Дверь поддалась неожиданно легко, и я замер на пороге, ключи всё ещё торчали в замке. Воздух в квартире дрожал приглушённым, но отчётливым напряжением, а в прихожей стояла особая тишина, возникающая тогда, когда слова пытаются произносить шёпотом, однако эмоции всё равно прорываются наружу.

Алёна стояла в гостиной спиной ко мне, трубка была так плотно прижата к её уху, что костяшки пальцев побелели. Свободной рукой она делала резкие, почти отчаянные жесты, будто собеседник мог увидеть её через провода. Плечи Алёны были напряжены, спина выгнулась дугой, напоминая позу загнанного в угол зверя.

Я беззвучно шагнул внутрь, оставив ключи в двери, и даже половицы молчали под ногами, будто вступили со мной в заговор. Из гостиной доносился её голос, в котором я не мог разобрать слов, но отчётливо слышал интонацию – умоляющую, почти надломленную, с дрожью, знакомой мне лишь однажды и никогда не забытой.

Сейчас было не время для воспоминаний, потому что происходило нечто важное и опасное, и я чувствовал это каждой клеткой, в каждом её движении, в том, как она переминалась с ноги на ногу, будто стояла на раскалённой земле.

Алёна резко повернулась, птичьим движением головы проверяя, одна ли, но я успел отступить в тень коридора, и моё сердце предательски громко заколотилось в груди. К счастью, она не заметила меня, слишком поглощённая разговором. В свете настольной лампы её лицо казалось бледным и восковым, губы дрожали, беззвучно повторяя слова, которые она боялась произнести вслух.

Во мне вдруг шевельнулось что-то тёмное и глубокое – не ревность, но скорее инстинкт хищника, ощутившего угрозу на своей территории, потому что кто-то причинял боль моей Алёне, заставлял её дрожать и бледнеть. Кулаки непроизвольно сжались, и ногти глубоко впились в ладони.

Однако я заставил себя отступить в спальню, не вмешиваться, пока не пойму, что происходит, поскольку старые инстинкты подсказывали мне, что информация важнее эмоций и нужно сначала узнать врага, прежде чем атаковать.

В спальне на тумбочке стоял параллельный телефон, установку которого пару лет назад предложила Елена на случай срочных звонков, и сейчас он казался мне подарком судьбы или ловушкой, ведь с судьбой никогда нельзя знать наверняка.

Я осторожно приблизился к аппарату, будто он мог укусить. Одна часть меня, всё ещё помнившая о порядочности, нашёптывала, что подслушивать нехорошо и что это нарушение личного пространства, однако другая, древняя и тёмная, уже тянулась к трубке, чувствуя опасность так же ясно, как волк ощущает скрытый под снегом капкан, и эта часть была сильнее.

Трубка легла в ладонь настолько естественно, словно всегда там была, и я поднёс её к уху, стараясь сдерживать дыхание. Щелчок соединения прозвучал оглушительно громко в спальне, но на том конце его не заметили.

Сначала я услышал дыхание Алёны – частое, со свистом, почти на грани паники, а затем мужской голос, грубый, с характерной интонацией уличной власти, которую невозможно было спутать ни с чем, и я сразу понял, кто это был – её отчим.

Я узнал его мгновенно, хотя слышал лишь однажды, когда он лежал на полу и скулил от боли, однако сейчас его голос звучал уверенно, как у хозяина положения, смешанно со злорадством и явным предвкушением.

Слова не сразу сложились в смысл, пока я слышал только его интонации – он говорил медленно, наслаждаясь властью, периодически замолкая не для того, чтобы услышать ответ, а чтобы смаковать её молчание.

Моё дыхание участилось, мышцы напряглись, готовые к прыжку, но атаковать было некого – враг находился далеко, недосягаемо, скрытый за километрами телефонных проводов.

В трубке что-то щёлкнуло, и голос отчима стал отчётливее, теперь я различал каждое слово, от которых кровь стыла в жилах, поскольку он произносил их с наслаждением, словно кот, играющий с пойманной мышью.

