Робеспьер проводит различие между хорошей, просвещенной, добродетельной религиозной практикой и плохой, основанной на суеверии, этим плодом «чудовищного сплетения невежества и деспотизма»: таков фанатизм. Для патриотов фанатизм – оружие неприсягнувших священников для разлучения народа с «хорошими принципами», подталкивания его к неисполнению законов и в конце концов вливания его в ряды контрреволюции. Впервые Робеспьер прибегает к слову «фанатизм» в политических дебатах 20 октября 1789 года [1], когда, выступая в Национальном собрании, осуждает контрреволюционное пастырское послание епископа Трегье. Робеспьер называет этот текст проявлением «опаснейшего фанатизма» и открыто говорит об антигосударственном «заговоре». Однако он проявляет радикальное неприятие любых бесполезных карательных мер в области религии. После опубликования доклада Галлуа-Жансонне о волнениях на западе Франции (октябрь 1791) большинство депутатов Законодательного собрания хочет ужесточить законодательство в отношении неприсягнувшего духовенства, но Робеспьер считает, что не следует дополнительно разжигать страсти прямым столкновением с католической церковью: только образование сумеет в конце концов излечить французов от фанатизма и суеверия. Так, в ноябре 1791 года он выступает против оглашения в Якобинском клубе сочинения Палиссо с критикой практики исповеди: «Не следует атаковать в лоб близкие народу религиозные предрассудки, требуется время, чтобы народ созрел и постепенно расстался с предубеждениями». Из этого, впрочем, не следует отказ от преследования священников-смутьянов. В своих речах первой половины 1792 года он неоднократно осуждает «фанатизм» как главную опору аристократов и придворной партии. В конце 1792 года, после изгнания неприсягнувшего духовенства, Робеспьер призывает в своей газете Les Lettres à mes commettans уважать конституционную Церковь ради сохранения нравственности народа, пока что неспособного обходиться без священников.

В октябре–декабре 1793 года разворачивается процесс, называемый в историографии «искоренением христианства II года». На самом деле он представляет собой культурную войну, развязанную некоторыми республиканскими активистами против влияния католической церкви на общество. Религиозные маскарады, закрытие церквей, секуляризация христианских топонимов, запугивание конституционных священников – таковы основные проявления этого антиклерикального движения самой разной интенсивности в разных департаментах. В Париже его поддерживает коммуна города в лице ее прокурора Шометта и журналиста Эбера, издателя газеты Le Père Duchesne[31]. Робеспьер не одобряет эту политику, считая ее противоречащей интересам Республики. 1 фримера II года (21 ноября 1793) он выступает в Якобинском клубе с длинной речью, осуждающей действия Эбера и его друзей в Коммуне, чей антикатолицизм играет, по его словам, на руку «иностранным тиранам». Исходя из принципа, что Церковь уже очищена от разложившихся и аморальных элементов, он утверждает, что католический «фанатизм» больше не содержит угрозы для Республики. Гражданское воспитание и общий прогресс просвещения смогут успешно побороть суеверие. Отныне национальному единству грозит новый фанатизм, обуявший искоренителей христианства:

«По какому праву смеют они нарушать свободу вероисповедания во имя свободы и нападать на фанатизм с позиций нового фанатизма? ‹…› Они осуждают священников за служение мессы! Если им станут мешать, они будут служить ее дольше. Тот, кто хочет им помешать, больший фанатик, чем тот, кто служит мессу».

Робеспьер высмеивает тех, кто хочет «прицепить бубенцы безумцев к самому скипетру философии». У этого нового фанатизма есть имя: это атеизм, которому Робеспьер противопоставляет необходимый деизм, гарантию социального мира и практики гражданских добродетелей:

«Атеизм аристократичен. Идея Великого Существа, заботящегося об угнетенной невинности и карающего торжествующее зло, присуща народу. ‹…› Если бы Бога не было, его стоило бы выдумать[32] … это чувствуют Европа и весь мир, это чувствует французский народ. Этому народу не дороги ни священники, ни суеверие, ни религиозные церемонии; он привержен только культу как таковому, то есть идее некоей непостижимой силы, страха перед злодеянием и поддержки добродетели, ее он готов чтить, кляня несправедливость и торжество злодейства».

8 фримера (28 ноября 1793) Робеспьер объявляет якобинцам, что готовится поставить на голосование закон против злоупотреблений при искоренении христианства: «Национальный конвент подтвердит свободу вероисповедания, запретит фанатизм и накажет за бунт». Его наступление в Конвенте начинается 15 фримера (5 декабря 1793) с чтения от имени Комитета общественного спасения проекта «Ответа на манифест королей, объединившихся против Республики»:

«Ваши хозяева говорят вам, что французская нация запретила все религии, что она заменила культ Божества культом нескольких людей. Они рисуют вам нас народом-идолопоклонником или безумцем. Они лгут: французский народ и его представители уважают свободу всех вероисповеданий и ни одно из них не запрещают. Они чтят добродетель мучеников человечества, не допуская пристрастности и идолопоклонства. Они отвергают нетерпимость и гонения под любым предлогом. Они осуждают нелепости лжефилософии, безумие суеверия и преступления фанатизма».

Затем он снова берет слово для осуждения маневров «агентов заграницы», требующих разоблачения наряду с немедленным прекращением антикатолических преследований. Конвент прислушивается к его доводам и поручает ему разработать декрет о свободе вероисповедания, который он вносит уже назавтра, 16 фримера (6 декабря 1793). Декрет немедленно принимается. Он содержит запрет «любого насилия и угроз, противоречащих свободе вероисповедания», но подтверждает уже принятые репрессивные меры против неприсягнувших священников, включающие смертную казнь. Главная цель этого декрета – улучшить положение конституционных священников, которых Робеспьер намерен защитить, как он уже объяснял якобинцам 8 фримера (28 ноября 1793): «Есть священники-философы с чистыми намерениями; они имеют право на уважение сограждан и на защиту республиканских властей». Позже, 26 фримера (16 декабря 1793), он требует, чтобы на духовенство не распространялось наказание в виде исключения из Якобинского клуба, применяемое к иностранцам, знати и банкирам. Он напоминает, что «среди низшего духовенства есть преданные Республике люди, непрерывно приносящие ей жертвы». Но вопреки выступлениям Робеспьера католики, протестанты и иудеи продолжают подвергаться запугиваниям и ограничениям свободы отправления их культов, чаще всего под предлогом опасности для общественного порядка, как в Париже, так и в провинции. Придется ждать весны 1794 года, чтобы обрести подобие религиозной свободы, но и тогда конституционные священники, единственные, кто служит с разрешения закона, редко располагают материальными возможностями для отправления культа.