Самое первое высказывание Робеспьера по колониальному вопросу относится к 12 мая 1791 года [3], когда обсуждается законопроект [4], связанный с вопросом влияния белого цвета кожи на политическое гражданство (право голосовать и быть представленным). Дело в том, что в колониях, особенно в Сан-Доминго (Гаити), существует крупная группа собственников-мулатов и темнокожих, отвечающих критериям гражданства, определенным Конституцией, однако отодвигаемых из-за «предрассудка цвета кожи». Местные колониальные ассамблеи, состоящие исключительно из белых, защищают этот предрассудок, из чего вытекает невключение территории колоний в конституционное поле. Малейшая брешь в этом сооружении повлекла бы подрыв статусной иерархии, а значит, пересмотр рабовладельческого порядка и крушение колоний.

Робеспьер защищает совпадение гражданских (равенство перед законом) и политических прав цветных людей:

«Цветные люди обладали правами, которых белые требуют сегодня только для себя, – гражданскими правами, единственными, которыми до Революции обладали все граждане. Революция вернула политические права всем гражданам: из того, что цветные были в то время равноправными с белыми, вытекает, что они должны были получить те же права и что Революция естественным образом поставила их в один ряд с белыми, то есть предоставила им политические права».

Он берется ответить на аргументацию колониальной партии во главе с членами клуба «Массиак» и колониального комитета, находящегося под влиянием Барнава. Для этих последних, намеренных произвести впечатление на патриотов, которых они хотят переманить на свою сторону, предоставить права цветным гражданам – значит пойти против национальных интересов и преподнести французские колонии на блюдечке англичанам. Робеспьер предлагает гипотезу утраты колоний не как желательную перспективу, а как шантаж со стороны партии колонистов, который надо разоблачить:

«Вы потеряете ваши колонии, говорят вам, если не лишите цветных граждан их прав… Может быть, в иных выражениях, но смысл таков. А почему вы потеряете ваши колонии? Потому, что часть граждан, так называемые белые, хотят прав гражданства только для себя. И они же смеют вам говорить устами своих депутатов: если вы не предоставите нам исключительные политические права, то мы будем недовольны; ваш декрет посеет в колонии недовольство и волнения; у этого могут быть пагубные последствия; страшитесь последствий этого недовольства. Эта мятежная партия грозит вам поджечь ваши колонии, нарушить связи между ними и метрополией, если вы не удовлетворите их притязания!»

Для Робеспьера речь идет о предоставлении политических прав активным гражданам; он не ставит под вопрос цензовую сущность гражданства, что будет делать в других случаях. С его точки зрения, зажиточные собственники из числа свободных темнокожих и мулатов (а таких хватает) должны пользоваться правами, так как это признание вовсе не поставит под угрозу колонии, а гарантирует их сохранение через создание фронта собственников, помогающих друг другу хозяев, против возможных восстаний рабов:

«Но разберем в подробностях возражения этой партии белых. На чем они основываются, желая лишить прав своих сограждан? Каков мотив этого резкого нежелания разделить со своими братьями пользование политическими правами? Дело в том, говорят они, что, сделав свободных цветных мужчин активными гражданами, вы покуситесь на уважение рабов к их господам, а это тем более опасно потому, что те могут держать их в узде только оружием страха. Абсурдное возражение. Разве права, которыми пользовались раньше цветные, влияли на послушание темнокожих? Разве ослабевала сила, применявшаяся господами к их рабам? Будем же рассуждать, исходя из ваших принципов.

К приведенным мной убедительным доводам против этого возражения я добавлю, что утверждение провозглашаемых вами политических прав цветных собственников лишь укрепит власть хозяев над рабами. Предоставляя всем цветным, как собственникам, так и хозяевам, одинаковые права, превращая их в единую партию с единым интересом – сохранить черных в своем подчинении, – вы, без сомнения, еще тверже сцементируете повиновение в колониях.

Напротив, лишая цветных их прав, вы порождаете раскол между ними и белыми и сближаете между собой всех цветных, у которых не будет тех же прав, тех же защищаемых интересов, что у белых; говорю вам, так вы приближаете их к классу негров; и если тогда придется опасаться восстания рабов против господ, то оно неизбежно будет страшнее из-за поддержки свободных цветных, которым уже не будет выгодно его подавлять и у которых будут почти что общие устремления с восставшими».

Таким образом, Робеспьер выступает за политическое равенство свободных людей, за искоренение расовых предрассудков, за сохранение рабовладельческих порядков через солидарность и выгоду хозяев. Это в каком-то смысле возвращение к эдикту Кольбера от марта 1685 года, очищенному от дискриминационных шлаков, накапливавшихся весь XVIII век. Это не только его личная позиция: он разделяет ее с Обществом друзей чернокожих, многие члены которого выступают на дебатах (Грегуар, Петион), со многими филантропами (Ланжюине, Дюпон), с представителями свободных цветных в Париже, в том числе с Жюльеном Ремоном, выступающим в те же дни в Собрании с такими же мыслями [5].