Рука, сжимавшая трубку, задрожала не от страха, а от ярости, которую я так долго пытался похоронить глубоко в себе, и теперь она поднималась на поверхность – тёмная и горячая, но я сдерживался, потому что знал, что информация станет моим оружием, и мне понадобятся все силы, чтобы собрать каждое его слово.

Отчим угрожал Алёне – моей Алёне, и я поклялся себе, что он обязательно заплатит за это, пусть не сейчас и не сразу, но сполна и неизбежно.

Я привалился к стене и закрыл глаза, позволяя словам отчима выжигать себя в памяти, чувствуя, как напряжение растёт с каждой секундой, словно натягивается тетива лука, и я понимал, что вот-вот произойдёт что-то страшное, и не ошибся в своём предчувствии.

Голос отчима процарапал тишину, словно ржавый гвоздь по стеклу, произнеся с ледяной уверенностью:

– Слушай сюда, дрянь, через час мы берём магазин на Таганке, тот самый, где директор – толстый армяшка, и ты будешь с нами.

Холодный пот проступил у меня на лбу, и я сильнее вжался в стену, услышав абсолютную уверенность человека, привыкшего отдавать приказы и не терпящего возражений.

– Нет, – произнесла Алёна, и впервые я услышал в её голосе не привычную покорность, а нечто совершенно иное: сквозь страх и боль пробивалось холодное, твёрдое упрямство, будто тонкая веточка жизни, пробивающаяся сквозь лёд, и она говорила медленно, собирая каждое слово словно по осколкам разбитого детства.

В трубке повисла тяжёлая, мёртвая тишина, отчим явно не ожидал такого сопротивления, и я слышал, как громко бьётся моё сердце, отзываясь на каждое её слово.

Я представил, как Алёна стоит под косым светом лампы, впервые в жизни говоря твёрдое «нет», и почувствовал одновременно желание смеяться и плакать от гордости за неё и от страха перед тем, что последует дальше.

Тишина длилась всего несколько секунд, после чего отчим взорвался, и из трубки полился поток грязных оскорблений и угроз, из которых я смог разобрать лишь отдельные слова: «шлюха», «неблагодарная тварь» и страшную фразу – «я тебя создал, я тебя и уничтожу».

Алёна молчала, и только тяжёлое, сбивчивое дыхание выдавало её присутствие на линии – дыхание загнанной лошади. Я представлял её лицо: бледное, с закушенной губой и глазами, полными отчаянной решимости.

Крик отчима оборвался так же внезапно, как и начался. В трубке послышался шорох – он закуривал. Было слышно, как он затягивается и медленно выпускает дым. Повисла пауза, полная невысказанной угрозы.

– Значит, не хочешь помогать семье? – его голос стал тише, оттого ещё страшнее, в нём проступали нотки ложной заботы, от которых тошнило. – После всего, что я для тебя сделал? Крышу над головой дал, когда мамаша твоя сдохла. Кормил, поил. А ты что? Сбежала к первому встречному.

– Вы меня били, – прошептала Алёна, и в голосе прорвалась боль старых воспоминаний. – Заставляли воровать, угрожали.

– Воспитывал! – рявкнул отчим. – А ты, неблагодарная сука, сбежала к этому своему… Леониду, да? Думаешь, я не знаю, не слежу?

Услышав своё имя, я вздрогнул, и пальцы сжали трубку так, что пластик едва не треснул. Всё это время мы жили с иллюзией безопасности, но он всё знал и внимательно следил за нами.

– Не смейте его трогать, – в голосе Алёны появилась знакомая мне сталь, та, что я видел в её глазах утром после той ночи. – Он здесь ни при чём.

Отчим расхохотался неприятным, скрипучим смехом, похожим на скрежет двери в заброшенном доме.

– Ни при чём? Да он при всём, дура! Думаешь, я не понимаю, что он с тобой делает? Небось уже обрюхатил? Использует тебя, как последнюю шлюху, а ты и рада стараться!

– Заткнись! – закричала Алёна так, что у меня заложило уши. – Вы ничего не знаете! Ничего!

