Он одержал великую победу и мог с полным правом садиться в кэб триумфатором.

Мистер Хардинг не сказал Элинор, когда вернется, но она встречала все поезда, на которых он мог приехать, и когда вагон остановился у барчестерского перрона, ее коляска ждала неподалеку.

– Дорогая, – сказал мистер Хардинг, сидя рядом с дочерью, когда та направила свой крохотный экипаж к обочине, чтобы пропустить грохочущий омнибус, – надеюсь, ты сможешь питать должное уважение к священнику церкви в Крэбтри.

– Дорогой папа, – сказала она, – я так рада.

Как же приятно было вернуться в милый дом, пусть даже его вскорости предстояло покинуть, рассказать дочери о сделанном и о том, что у них впереди. Они не могли сразу переехать в другой дом: младшего священника в Крэбтри следовало известить об увольнении за полгода, если только ему не предоставляется другое место. Затем мебель – из которой бо́льшую часть предстояло продать, чтобы заплатить сэру Абрахаму Инциденту за полуночную беседу. Мистер Хардинг пребывал в странном неведении касательно адвокатских гонораров; он не знал, должен двадцать фунтов или две тысячи. Да, сам он никаких адвокатов не нанимал, и его согласия перед обращением к сэру Абрахаму или к господам Коксу и Камминсу никто не спрашивал: архидьякон прибег к их услугам по собственному почину, и на миг не подозревая, что мистер Хардинг повернет дело по-своему. Составь адвокатский счет десять тысяч фунтов, мистер Хардинг ничего бы поделать с этим не мог, но даже в таком случае не стал бы оспаривать свою ответственность. Такая мысль ни разу не посещала его голову, однако он сознавал другое: что сбережений у него очень мало, дохода от богадельни больше не будет и продать мебель – единственный для него выход.

– Не всю, папа, – умоляюще проговорила Элинор.

– Не совсем всю, милочка, – отвечал он, – то есть, конечно, если получится. Хорошо бы оставить что-нибудь для Крэбтри – но лишь совсем немножко. Нам надо мужаться, Нелли, – трудно от достатка переходить к бедности.

Так они обсуждали свою будущую жизнь. Отец утешался мыслью, что дочери недолго терпеть бедность, а Элинор про себя думала, что скоро отец обретет в ее будущем доме спасение от одиночества в Крэбтри.

Когда архидьякон оставил жену и тестя в гостинице «Чептер кофехаус» и направился к господам Коксу и Камминсу, он довольно смутно представлял, зачем туда идет. Джентльмены в обстоятельствах, понуждающих искать юридической помощи, склонны заявляться к своим адвокатам без особой нужды – и обычно говорят о таковых визитах как о тягостной обязанности. Адвокаты, со своей стороны, обычно не видят в этих визитах необходимости, хотя вполне согласны с тем, что они тягостны: джентльмены во время подобных визитов нередко, к своему замешательству, понимают, что им нечего сказать. Они говорят немного о политике, немного о погоде, задают несколько глупых вопросов по поводу своего иска и уходят, проведя полчаса в обшарпанной приемной с младшим клерком и десять минут – в обществе членов фирмы. На сем дело, за которым джентльмен ехал в Лондон, возможно за полторы сотни миль, заканчивается. Разумеется, он идет в театр и обедает в клубе у знакомого, дня три-четыре наслаждается холостяцкой свободой; и даже если желание развеяться было основной причиной поездки, жене он об этом не говорит.

Замужние дамы, когда вашим супругам необходимо повидаться с адвокатами, встречи эти обычно происходят именно так, как описано.

Архидьякон и мысли не допускал о том, чтобы покинуть Лондон, не побывав у господ Кокса и Камминса, однако ему пока нечего было им сказать. Игра закончилась; он ясно видел, что мистера Хардинга не переубедить, оставалось лишь оплатить счета и забыть о деле, а я думаю, все понимают, что какая бы цель ни привела джентльмена в адвокатскую контору, он никогда не идет туда оплатить счета.

Впрочем, в глазах господ Кокса и Камминса доктор Грантли олицетворял духовную власть Барчестерской епархии, как мистер Чедуик – светскую, и такого великого человека нельзя было полчаса томить в приемной. Нам нет надобности выслушивать всю горечь, с которой архидьякон рассказывал Коксу и Камминсу о слабости своего тестя и крушении всех их надежд на триумф, нет надобности повторять различные возгласы изумления, с которыми была принята эта скорбная весть. Ничего трагического не произошло, хотя мистера Кокса, низенького господина с бычьей шеей, чуть не хватил апоплексический удар при первой попытке выговорить роковое слово «отставка»!

Вновь и вновь пытался мистер Кокс убедить архидьякона, что тому следует образумить господина смотрителя.

– Восемьсот фунтов в год! – сказал мистер Кокс.

– И никаких обязанностей! – подхватил мистер Камминс.

– Личного состояния, как я понимаю, нет, – заметил мистер Кокс.

– Ни шиллинга, – подтвердил мистер Камминс очень тихо, качая головой.

– В моей практике не было подобного случая, – продолжал мистер Кокс.

– Восемьсот фунтов в год и превосходный дом, – сказал мистер Камминс.

– И незамужняя дочь, насколько я понимаю, – проговорил мистер Кокс тоном сурового морального осуждения.

Архидьякон только кивал на каждый вопль адвокатской души и качал головой, давая понять, что глупость некоторых людей превосходит всякое вероятие.

– Я вам скажу, что он может сделать, – объявил мистер Камминс, светлея лицом. – Я скажу вам, как его спасти. Пусть поменяется.

– Поменяется в чем? – спросил архидьякон.

– Поменяется приходами. Есть такой Куиверфул в Пуддингдейле – у него двенадцать детей, и он охотно переберется в богадельню. Конечно, пуддингдейлский приход дает всего четыреста годовых, но хоть что-то. Мистер Хардинг может пригласить младшего священника и оставить себе триста или триста пятьдесят фунтов.

Архидьякон навострил уши; ему подумалось, что стратагема и впрямь может сработать.

– Газеты, – продолжал мистер Камминс, – могут нападать на Куиверфула каждый день в следующие полгода, он и бровью не поведет.

Архидьякон взял шляпу и отправился в гостиницу, тщательно обдумывая вопрос. По крайней мере, он прощупает Куиверфула. Отец двенадцати детей на многое согласится, чтобы удвоить доход.