Назавтра, 14 мая 1791 года, Дюпон де Немур пылко отстаивает равенство и тоже разоблачает шантаж партии колонистов:

«Не опасайтесь отделения наших колоний, господа. Если оно станет неизбежным, если вы встанете перед насущной необходимостью пожертвовать справедливостью или гуманностью, то я вам скажу, что ваша небывалая сила черпается в равенстве; что если вы отречетесь от этой основы, то поставите под угрозу спасение всего того, что вы совершили для человечества; и что ваш интерес, интерес Европы и всего мира потребует, чтобы вы без колебания пожертвовали какой-нибудь колонией, но никак не принципом».

Далеко не будучи отражением антиколониальной позиции, этот призыв, напротив, выражает имперскую концепцию (гражданственность предполагает территориальную целостность) вопреки партикуляризму белых автономистов (колониальная специфика требует особых законов).

«Надо противопоставить угрозе величественное презрение или энергичное наказание. Размахивать этой угрозой – значит клеветать на жителей колоний, чьи интересы, честь и культура связаны с Французской империей».

Аббат Мори рисует в ответ картину, производящую сильное впечатление на депутатов:

«В тот день, когда ваши острова перестанут быть населены и управляемы белыми, у Франции не станет колоний; впредь они будут населены одними неграми и мулатами, которые, что о них ни говори, ненастоящие французы, так как они даже не видели Франции. Эти островитяне, чья истинная родина – Африка, умерли бы, наверное, с голоду в самой плодородной стране на свете из-за своей беспечности, недальновидности, неопытности и неискоренимой лени своей натуры. Либо жители этих счастливых краев вымрут от нищеты, либо ими завладеет соседняя держава, и для всякого, умеющего смотреть в будущее, очевидно, что судьбу наших колоний надо рассматривать не через угрозы, не через мрачные предсказания наших колонистов. Ее следует предусмотреть в наших нынешних решениях, потому что их сохранность или окончательная утрата будут прямыми следствиями декрета, который вы примете сегодня».

В этой связи Моро де Сен-Мери, отстаивающий позицию клуба «Массиак», требует замены в тексте обсуждаемого декрета слов «несвободные люди» словом «рабы». Поправка, предложенная Моро де Сен-Мери, изменяет декрет следующим образом: «Национальное собрание вносит в Конституцию положение о том, что никакой закон о положении рабов в американских колониях не может быть принят законодательным корпусом иначе, как по официальному запросу колониальных ассамблей». Робеспьер реагирует на это нижеследующими часто воспроизводимыми словами, нередко понимаемыми неверно, вне связи с контекстом их произнесения [6]:

«У меня простое замечание по поправке… В тот момент, когда в каком-то из ваших декретов появится слово “рабы”, вы покроете себя позором… и выскажетесь за низвержение вашей Конституции…

Велик интерес к сохранению ваших колоний; но этот интерес относителен в сравнении с вашей Конституцией; а высший интерес Нации и самих колоний состоит в том, чтобы вы сберегли вашу свободу и не опрокинули своими же руками основы этой свободы. Пусть пропадут ваши колонии, если их сохранение требует такой цены… Да, если надо либо потерять ваши колонии, либо сберечь ваше счастье, вашу славу, вашу свободу, то я повторяю: пусть пропадут ваши колонии!»

Робеспьер выдвигает идею философии Просвещения, в частности, Руссо из «Общественного договора» – о полной несовместимости права и рабства. В этом он совпадает с коллективной позицией филантропов своей эпохи, в особенности Друзей чернокожих: постепенная отмена рабства с промежуточным этапом – особым режимом для колоний, – не ставящая под вопрос исторические основы традиции метрополии (на земле королевства с 1317 года не существует узаконенного рабства) и применение Конституции, основанной на естественном праве (несовместимости права и рабства). У Робеспьера нет ни величественной изоляции в своей радикальной позиции, ни «лицемерия», в котором его обвиняли некоторые авторы [7], а есть равнение на общую оборону, как у филантропов, похожее на отзвук мнения Дюпона: потребовать от Собрания «заявления, что цветные имеют право пользоваться правами активных граждан», что является единственным способом сохранить «целостность Французской империи» и обеспечить будущее, то есть момент, когда после запрета рабства Конституция будет действовать на всей территории.

15 мая 1791 года Рёбелль вносит поправку со значительными изъятиями по сравнению с требованием полноты прав, так как в ней говорится об ограничении прав цветных, чтобы ими обладали только «родившиеся от свободных отца и матери» и о гарантии белым колонистам, что законодатели никогда не вернутся к обсуждению вопроса о полноправии детей несвободных родителей. На это Робеспьер отвечает встречной поправкой, в которой остается верен изначальным чаяниям демократов:

«Этим изменением к поправке я требую удаления из редакции г-на Рёбелля положения, что законодательный орган никогда не станет обсуждать политическое положение цветных, не рожденных от свободных отца и матери, без того, чтобы об этом предварительно высказались колонии.

Нужно, чтобы свободные цветные люди пользовались всеми принадлежащими им правами» [8].