Но он продолжал, смакуя каждое слово:

– Знаю я таких спасителей. Сначала конфеткой заманит, а потом… Небось уже и бьёт тебя, да? Или похуже творит, а ты терпишь, потому что деваться-то некуда.

Его ирония жгла, словно кислота. Он не знал, насколько близко подошёл к правде, а может и знал? Совпадение казалось слишком жестоким.

Алёна тяжело дышала, и я чувствовал, как она собирает последние силы для отказа.

– Я всё равно не буду участвовать в ограблении, – твёрдо произнесла она. – Делайте что хотите, но без меня.

Пауза на этот раз затянулась мучительно долго, словно липкая смола. Когда отчим вновь заговорил, его голос стал холодным и резким, будто лезвие ножа:

– А если я скажу, что твой Леонид уже в прицеле? Мне только пальцем щёлкнуть – и его не станет.

Мир замер, и даже моё сердце будто пропустило удар. В трубке наступила тишина, прерываемая лишь дыханием двух человек, связанных проводами и угрозой.

– Брешешь, – голос Алёны дрогнул, выдавая страх.

– Думаешь? – отчим хмыкнул. – Хочешь проверить? Могу прямо сейчас дать команду. У меня есть люди, сделают всё чисто. Несчастный случай: упал с лестницы, под машину попал. В Москве всякое бывает.

Я медленно сполз по стене на пол, и ярость, которую долго сдерживал, теперь кипела во мне, требуя выхода. Руки дрожали от желания действовать, найти его, уничтожить, стереть с лица земли. Но я был бессилен и мог только слушать, как он загоняет её в угол.

– Пожалуйста, – прошептала Алёна, и в одном этом слове была вся боль мира. – Не трогайте его. Я… я сделаю, что вы хотите. Только не трогайте Леонида.

– Вот и умница, – голос отчима стал притворно тёплым и отеческим. – Я знал, что ты одумаешься. В конце концов, семья есть семья.

От его слов тошнило, но Алёна промолчала, проглотив оскорбление ради меня. Чтобы защитить меня, она снова была готова стать преступницей.

Что-то болезненно оборвалось внутри. Вина, ярость и страх смешались в тяжёлый ком, перехвативший дыхание. Я прикусил костяшки пальцев, чтобы не закричать, а вкус собственной крови отрезвил меня и заставил думать.

Нужен был план, и срочно. Но какой? Как защитить её от прошлого, которое не отпускало, как спасти от человека, использующего меня против неё?

Разговор продолжался, но я уже не вслушивался, понимая главное: она согласилась и готовилась шагнуть в ад, чтобы защитить меня, и я не мог этого допустить.

Голос отчима снова изменился, стал тише и холоднее – змея, готовая к броску:

– Теперь слушай внимательно. У тебя ровно час, чтобы добраться до магазина на углу Таганской и Марксистской. Знаешь который?

– Да, – едва слышно выдохнула Алёна.

– Умница. Придёшь к чёрному входу, там тебя встретит Витёк – помнишь его, рыжего, с татуировкой на шее?

Я вспомнил этот магазин – ничем не примечательный, с улыбчивым армянином-директором, мимо которого я проходил сотни раз.

– Твоя задача простая, – продолжал отчим механически. – Стоишь на шухере, следишь за ментами. Увидишь – свистишь. Витёк научит. Даже дура справится.

Он говорил без эмоций, отдавая приказы так же, как читают список покупок. Именно эта холодная обыденность пугала больше всего: для него это была просто рутина.

– А потом? – спросила Алёна тусклым голосом, словно в трансе.

– Потом заходите внутрь. Пять минут дела. Армяшка держит выручку в сейфе под прилавком, Витёк знает, как его открыть. Ты просто делаешь, что говорят. И всё.

– И всё, – повторила Алёна, словно эхо.

– Никто не пострадает, если будешь послушной девочкой. Армяшка ещё денег заработает, они умеют. Все довольны.

Уголовная логика – чужие деньги и чужая боль ничего не значат. Я знал таких людей в прошлой жизни: спокойно резали и убивали, а потом шли домой, целовали детей на ночь.

