Понедельник наступил как похмелье – неизбежно и болезненно. Я стоял перед институтом среди таких же помятых студентов, прижимая к груди полупустой рюкзак. После выходных с Лерой и визита Таисия реальность казалась особенно унылой и пресной, словно пережёванная жвачка. Впереди ждала неделя «добровольно-принудительной» уборки картофеля – классический советский оксюморон.

– Ну что, герои труда, готовы к подвигам? – Андрей материализовался рядом, бодрый и свежий. – Говорят, в этом году урожай знатный, спины точно сломаем.

Я неопределённо промычал в ответ. Разговаривать не хотелось – слишком свежо было воспоминание о субботнем унижении. К счастью, подъехал автобус, и в общей суматохе расспросов удалось избежать.

Автобус оказался таким, каким и должен быть транспорт для студенческих сельхозработ: облезлым «Икарусом» с проржавевшими боками и выпирающими пружинами из сидений. Пахло соляркой, старым дермантином и чем-то кислым – наследием прошлых поколений студентов-картофелекопателей.

Дарья Евгеньевна сидела в первом ряду, прямая, как памятник советскому образованию. Волосы были строго убраны, на коленях лежала папка с документами. Время от времени она оборачивалась, окидывая нас усталым взглядом человека, прекрасно осознающего предстоящий ад, но вынужденного изображать энтузиазм.

– Товарищи студенты, – начала она, когда автобус тронулся, – напоминаю, что это не увеселительная поездка. Мы едем помогать колхозу «Красная заря». От вашего поведения зависит репутация института.

Кто-то сзади тихо хихикнул. Дарья Евгеньевна метнула назад предупреждающий взгляд, но промолчала. Она, как и мы, знала, что следующие дни будут наполнены не только картошкой, но и неизбежными студенческими выходками.

По мере удаления от Москвы пейзаж за окном менялся: серые многоэтажки уступали место частному сектору, затем деревенским домам, а в конце остались только перелески и поля. В автобусе воцарилась двойственная атмосфера – смесь уныния перед предстоящим трудом и возбуждения от временной свободы.

– Слышал, в прошлом году Серёга с филфака так набрался самогона, что заснул в стоге? – донёсся чей-то голос сзади. – Нашли только на третий день, когда трактор чуть не переехал.

– А помнишь, девчонки с биофака на спор стриптиз устроили? – подхватил другой. – Председатель чуть инфаркт не схватил.

Разговоры становились всё вольнее. Дарья Евгеньевна делала вид, что не слышит, но я заметил, как напряглись её плечи, как побелели пальцы, вцепившиеся в папку.

Колхоз встретил нас запахом навоза, всё того же вонючего дизельного топлива и прелой соломы. Центральная усадьба представляла собой скопление одноэтажных строений разной ветхости, сгрудившихся вокруг конторы – единственного кирпичного здания, выкрашенного в агрессивно-жёлтый цвет.

Возле конторы нас уже ждали. Председатель Виктор Михайлович Соколов оказался именно таким, каким я представлял типичного руководителя советского колхоза: крупный мужчина лет пятидесяти, обветренное лицо, руки размером с лопаты. Серые волосы зачёсаны назад, в глазах – смесь крестьянской хитрости и начальственной властности.

– Здравствуйте, товарищи студенты! – загремел он, заставив несколько девушек вздрогнуть. – Добро пожаловать в «Красную зарю». Работы много, но дело почётное!

Его взгляд задержался на девушках чуть дольше приличного, а потом он увидел Дарью Евгеньевну, и лицо его изменилось – появилась иная, личная улыбка.

– Дарья Евгеньевна, – шагнул он к ней, протягивая руку. – Рад вас снова видеть. Прошлогодний визит оставил приятные воспоминания.

Она пожала его руку, и я заметил, как он задержал её ладонь чуть дольше допустимого. Мозолистый большой палец скользнул по её запястью так интимно и быстро, что я почувствовал себя неловко.

– Виктор Михайлович, – сухо ответила она, высвобождая руку, – надеюсь, в этом году обойдётся без эксцессов.

– Что вы, что вы, – рассмеялся он фальшиво, – у нас строгий порядок. Вот план размещения и график работ.

Передавая бумаги, он снова коснулся её руки – увереннее и дольше. Дарья Евгеньевна резко забрала документы, её скулы покрылись румянцем.

– Пойдёмте, покажу жильё, – председатель вновь сделался официальным. – Условия не курортные, но жить можно.

