Декрет от 13 апреля 1793 года – в нем Конвент провозглашает, что «никак не станет вмешиваться в управление другими государствами», – становится фундаментальным поворотом в революционной внешней политике. Он совпадает с конституционными дебатами, где Робеспьер в своем выступлении 24 апреля напоминает Конвенту об обязанностях французского народа перед другими народами: «Люди всех стран – братья, народы должны помогать друг другу в меру возможностей, как и граждане одного государства. Тот, кто угнетает какую-либо нацию, становится врагом всех. Те, кто воюет с народом, чтобы остановить продвижение свободы и покончить с правами человека, должны подвергаться всеобщему преследованию не как обычные враги, а как убийцы и мятежные разбойники. Короли, аристократы, тираны, кем бы они ни были, являются рабами, восставшими против суверена земли, коим является род человеческий, и против законодателя вселенной – природы» [25]. Конвент не принимает предложение Робеспьера и довольствуется включением формулировки декрета 13 апреля в Конституцию I года (статья 129).

В мае Конвент принимает по докладу Барера, сделанному от имени Комитета общественного спасения, серию мер по отражению духа декрета от 13 апреля в новой дипломатической стратегии: речь идет о собирании второстепенных государств в контркоалицию для защиты от властолюбия деспотов. Дипломатическая линия, предложенная Барером, повторяет ту, которую много месяцев отстаивал Робеспьер: следует прибегать к оружию дипломатии и опираться на отказ от захватнической войны для разрушения коалиции и восстановления блока союзников Республики.

Войдя в Комитет общественного спасения, Робеспьер сражается за практическое воплощение этой новой революционной дипломатии, служащей оборонительной войне. В своем докладе 27 брюмера II года (17 ноября 1793) [26] он повторяет, что война вовсе не неотвратима, что она – плод интриг двора, фракций и Англии. Деспоты возвели стену лжи между французским народом и другими нациями, и стену эту надо снести, чтобы победить в войне. Робеспьеровское определение сущности революционной оборонительной войны исключает «национальный эгоизм». «Дело свободы» нерушимо. Провозглашая принципы политических отношений, Конвент разрешает нациям возвращение их прав. В манифесте 27 брюмера (17 ноября 1793) проявлена воля подчинить политику нравственным принципам, которые должны управлять отношениями между народами. «Будем революционерами и политиками», – заявляет Робеспьер. Единственной целью официальной политики Конвента становится победа в оборонительной войне (что не мешает тайным переговорам).

Принципы, изложенные в декрете 27 брюмера (17 ноября 1793), повторены в декрете Барера от 5 фримера II года (25 ноября 1793), где определены политические и военные цели предстоящей кампании, а также в речи 15 фримера (5 декабря 1793) в ответ на «Манифест королей коалиции» [27]. В этом последнем тексте Робеспьер напоминает, что целью революционной войны служит не освобождение народов вопреки их воле, а как можно более быстрое завершение конфликта для столь ожидаемого перехода к конституционному строю. Бийо-Варенн повторяет это в докладе 1 флореаля (20 апреля 1794). Кампания весны 1794 года должна стать последней в войне между Республикой и королями, «мы идем не завоевывать, а побеждать, не опьяняться триумфами, а прекратить наносить удары в тот самый момент, когда гибель вражеского солдата станет бесполезной для свободы. Жажда захватов вселяет в душу гордыню, амбиции, алчность, несправедливость, свирепость» [28].

Робеспьер не только становится теоретиком «войны за свободу», но и участвует в управлении ею как член Комитета общественного спасения. Вопреки легенде, рисующей его «чистым» политиком в противовес «военным» – Карно и Приёру из Кот-д’Ора, – изучение деятельности Робеспьера во II году выявляет его личное участие в стратегическом и логистическом осмыслении войны. Его неутомимая борьба за контроль над военачальниками со стороны законодательной власти и Комитета общественного спасения является логическим продолжением концепции подчиненной роли военных в обществе, которую он отстаивал и до вхождения в Комитет. Судя по изданной Альбером Матьезом записной книжке Робеспьера, он усиленно занимается вопросами вооружения и снабжения армии.

Возражения Робеспьера против захватнической войны играют, вероятно, роль в конфликтах внутри Комитета общественного спасения накануне Термидора. Велики, например, разногласия между Робеспьером и Карно. Военные успехи предвещают быстрое прекращение военных действий, но сама победа тоже чревата опасностями. С весны 1794 года, особенно с мессидора, Робеспьер все настоятельнее предостерегает от «опасностей победы». После битвы при Флёрюсе (10 мессидора II года – 28 июня 1794) он напоминает, что «настоящая победа – та, которую одерживают друзья свободы над фракциями. Эта победа сулит народам мир, справедливость и счастье. Нация не прославится сокрушением тиранов и закабалением народов» [29].

8 термидора (26 июля 1794) Робеспьер последний раз пробует воспротивиться захватнической войне, возобновление которой брезжит после Флёрюса. Он призывает Конвент покончить с войной, ибо величие зиждется не на «напыщенных фразах и не на военных подвигах», а на мудрости законов. Любовь к человечеству – более высокая ценность, чем даже священная любовь к родине. Но вместо того, чтобы «извлечь из наших военных успехов пользу для наших принципов и пожать плоды победы, мы забавляемся посадкой бесплодных деревьев свободы на неприятельской почве» [30].

Робеспьер проявляет большую последовательность в своем отношении к проблеме войны. Наследник просвещенческой критики войны и военной мощи, он ведет в Учредительном собрании неустанную борьбу за защиту прав солдат, гражданскую организацию армии, отказ от любых захватнических войн. Оппозиция исполнительной власти и критика возможности прибегать к армии и к войне для установления деспотической власти вписываются в традицию «современной» республиканской мысли, в том числе английской и американской. Нельзя утверждать, что Робеспьер читал «республиканских» классиков, однако темы критики постоянных армий и опасности цезаризма присутствуют в большинстве его речей по этому вопросу. Сопротивление Робеспьера войне 1791–1792 годов опирается на эту критику, как и на убеждение, что война за границей смертельно опасна для Революции в самой Франции. Риск заключается прежде всего в усилении исполнительной и военной власти, а также в отвлечении граждан от внутренних дел. После объявления войны вопреки его позиции Робеспьер ищет способы повернуть ее на «благо свободы». Он без устали призывает к освободительной войне всех народов против всех деспотов. Война европейских держав против Французской революции – не такая война, как все остальные, это война врагов человечества против наций. Эту войну за свободу следует выиграть как можно быстрее, следует сокрушить коалицию «внешних и внутренних врагов», чтобы мирно пользоваться благами конституции и прав. Для Робеспьера цель войны за свободу состоит не в завоеваниях и не в расширении территории Республики, а в обеспечении существования Республики и независимости нации.

Военные победы весны 1794 года снова ставят вопрос о сущности войны. Брезжущее завоевание Бельгии и Голландии пробуждает аппетиты у части членов Конвента. Если вопрос, способствовал ли этот контекст падению Робеспьера, все еще вызывает у историков споры, то есть основания считать, что критика Робеспьером «опасностей победы» могла послужить для некоторых его противников толчком к ускорению его низвержения 9 термидора (27 июля 1794).