– Я… я не умею свистеть, – сказала Алёна с жалкой надеждой, будто это могло отменить неизбежное.

Отчим рассмеялся тихо и гадко, словно Алёна сказала что-то невероятно смешное.

– Не умеешь свистеть? Вот беда! Ничего, научишься. Не выйдет – крикнешь, главное, чтобы услышали.

Повисла пауза, и я различил, как Алёна старается сдержать всхлип, однако отчим тоже услышал.

– Только не вздумай там реветь, – голос стал жёстче. – Начнёшь сопли распускать – привлечёшь внимание, а нам лишние глаза ни к чему. Поняла?

– Поняла, – ответила Алёна механически.

– И главное запомни, – его голос снова опустился до шёпота, – попробуешь что-нибудь выкинуть, сбежать или ментам настучать – твой Леонид труп. Я не шучу, на него человек есть, профессионал. Сделает всё чисто, без следов, и полиция спишет на несчастный случай или самоубийство. Концов не найдут.

Сердце моё колотилось так громко, что казалось, они услышат по ту сторону. Ярость душила, требовала действий, но я стоял неподвижно, впитывая каждое слово и интонацию. Сейчас информация была моим единственным оружием.

– Я всё поняла, – прошептала Алёна. – Не трогайте его, я сделаю всё, как вы сказали.

– Вот и договорились, – отчим произнёс почти весело. – Час пошёл, не опаздывай, иначе… сама понимаешь.

Снова пауза, тяжёлая, будто надгробная плита, а затем последние слова, сказанные с садистским удовольствием:

– Или ты там будешь, или считай Леонида уже нет. Выбор за тобой, доченька.

Связь прервалась коротким щелчком, уступив место помехам, а затем гудкам. Я всё ещё держал трубку, не в силах пошевелиться.

Доченька. Он назвал её так, вложив в это слово столько яда, что хватило бы отравить целый город, и Алёна это проглотила ради меня.

Медленно я положил трубку, чувствуя, как руки дрожат от чистой, концентрированной ярости, той самой, которую долго держал взаперти.

Из гостиной не доносилось ни звука, но я знал, что Алёна стоит там, осознавая, на что только что согласилась. Вероятно, представляла, как снова становится преступницей, предавая себя и падая в яму, из которой я её вытащил, и всё это – ради меня, человека, который сам поступил с ней далеко не лучшим образом. Парадокс или жестокая насмешка судьбы – жертва пытается спасти своего палача.

Но я не дам этому случиться и не позволю ей пройти через это снова. У нас есть час, шестьдесят минут, чтобы придумать план и спасти её от неё самой.

Я поднялся и отряхнул невидимую пыль с колен. В зеркале на стене отразилось моё лицо, спокойное и почти безмятежное, однако глаза выдавали правду – в них оживали старые демоны, которых я считал давно похороненными.

У нас есть час, и я использую каждую минуту.

Беззвучно положив трубку на рычаг, я невольно вспомнил, как отрабатывал это движение тысячи раз в прошлой жизни, когда любой неосторожный звук мог стоить свободы или жизни. Пластик мягко коснулся пластика, без предательского щелчка.

Я замер, прислушиваясь. В гостиной стояла тишина, особая, какая бывает после катастрофы, когда все слова уже сказаны и остаётся лишь пустота.

Через несколько секунд я услышал её шаги – медленные, неуверенные, словно Алёна заново училась ходить. Она направлялась ко мне в коридор.

Я шагнул назад, слившись с тенью за шкафом, и тело само вспомнило, как замедлить дыхание и сердцебиение до едва различимого ритма.

Алёна появилась в дверном проёме, двигалась, будто во сне, механически и без осознания. Остановилась посреди коридора и подняла руки, долго и внимательно глядя на них, словно впервые видела.

Из её груди вдруг вырвался тихий, сдавленный всхлип, плечи задрожали, и, хотя она прикрыла рот ладонью, звук прорвался наружу глухим, животным стоном причинённой боли.