Бараки оказались длинными деревянными постройками того же жёлтого цвета, что и контора. Внутри – железные кровати с продавленными матрасами, хранящими память прежних поколений студентов. Пол скрипел, в углах клубилась паутина, единственным источником тепла были буржуйки.

– Девушки налево, парни направо, – объявил Соколов. – Туалет и умывальники на улице. Баня вечером, сначала женщины, затем мужчины. Горячая вода по расписанию.

Он указал на приземистое здание за берёзами. Несколько парней переглянулись, и мне стало неприятно от их взглядов.

Вечером, разбирая вещи и устраиваясь на кроватях, я услышал разговор старшекурсников в дальнем углу барака. Они передавали по кругу бутылку с мутной жидкостью.

– Главное – не попасться, как Колян в прошлом году, – говорил долговязый парень. – Полез к Марье Ивановне прямо в баню, так она весь колхоз подняла.

– Так он через крышу полез, – возразил другой. – Там доска сломалась. Лучше через щель смотреть, там брёвна разошлись, всё видно.

– В прошлом году оттуда всю женскую смену разглядывали, – подтвердил третий. – Особенно молодую практикантку – та ещё штучка была.

Они заржали грубо и пошло, и мне сделалось муторно от этого смеха, спертых запахов барака и от самой перспективы провести здесь всю неделю. Я отвернулся к стене, натянув одеяло до подбородка. За тонкой перегородкой доносились голоса девушек – возня, смех и чьи-то короткие взвизги, обычные звуки студенческой жизни, которые почему-то лишь усиливали тоску.

Где-то вдали залаяла собака, ей ответила другая. Ночь опускалась на колхоз «Красная заря», наполняя воздух запахом осенней земли и ожиданием чего-то неизбежного, похожего на понедельничное похмелье или на судьбу.

Картофельная грязь въелась под ногти так глубоко, будто стала там вечным клеймом городского неумехи. Спина ныла, напоминая о каждом наклоне, о каждом брошенном в мешок клубне. Я сидел на краю кровати, разминая пальцы и думая, что ад, должно быть, похож на бескрайнее картофельное поле под дождём.

Сегодняшний день оказался особенно тяжёлым: с утра нас отправили на дальний участок, где картошка сидела глубоко, а земля превратилась в липкую глину после вчерашнего дождя. К обеду я двигался как сомнамбула, механически повторяя однообразные движения: копнуть, вытащить, бросить в мешок.

– Эй, интеллигент, не кисни! – Андрей плюхнулся рядом, пахнущий потом и землёй. – Сейчас самое интересное начнётся.

По бараку прокатился возбуждённый шёпот. Старшекурсники собирались кучками и переглядывались, поглядывая на дверь. Прыщавый парень встал посреди прохода:

– Короче, кто в теме – через десять минут выдвигаемся. Кто не знает – объясню: баня у баб до девяти, потом наша очередь. Но есть щель, оттуда всё видно. Главное – не шуметь и смотреть по очереди.

Кто-то нервно хихикнул, кто-то покраснел, но возражений не последовало – стадный инстинкт победил.

– А если спалят? – робко спросил сосед по койке.

– Не спалят, если не дурить, – отмахнулся прыщавый. – Проверено годами. Фотоаппараты и прочая хрень запрещены, только смотреть.

При слове «фотоаппарат» я вспомнил о своём «ФЭДе», лежащем на дне рюкзака, привезённом для съёмки сельского быта. Теперь эта мысль показалась мне кощунственной.

Мы вышли из барака гуськом, стараясь не скрипеть дверью. Вечер накрыл колхоз лиловой дымкой, неся запах печного дыма. Где-то мычали коровы, возвращаясь с пастбища. Под покровом мирной идиллии двигалась группа самцов, ведомая древним инстинктом.

Баня стояла на отшибе, укрытая берёзами – старое почерневшее строение, источавшее пар и запах мыла. Слышался приглушённый женский смех и плеск воды. Прыщавый жестом остановил нас за несколько метров, подкрался к стене и поманил первого.

Я стоял в конце очереди, сердце колотилось в горле. Часть меня кричала, что это низко и стыдно, но ноги словно вросли в землю. Любопытство и стадность подавили совесть.

Очередь продвигалась медленно. Каждый смотрел недолго и нехотя уступал место. Кто-то возвращался с горящими щеками, кто-то с похабной ухмылкой.

Когда подошла моя очередь, ноги ослабли. Я осторожно приблизился к щели и приложился глазом к полоске света.

