Робеспьер напрямую озабочен церковными делами еще с предреволюционного времени. Назначенный монсеньором де Конзье[29] в марте 1782 года судьей епископской палаты Арраса, он налаживает отношения со священниками, защитником которых выступает во время процесса перед Советом Артуа. Так он становится доверенным свидетелем духа сутяжничества, отличающего некоторых деятелей Церкви, которые, будучи далекими от евангельских принципов, алчно спорят в судах за теплые местечки и бенефиции. Он не может не обратить внимание на пропасть между простыми сельскими кюре и богатыми канониками больших городов. Защита господина Детёфа в тяжбе с монахами аббатства Аншен позволяет ему оценить степень дисциплинарных злоупотреблений в некоторых богатых монастырях, которые пощадила Комиссия по монастырям. Этот юридический опыт показывает ему Церковь того времени не в лучшем свете, что, без сомнения, вызывает у него в 1789 году, как у многих его коллег-адвокатов, желание поскорее реформировать церковные институты королевства.

В начале Революции Робеспьер не антиклерикал. Придерживаясь распространенного в «просвещенных» кругах мнения, он хочет всего лишь исчезновения «плохого», «паразитического» духовенства, получающего высокие доходы без всякой пользы для общества. При этом он хотел бы сохранения «хорошего», полезного духовенства, бескорыстно оказывающего материальную и духовную помощь самым страждущим. Главными объектами его критики служат епископы и каноники, высшее духовенство. Начиная с 6 июня 1789 года он выступает в Генеральных штатах с осуждением «крамольного» поведения епископата, с призывами к нему вернуться к «изначальным принципам Церкви» и отказаться от роскоши, «оскорбляющей христианскую скромность». В этой связи он даже предлагает, чтобы Церковь продала четверть своего имущества для облегчения участи бедноты королевства. Не участвуя в дебатах о национализации имущества духовенства, он оправдывает свое голосование за декрет от 2 ноября 1789 года в письме, опубликованном в Affiches d’Artois[30], где пишет, что «вместе со всеми разумными и бескорыстными людьми убежден, что духовенство на деле не является собственником [этого имущества] и что для него самого, для веры и для государства дурно, если оно принадлежит ему». Он повторяет этот довод 18 января 1790 года, требуя для церковных бенефиций потолка 3000 ливров. Он снова критикует высшее духовенство с его «выставляемым напоказ скандальным богатством», которое он противопоставляет нищете некоторых кюре. В дебатах о пособиях бывшим монахам (февраль–сентябрь 1790) он отстаивает пересмотр пособий нищенствующему монашеству с его более «деятельной», чем у «обеспеченных монахов», жизнью.

31 мая 1790 года Робеспьер пользуется началом дебатов о гражданской организации духовенства, чтобы донести до коллег-депутатов свою точку зрения. Напоминая, что «в обществе не может существовать никаких бесполезных должностей», он требует сохранения только церковных должностей епископов и кюре. «Служа счастью людей и благу народа», те должны избираться гражданами. Вместе с Барнавом и Ле Шапелье он повторно защищает принцип гражданского избрания кюре и епископов 9 июня; утверждение этого принципа итоговым декретом произойдет 12 июля. Но в этих дебатах главным его коньком остается желание ограничить содержание епископов, чтобы положить конец «скандальной роскоши», демонстрируемой частью французского епископата. На эту тему он произносит 16 и 22 июня две длинные речи, не колеблясь вознести хвалу евангелической бедности.

Упразднение «паразитического» духовенства, применение к церковным чинам принципа выборности – такова позиция Робеспьера в этих дебатах по гражданскому устройству духовенства; она неоригинальна и совпадает с позицией всех юристов-патриотов в Учредительном собрании. Гораздо более резок он 31 мая и 22 июня 1790 года, когда – раз за разом прерываемый – требует отмены церковного целибата. Вдохновившись, возможно, чтением книги аббата Жака Годена «Неудобства целибата священников» (1781), переизданной в 1790 году, он поддерживает требования священников, добивающихся от Национального собрания декрета об узаконивании их тайных брачных союзов. Цель Робеспьера не в том, чтобы подорвать церковные устои, а в полном включении священников в гражданское общество, чтобы они смогли лучше служить ему, уважая евангельские предписания. Таков смысл его речи 14 сентября 1790 года о запрете церковных облачений: «Теперь церковникам достаточно быть гражданами, а мне достаточно, чтобы общей волей было покончено с опасной корпорацией священнослужителей: я вижу в них только граждан, имеющих равные права с остальными гражданами».

Робеспьер призывает к реформе Церкви во Франции не для того, чтобы, как того желает конституционное духовенство, восторжествовала терпимая и добродетельная католическая вера. Он действует исключительно как законодатель, заботящийся о сохранении сплоченности общества путем упразднения всех церковных корпораций: он считает себя реформатором извне, не имеющим никаких апологетических намерений.

В декабре 1792 года в своей газете Les Lettres à mes commettans Робеспьер окончательно, официально порывает с католичеством, которое считает моралью – полезной и уважаемой, но не более того. Упоминая о «прекрасной трогательной доктрине добродетели и равенства, которую прививал некогда своим согражданам сын Марии», он явно отрицает божественность Иисуса из Назарета. Но при этом он готов защищать конституционную Церковь, что приводит его к отказу во имя мира в обществе от проектов лишения заработной платы священников, принесших присягу: «Прямые нападки на этот культ – это нападки на народную мораль». Даже если священники, по его мнению, обречены на неминуемое исчезновение как последняя «цепь человечества», пока что конституционное духовенство необходимо нации для сдерживания злонамеренных людей и недопущения возвращения неприсягнувшего духовенства. Только в долговременной перспективе, благодаря прогрессу образования, население научится обходиться без священников.