Ноги её подкосились, и Алёна, прислонившись к стене, медленно стала сползать вниз, однако на полпути остановилась, вцепившись в обои, борясь за то, чтобы устоять. Эта борьба отчётливо читалась в каждом движении её тела, которое хотело сдаться и упасть, но воля заставляла оставаться стоя.

Закрыв лицо руками, она погрузилась в свой личный ад. Я видел напряжение её спины, дрожь коленей, как сжимались и разжимались кулаки. Внутри неё что-то ломалось или, наоборот, выковывалось – грань была тонка, как лезвие.

Минуты текли медленно, пока она стояла, закрыв лицо. Тело её то содрогалось от невидимых ударов, то полностью замирало, напоминая мёртвое.

Но вот в ней что-то изменилось: плечи расправились, спина выпрямилась, руки медленно опустились, открывая лицо, мокрое от слёз, но уже без отчаяния, наполненное жёсткой решимостью.

– Ради него, – едва слышно прошептала Алёна, обращаясь скорее к себе, произнося эти слова, как клятву, обещание и приговор одновременно.

Она выпрямилась, глубоко вдохнула и выдохнула, собирая себя заново по кусочкам, как разбитую вазу, и я, затаив дыхание, видел её трансформацию из сломленной девушки в воина, из жертвы в защитницу.

От этого знания сердце болезненно сжималось, ибо она собиралась пойти на преступление, чтобы спасти человека, причинившего ей столько боли. Но сейчас важно было другое – у нас оставалось пятьдесят пять минут, и я знал, что нужно делать.

Стараясь двигаться беззвучно, я вышел из тени, старые навыки проснулись сами собой – ступать на носки, правильно распределять вес, тихо дышать. Алёна стояла спиной ко мне, собирая волосы в тугой узел, готовясь к выходу и преступлению, на которое согласилась ради меня.

Прошёл мимо неё, словно призрак в собственном доме; она не обернулась, слишком глубоко погружённая в себя. В прихожей наскоро накинул куртку и влез в ботинки, не завязывая шнурков, – каждая секунда теперь была на счету.

Дверь приоткрыл медленно, бесшумно выскользнул наружу и аккуратно притворил за собой, а затем сорвался на бег.

Лестницу пролетел в три прыжка, и подъезд буквально выплюнул меня на улицу, где весенний воздух ударил в лицо сырым холодом. Осталось пятьдесят три минуты. До милиции пять кварталов – должен успеть.

Ноги сами несли меня мимо знакомых дворов, сквозь арки, срезая углы. Москва мелькала размытыми пятнами серых домов, случайных прохожих и луж, отражавших небо. В голове стучала одна мысль – успеть, предупредить, остановить.

Отделение встретило запахом казённой краски и махорки. За стеклянной перегородкой сидел усатый сержант с сонным лицом, лениво перелистывающий газету. Подняв глаза, он с раздражением посмотрел на меня, когда я влетел внутрь, задыхаясь от быстрого бега.

– Товарищ сержант, – выпалил я, хватая ртом воздух, – через сорок минут будет ограбление магазина на углу Таганской и Марксистской. Я точно знаю.

Сержант медленно отложил газету и посмотрел на меня с явным сомнением и скукой человека, оторванного от важного занятия – чтения статей о сельском хозяйстве.

– Откуда знаешь? – спросил он без особого интереса.

– Я… я случайно услышал. Они планируют налёт, там будет несколько человек. Срочно пошлите наряд!

Сержант откинулся на спинку стула, с ленцой достал папиросу, прикурил и выдохнул дым в потолок.

– Случайно услышал, говоришь? Где? Когда? От кого именно?

Вопросы посыпались монотонно, как из автомата, и я понял, что он мне не верит совершенно. Для него я был лишь очередным городским сумасшедшим.

– Это неважно! – сорвался я на крик. – Главное, что через тридцать восемь минут будет ограбление, и кто-то может пострадать!

– Не повышайте голос, гражданин, – сержант нахмурился. – Давайте по порядку. Ваши документы.

Документы – конечно же, бюрократия превыше всего. Пока составят протокол, пока проверят, магазин уже успеют обчистить.