Внутри клубился пар, превращая фигуры в неясные силуэты. Девушки сидели на лавках, завернувшись в полотенца. Кожа блестела от влаги, мокрые волосы прилипли к шее и плечам. Одна из них встала, полотенце соскользнуло, открыв тяжёлую, белую грудь, похожую на свежезамешанное тесто. Соски чуть вздрагивали от холода или стеснения, розовея пятнами на влажной коже. Меня поразило её спокойствие, даже безразличие – она не суетилась, словно была защищена невидимой бронёй женской солидарности.

Мир вокруг потерял чёткость, в ушах гулко билось сердце, за спиной тяжело дышали. Другая девушка украшала волосы веником, смеясь; третья тщательно вытирала ноги, открывая бедро с заметной родинкой, словно меткой на обозрение. Её дыхание было плавным, а движения неторопливыми, будто она забыла, что мир смотрит на неё. В этот момент я пожалел о том, что не взял фотоаппарат – слова были бессильны перед живой картиной сонной наготы.

Я смотрел, ненавидя себя. Стыд жёг изнутри, но похоть оказалась сильнее. И вдруг понял, что ничем не отличаюсь от тех, кого только что презирал – такой же жалкий подсматривающий.

– Хорош, давай следующему, – прошипели сзади.

Я отпрянул, чувствуя себя грязнее, чем после дня на картофельном поле. Не дожидаясь остальных, отправился в барак, чтобы побыть одному и осмыслить мерзость своего поступка.

Уже лёжа на койке, я смотрел в потолок. За окном сгущались сумерки. Скоро вернутся остальные, возбужденные и довольные. Они будут смаковать увиденное, а я буду лежать и притворяться спящим.

Минут через двадцать барак наполнился шумом и возбуждёнными голосами.

– Видели блондинку с третьего курса? Во даёт!

– А рыжая как мылась – чуть концы не отдал!

– Тихо, идиоты, услышат же!

Я лежал с закрытыми глазами, но образы из бани снова и снова всплывали в сознании помимо моей воли: влажная кожа, гибкие тела, клубы пара… и острое чувство стыда, от которого не получалось избавиться.

– Кстати, мужики, – подал голос старшекурсник с соседней койки, – завтра будет ещё интереснее. Слышал, Дарья Евгеньевна договорилась с банщицей: придёт одна, после всех, часов в десять вечера. Хочет спокойно помыться, без студенческой толпы.

Повисла интригующая тишина.

– Гонишь! – кто-то не выдержал.

– Мамой клянусь, сам слышал.

Пошли возбуждённые перешёптывания. Парни обсуждали возможность устроить дежурство, хотя кого-то смущал риск – всё-таки преподавательница, если попадёмся, то вылетим сразу.

В груди у меня внезапно появилась странная, безумная мысль. В памяти возник образ Дарьи Евгеньевны: как она ведёт лекции, жестикулирует, как платье подчёркивает её фигуру, и то странное напряжение между ней и председателем. Мысль быстро обрастала деталями. Фотоаппарат в рюкзаке, плёнка есть… Все завтра лягут рано после работы…

Я резко сел, сердце билось, как пойманная птица. Это было полным безумием, непростительным шагом. Подглядывать ещё куда ни шло – все делают, стадное чувство. Но фотографировать преподавателя…

Тихо, стараясь не разбудить соседей, полез в рюкзак. Пальцы нащупали холодный металл фотоаппарата. Проверил: плёнка на месте, затвор работает. Использовать вспышку нельзя, но света в бане должно хватить…

Осознание того, что я пересекаю границу дозволенного, заставило сердце ухнуть вниз. Но я уже не мог остановиться, мысль поглотила меня, заглушив остатки совести.

Спрятав фотоаппарат под матрас, снова лёг, закрыв глаза, но уснуть не получалось. Перед внутренним взором уже возникали опасные и манящие картины завтрашнего вечера.

В бараке постепенно стихли разговоры, кто-то захрапел, другие ворочались. Я же продолжал планировать то, о чём наверняка пожалею всю жизнь. Или не пожалею – покажет время.

За окном ухнула сова, ночь укрыла «Красную зарю» тёмным покрывалом, словно скрывая уже совершённые грехи и приготовления к новым.

Ужин прошёл в тумане притворной усталости. Я ковырял ложкой жидкую перловку, изображая полное изнеможение, хотя внутри всё дрожало от нетерпения. Стрелки часов двигались издевательски медленно.

– Ты чего такой бледный? – спросил Андрей, подсаживаясь с миской. – Перетрудился на ниве социализма?