Тактика против тактики или тактика против принципов? Рёбелль нащупывает прежде всего компромиссную позицию с защитниками колониального статус-кво, которая позволила бы проделать бреши в дискриминационных правилах в надежде на их последующее расширение без особого ущерба для общественного порядка [9].

Робеспьер же обозначает пределы, за которыми новый компромисс уже неприемлем. Пойти по этому пути значило бы принять игру «тех, кто преобладал тогда в наших дебатах», а именно Барнава и аббата Мори, чья речь произвела «живейшее впечатление на Собрание». К уже упомянутому запугиванию (шантажу гражданской войной и утратой колоний) эти ораторы добавляют тревожное чувство вины: раз вы уже отошли один раз от дела прав человека, применив в декрете слова «несвободные люди», то дальнейшее уже нетрудно, следуйте и дальше путем, намеченным защитниками белых колонистов. Робеспьер призывает сторонников равноправия опомниться и не уступать шантажу и запугиванию «адептов деспотизма белых поселенцев», как их называет Рёбелль, критикуя Барнава. Здесь видится тактическая, а не принципиальная позиция; хотя принята поправка Рёбелля, а предложение Робеспьера отклонено, последний без колебания выступает в поддержку декрета от 15 мая, сокращенного обманным путем под влиянием Барнава и партии колонистов в последние дни работы Учредительного собрания [10]. Он не приемлет гордой сектантской изоляции.

24 сентября 1791 года Робеспьер отвечает [11] на резкие обвинения представителей портов и коммерции, атаковавших декрет от 15 мая как сеющий смуту в колониях и разоряющих французскую торговлю:

«Когда предстаешь перед вашим судом с целью защиты того из ваших декретов, который, по мнению Нации, больше всего делает честь этому Собранию, и чтобы помешать попыткам без обсуждения, по фактам, собранным партиями, которые в этом деле не вполне беспристрастны, по заявлениям, многажды повторенным и многажды вами отвергнутым, противопоставить системе, отвечающей требованиям справедливости, разума, национальных интересов, новую систему, основанную на совсем других принципах, то первым делом испытываешь удивление оттого, что приходится обсуждать перед вами подобный вопрос; в голову не приходит мысль, что этот вопрос рассматривается столь предвзято после обсуждения со всей достойной его глубиной».

Больше не нужно осторожничать, говоря о декрете, «делающем наивысшую честь этому Собранию». Можно прямо признать факт существования рабства даже после принятия Декларации о правах:

«Не станем терять из виду, что до вашего декрета свободные цветные люди обладали гражданскими правами, но не располагали политическими правами, потому что их не было тогда ни у кого; но они принадлежали к категории белых в отношении гражданских прав – тех, которые были у граждан тогда; поэтому рабы находились на огромном расстоянии от свободных цветных, на расстоянии, отделяющем рабство от свободы, ничтожество от состояния гражданина. И вот я задаю вопрос, не установят ли эти новые права, предоставленные вами свободным цветным, еще большее расстояние между ними и остальными, чем то, которое устанавливало между ними и рабами обретение свободы и гражданского состояния? Если это расстояние ничего не изменило в подчиненном положении рабов, если эти мысли не достигают их понимания, то разве не очевидно, что рассуждения, при помощи которых оказано влияние на ваше чувство справедливости, – чистая иллюзия, плод воображения сторонников проекта, с которым я борюсь?»

Он тщательно проводит различие между принципами и обстоятельствами, конкретный анализ которых приводит к коллективной политической позиции [12]:

«Господин докладчик [Барнав] приводит как одну из причин волнений, которые могут вызвать среди белых колонистов ваши справедливые мудрые декреты, опасение того, что принципы Национального собрания могут однажды подтолкнуть его к освобождению рабов. Это очень заблаговременное предвидение бедствий, так как мы еще не знаем результатов быстрого прогресса принципов справедливости и гуманизма и не можем бить тревогу, которая заставила бы каяться поборников свободы».

Робеспьер никогда не примыкал к Обществу друзей чернокожих [13]. В отсутствие документов о причинах этого данный факт бессмысленно комментировать, ибо он не говорит ни о его радикализме, ни, как мы только что убедились, о неведении на сей счет. Все его заявления о своей политической позиции в 1791 году свидетельствуют об общей борьбе, о которой напоминает спустя два года Бриссо [14]:

«Судите того Робеспьера, который защищал в Учредительном собрании те же принципы, что и я, который в пылу возмущения допустил тогда восклицание, так проклинаемое колонистами, которых он сегодня поддерживает: лучше пусть погибнут колонии, только бы не принести в жертву ни одного принципа! Судите Гору, которая, верная этому принципу, только что им пожертвовала! Его хотели отменить при помощи неполного доклада, восклицает один монтаньяр: здесь судят цветных санкюлотов, выгораживая франтов Сан-Доминго! И Конвент отменил доклад».

Что же произошло в эти два года, чтобы Бриссо так противопоставлял прежнего Робеспьера нынешнему Робеспьеру и Горе, своевременно втравленной в общую борьбу демократов с партией колонистов?