Я достал паспорт трясущимися руками. Сержант принял его и принялся медленно и тщательно перелистывать, будто искал там разгадку вселенских тайн.

– Иванов Леонид Андреевич, – вслух прочитал он. – Студент, значит? Что-то я вас не припомню. Не приходили уже раньше с такими… сообщениями?

Он явно издевался, не скрывая скепсиса. А время стремительно уходило – осталось тридцать пять минут.

– Товарищ сержант, – я наклонился ближе к окошку, – пошлите наряд проверить. Если ошибаюсь – делайте со мной что хотите, но если нет…

– А если нет – то что? – сержант прищурился. – Может, вы сообщник, который пытается отвлечь внимание милиции?

Стандартная логика милиционеров – легче заподозрить того, кто пришёл с предупреждением, чем действовать по его словам.

– Я не сообщник! – мои руки невольно сжались в кулаки. – Я хочу предотвратить преступление!

– Или, наоборот, организовать его, – сержант выпустил дым мне в лицо. – Знаем таких, приходят, кричат про ограбления, а сами воры.

Это было бесполезно. Я видел в его глазах непробиваемую стену равнодушия и подозрительности. Для него я был не гражданином, желающим помочь, а потенциальным преступником или психом, что почти одно и то же.

– Знаете что, – сержант вернул паспорт, – идите домой и выспитесь. А если что случится, мы сами разберёмся – без паникёров.

Он снова взял газету, и разговор был окончен. Я стоял, ощущая, как ярость поднимается во мне волной, но понимал, что любые мои действия лишь усугубят ситуацию.

Развернувшись, я вышел из отделения. За спиной сержант что-то буркнул – наверное, о студентах, которым делать нечего, – и дверь захлопнулась, окончательно отрезая надежду на помощь милиции.

Тридцать две минуты. Я стоял на крыльце, судорожно соображая, что делать дальше. Милиция отказалась, а если предупредить магазин напрямую – меня тоже примут за сумасшедшего или за наводчика.

Я почти побежал обратно, и мысли лихорадочно метались в голове, пытаясь найти хоть какой-то выход. Выход всегда должен быть…

– Лёня! Эй, Лёня!

Я резко обернулся и увидел возле пивного ларька компанию из четверых парней с бутылками в руках. Мне махал Андрей, рядом с ним стояли его приятели: Толян с химфака, долговязый Серёга и молчаливый Костя.

В другое время я прошёл бы мимо, но сейчас это были мой шанс, возможно, единственный.

Я быстро подошёл, и Андрей протянул мне бутылку:

– Присоединяйся, брат, пятницу отмечаем!

– Слушай, – я осторожно отодвинул бутылку, – мне нужна ваша помощь. Срочно. Всех вас.

Улыбка медленно сползла с его лица. Он слишком хорошо меня знал, чтобы понять: дело серьёзное.

– Что случилось?

Я огляделся – вокруг никого, кто мог бы нас услышать, – и понизил голос:

– Через двадцать пять минут на Таганской ограбят магазин. Я знаю точно.

Парни переглянулись, и в их взглядах смешались недоверие, любопытство и хмельной азарт.

– Откуда знаешь? – спросил Толян.

– Неважно, важно другое: там будет Алёна, её заставляют участвовать. Если откажется, убьют человека – меня.

Произнеся это, я понял, насколько дико звучат мои слова, но отступать было поздно.

Андрей нахмурился:

– Та самая Алёна, которая у тебя живёт?

Я кивнул. Андрей присвистнул и медленно покачал головой.

– Поможем? – спросил он. Троица кивнула и, аккуратно припрятав бутылки, помчались за мной.

Мы едва успели вовремя. Не останавливаясь, я бросился вперёд, целясь в ближайшего противника, и кулак резко хлестнул его по челюсти. Он не ожидал и пошатнулся. В это же мгновение Андрей сбил с ног второго, завязалась драка.

Толян с Серёгой набросились на Витька: тот отмахивался ломом и матерился. Костя метнул ящик, попав в плечо грабителю, и лом со звоном покатился по полу.