– Спина убивает, – пробормотал я, изображая мучения. – Пойду лягу раньше.

Андрей пожал плечами и переключился на соседа, обсуждая вчерашние подвиги у бани. Я поднялся, притворно покачнулся и вышел. Дарья Евгеньевна сидела за преподавательским столом, тихо разговаривая с поварихой. Наши взгляды встретились всего на секунду; мне показалось, она нахмурилась, но тут же отвернулась.

В бараке я быстро достал фотоаппарат из-под матраса. Пальцы слегка дрожали. Плёнка была на месте, тридцать шесть кадров – хватит с запасом. Засунув «ФЭД» под куртку, выскользнул через заднюю дверь.

Сумерки накрыли колхоз фиолетовой дымкой. Я двигался по краю участка, держась тени деревьев. Баня стояла впереди, пока ещё тёмная и безжизненная. Обойдя здание, я нашёл нужную щель между брёвнами, откуда был лучший обзор.

Спрятался за старой берёзой, откуда были видны и вход, и выбранная мной точка. Приготовил фотоаппарат, проверил настройки. В бане должно хватить света от керосиновых ламп, лишь бы рука не дрожала.

Ждать пришлось долго. Каждый шорох вызывал приступ паники. Мимо прошли запоздалые колхозники – я вжимался в берёзу и молился, чтобы меня не заметили. Комары кусали, но я не двигался, боясь выдать себя.

Наконец появились шаги – лёгкие, уверенные. Из сумерек выступила Дарья Евгеньевна с узелком белья в руках. Оглянувшись, она вошла в баню. В окне замерцал свет.

Я подкрался к щели, стараясь не наступать на ветки. Приложив глаз к отверстию, на мгновение перестал дышать.

Она стояла спиной и медленно распускала волосы, тёмные пряди упали на плечи. Методично начала раздеваться. Сняла кофту – под ней оказалась белая комбинация. Затем юбка, обнажив стройные ноги в чулках.

Руки дрожали, когда я поднял фотоаппарат. В видоискателе она выглядела почти божественной в своей незащищённости. Щёлкнул затвор – звук показался оглушительным, но она не обернулась.

Комбинация соскользнула вниз, обнажив простое советское бельё, выглядевшее на ней как изысканное кружево. Дарья Евгеньевна потянулась, выгибая спину, и я снова нажал на спуск. Кадр за кадром, фиксируя каждое её движение.

Она на миг замерла, будто колеблясь, но затем решительно потянулась к застёжкам лифчика. Я никогда не видел, чтобы женщина раздевалась с таким медлительным достоинством и вниманием к своему телу. Когда лифчик сдался, грудь показалась не студенческой, а зрелой и мягкой снизу, с чётко очерченными сосками цвета тёмной розы. Я смотрел, не в силах отвести взгляд, понимая, что никогда не смогу забыть увиденное.

Дальше – трусики. Она стянула их медленно, сначала за один бок, потом за другой; ткань тянулась по бёдрам и упала к пяткам. Голая Дарья Евгеньевна стояла передо мной едва ли не ближе, чем когда-либо на кафедре: мускулистые бёдра, ровный живот без модного пресса и мягкая трапеция лобковых волос чуть темнее головы. В этом теле не было ничего от спортивной агитации или молодёжных стандартов. Оно было живым – настоящим памятником женскому роду из советской комедии: «Женщина – друг человека». Я ощутил странную нежность к её изгибам и крохотным несовершенствам.

Она собрала волосы в пучок и повесила полотенце на крючок у двери парилки. Потом шагнула внутрь; я моментально переместился к смежной щели между брёвнами так осторожно, что едва не забыл дышать.

В парной стоял густой влажный полумрак: свет от керосинок превращал всё внутри в игру бликов и теней. Дарья Евгеньевна привычно плеснула воды на камни – шипение раздробило тишину до звона в ушах. Пар моментально закрыл её фигуру мутной дымкой; я увидел только смазанную синусоиду тела – грудь выступает вперёд при вдохе, живот чуть втягивается при выдохе, бёдра сжимаются при каждом напряжении мышцы. Она улеглась на верхнюю скамью как королева-пленница: раскинув руки вдоль стенки, согнув одну ногу в колене. На лице появилось выражение абсолютного покоя и слабости одновременно; глаза были закрыты.

Я вновь навел на цель фотоаппарат и поймал её сквозь видоискатель: силуэт женщины в облаке пара был похож на античную статую из мутного хрусталя или бурого янтаря. Щёлкнул затвором раз – другой – третий раз подряд; ни разу она не открыла глаза.