Мой противник быстро пришёл в себя и ответил ударом, но кулак пролетел мимо моего уха. Я пригнулся и коротко ударил в корпус, попав в рёбра. Он охнул, согнулся, и я добавил коленом в живот, отправив его на пол.

Но победа была преждевременной. Витёк вырвался из схватки, выхватил из кармана нож – длинный, узкий, похожий на финку, и прорычал:

– Суки!

В следующую секунду что-то горячее полоснуло меня по боку. Я не сразу понял, что произошло – вокруг метались люди, звучали крики, мелькали кулаки, запах крови и металла кружил голову. Только когда тело странно обмякло, пришло осознание – ранение оказалось глубоким, кровь мгновенно пропитала футболку, став липкой и мерзкой.

Я упал на колени. В проходе передо мной, чуть в тени, стоял Алёнин отчим. Его лицо было таким, какое невозможно запомнить в толпе: серая кожа, тонкие губы, глаза цвета мутной лужи. Он смотрел без злорадства, с равнодушием мясника на скотобойне, а нож держал так, словно это привычный рабочий инструмент.

Я попытался встать, но ноги не слушались, и пальцы лишь бессильно скользнули по полу, оставляя кровавый след. Всё стало зыбким и нереальным: грабители метались между стеллажами, как тараканы под внезапным светом, друзья кричали отчаянными голосами, деньги разлетались по воздуху.

«Вот так всё и заканчивается», – отстранённо подумал я.

Возле уха раздался звон разбитого стекла. Я поднял взгляд: потолок раскачивался, словно палуба корабля в шторм. Андрей боролся с бритым амбалом, Серёга тащил кого-то за воротник, Толян зачем-то пытался зажать мою рану ладонью, будто его слабые пальцы могли остановить кровь.

Кровь билась в висках всё медленнее. На секунду зрение померкло, словно кто-то уменьшил яркость на экране. Я видел, как Витёк, брызгая слюной, выкрикивает что-то нечленораздельное и с перекошенным лицом бросается к двери. Но он далеко не ушёл – стекло входной двери внезапно дрогнуло, пропуская внутрь людей в серых шинелях. Первым я узнал того самого сержанта из отделения.

Он не стал оценивать ситуацию, сразу набросившись на ближайшего грабителя. Всё смешалось за секунду – бритые головы, милицейские фуражки, кровь на полу, звон наручников, выкрики «всем лежать!», женский визг за стеллажами.

Я смотрел, как сержант ловко валил Витька на пол: тот сопротивлялся, но дубинка ударила его под колено, и он рухнул. Бутылки разбивались под ногами милиционеров, кто-то из бандитов завыл от боли, кто-то сразу сдался. Мои друзья укрылись за прилавком, только Костя стоял рядом, держал меня за плечо, стараясь не дать завалиться набок.

Отчим Алёны прижался к стене и на миг замер, словно волк, почуявший капкан. Оглянувшись на распахнутую дверь, он быстро направился к выходу, почти бесшумно ступая по мокрому полу – торопливо, но без паники, как человек, покидающий чужой праздник.

Но едва он пересёк порог, навстречу вынырнул милиционер с каменным, зверским лицом и резко ударил отчима сапогом прямо в грудь. Тот согнулся, всхлипнул и тяжело рухнул вперёд, навсегда утратив желание сбежать.

Милиционер ловко заломил ему руки, повалив лицом на треснувшую плитку. К нему тут же подскочили двое молодых, и втроём они быстро скрутили отчима. Под ним растеклось пятно крови и чего-то ещё – может, слюны или страха.

Кто-то крикнул «чисто!», кто-то ударил дубинкой по мешку, проверяя, нет ли ещё угрозы.

Я наблюдал за всем словно со стороны, будто смотрел плохое кино на старом телевизоре. Звуки удалялись, изображение расплывалось. Сержант что-то спрашивал у меня, но я не мог разобрать слов, лишь понял по его жестам – нас вытащили.

Последним, что я увидел перед тем, как закрыть глаза, была вспышка с улицы, от стоящих там «Жигулей». Наверное, участковый фотографировал место происшествия для протокола.

Я позволил себе отключиться.