Она медленно провела пальцами по груди – от ключицы вниз к соску – задержалась там молча, словно проверяя наличие настоящей боли или удовольствия.

Потом другая рука легла ей на живот; Дарья Евгеньевна тяжело вздохнула и запрокинула голову назад. Её лицо стало совсем другим: мягким, девичьим почти. Я вдруг понял: она плачет или вот-вот заплачет.

Мне стало мучительно стыдно.

Она плеснула воду на камни, и облако пара окутало её фигуру. Сквозь белёсую дымку я видел, как она откинулась на полке, закрыв глаза. Одна рука легла на грудь, другая – на живот. Выражение её лица изменилось, стало мягким, почти уязвимым.

Я фотографировал как одержимый, забыв об осторожности. В видоискателе она была прекрасна – не строгая преподавательница, а просто женщина, позволившая себе момент расслабления.

Внезапно хлопнула дверь. Я чуть не выронил фотоаппарат. В баню вошёл Соколов.

Дарья Евгеньевна резко села, прикрываясь руками. Но вместо возмущения на её лице промелькнуло что-то другое – ожидание?

– Виктор, – её голос звучал не гневно, а устало. – Мы же договаривались…

– Знаю, – он подошёл ближе, массивная фигура заполнила маленькое пространство. – Но не могу больше. Целый день хожу, думаю о тебе.

Она опустила руки. Просто сидела, глядя на него снизу вверх. Потом вздохнула:

– Запри дверь.

Он повиновался, вернулся и начал раздеваться. Я стоял, парализованный происходящим. Убежать? Остаться? Фотоаппарат в руках стал свинцовым.

Соколов разделся быстро, по-мужицки просто. Его тело оказалось мощным, загорелым от работы в поле, с седыми волосами на широкой груди. Он подошёл к ней, взял за подбородок, поднимая её лицо.

– Соскучилась?

Дарья Евгеньевна не сразу ответила – сперва она осталась сидеть с едва заметной дрожью на губах, как будто в последний раз воевала сама с собой. Но, стоило ладони Соколова коснуться её плеча, как внутренняя пружина сломалась: она поднялась навстречу ему, тонкими пальцами ухватила за шею и, вытянувшись всем телом, припала к его лицу. Поцелуй был странный – не деликатный и даже не привычно страстный, а какой-то голодный, жёсткий. Их рты встретились с сухим чавканьем, воздух вокруг сразу посерел от испарин и похоти. Соколов грубо провёл рукой по спине Дарьи Евгеньевны, сминая кожу и оставляя на ней красные полосы; она не вздрогнула – наоборот, прильнула ближе.

Я смотрел в щель между брёвен в каком-то помраченном оцепенении, ощущая каждое их движение у себя под рёбрами как болезненный ток. Они обменивались касаниями будто люди, впервые получившие тела после долгой разлуки и теперь растерянно учатся быть вместе. Виктор Михайлович поставил Дарью Евгеньевну на пол, упёрся обеими руками ей в талию и прижал к себе до хруста в костях. Она застонала – но это был не стон боли или протеста, а сразу узнанный мною звук женского облегчения: как будто в эти пять секунд жизни вместилось всё её детство и взрослая тоска о нежности.

Влажный пар оседал на их голые тела каплями; по загорелой коже Соколова они катились вниз, смешиваясь с потом. Он облизал ей шею до ключицы и начал сползать ниже – у него это получилось неловко и поспешно: видно было, что роль любовника давалась председателю тяжелее привычной роли начальника. Но Дарья Евгеньевна подхватила этот ритм – она сгребла за плечи его голову и потянула к своей груди. Соски у неё стали почти бордовыми; я видел это даже сквозь мутную слёзную пелену собственного взгляда.

Они целовались так долго и яростно, что кажется, забыли обо всём на свете: о стенах бани, о возможных свидетелях, о собственной репутации и чьей бы то ни было морали. В какой-то момент он навис над ней всем корпусом; колени Дарьи Евгеньевны упёрлись ему в бока так плотно, что даже я почувствовал это напряжение через расстояние. Она обняла его мокрыми руками за поясницу – нет, даже чуть ниже – и резко притянула к себе.

Смысл происходящего был безошибочно ясен: голый мужчина – голая женщина – тесные объятия в полумраке душного помещения. И всё же в этой сцене не возникало ощущения пошлости; скорее наоборот: я вдруг понял всю невозможную трагедию двух взрослых людей, которые столько лет ходили рядом по коридорам университета или заседали на педсоветах и только сейчас разрешили себе сорваться друг на друга без оглядки.

Они почти рухнули на скамью парилки: сначала сели рядом (он приобнял её за плечи), затем она легла ему на грудь так доверчиво, будто ни разу не была женщиной взрослой и ранимой. Он погладил её по голове со странным отцовским теплом; несколько секунд никто из них не говорил ни слова.

Там было ещё много движений – робких и медленных сначала, потом всё стремительнее. Он поднял её подбородок двумя пальцами и снова впился губами в рот; она задохнулась от интенсивности этого напора. Руки Виктора Михайловича скомкали её ягодицы одним мощным жестом – я услышал даже приглушённый хлопок мяса о мясо сквозь вой ветра между брёвен.

Их дыхание стало громче пара; влажная баня превратилась для них в собственную Вселенную. В какой-то миг Соколов поднял Дарью Евгеньевну двумя руками и посадил её себе на колени лицом к себе же; их тела сплелись неуклюже-красиво. Она пошарила сзади рукой, а затем – села сверху медленно-медленно… Я видел только контуры движения сквозь стеклянную дымку пара – но мне хватило этих очертаний до озноба.

Дарья Евгеньевна прижала лоб к его плечу; он обхватил её под бедра и несколько раз энергично подтолкнул вверх-вниз. Никаких разговоров больше не было: только быстрое животное дыхание да хлюпающий звук двух тел.

Я должен был отвернуться или убежать уже тогда – но внутренний голос заткнулся окончательно.

Вместо этого я поднял фотоаппарат. Щёлкнул затвор, запечатлевая их объятия. Потом ещё. И ещё. Не мог остановиться, хотя внутри всё кричало о неправильности происходящего.

Он нависал сверху. Их тела сплелись, двигаясь в древнем ритме. Пар окутывал их, превращая в мифических существ. Его рычание смешивалось с её стонами, создавая первобытную симфонию.

– Дарья… моя Дарья… – бормотал он, вбиваясь в неё с силой.

Она выгибалась под ним, ногти впивались в его спину. В свете керосинок их тела блестели от пота и влаги. Я фотографировал механически, отстранённо, словно документировал научный эксперимент, а не акт страсти между моей преподавательницей и деревенским начальником.

Темп нарастал. Она обвила его ногами, притягивая ближе. Их движения стали судорожными, отчаянными. Потом она вскрикнула – высоко, пронзительно – и он зарычал, вжимаясь в неё всем телом.

Они замерли, тяжело дыша. Потом он скатился с неё, и они лежали рядом, как выброшенные на берег. Пар начал оседать, открывая их расслабленные тела.

– Нужно возвращаться, – наконец сказала она. – Заметят.

– Пусть, – он повернулся к ней, провёл рукой по её боку. – Может, уже пора перестать скрываться?

– Не говори глупостей, – она села, начала собирать волосы. – У меня работа, репутация. У тебя – семья.

– Которую я давно не люблю.

– Виктор, не начинай. Мы всё обсудили.

Они оделись в тишине, избегая взглядов друг друга. Потом он взял её за руку:

– Завтра?

– Посмотрим, – она высвободилась. – Иди первым. Я подожду.

Он кивнул и вышел. Я прижался к дереву, молясь, чтобы не заметил. Его шаги удалились, и я выдохнул.

Дарья Евгеньевна вышла минут через десять. Постояла на пороге, глядя в темноту, потом решительно направилась к баракам. Я подождал ещё немного и, держась теней, поспешил обратно.

В бараке все уже спали. Я спрятал фотоаппарат, лёг и уставился в темноту. В голове крутились образы: сплетённые тела, страстные стоны, запретная связь. И острое осознание – в моих руках оказалось оружие. Фотографии, способные уничтожить репутации, карьеры, жизни.

Что я буду с ними делать? Пока не знал. Но чувство власти, смешанное с отвращением к себе, пьянило сильнее любого самогона. Я перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку. Завтра будет новый день. Новая работа в поле. Новые взгляды Дарьи Евгеньевны на лекциях.

Но всё изменилось. Я знал её тайну. Видел её такой, какой не видел никто из студентов. И эти знания жгли изнутри, как раскалённый уголь.

За окном снова ухнула сова. Ночь укрывала колхоз своим покровом, пряча грехи и откровения. А я лежал без сна, сжимая в кулаке ключ от чужой тайны, не зная, благословение это или проклятие.