Телевизор гудел, словно старый холодильник, грозящий взорваться от переизбытка информации. В полутёмной гостиной Аркадий и Полина завороженно смотрели трансляцию с центральной площади Первопрестольска, где, казалось, собралась добрая половина страны.

Экран переливался картинками массовых гуляний с яркими плакатами и флажками, на которых вычурным почерком было написано: «Да здравствует Женоустрой!», «Мужчинам пора отдохнуть!», «Решения – это женское дело!». Особенно выделялся огромный баннер с почти материнской нежностью: «Мужчина, отдохни, мы всё сделаем сами».

Аркадий молча откинулся на спинку дивана, чувствуя абсурд происходящего, будто перед ним пародийный фильм, автор которого явно перестарался с фантазией.

Полина крепко сжимала ладонь Аркадия, словно боялась, что он внезапно вскочит спасать положение прямо через экран.

Оператор приблизил камеру к трибуне, где на фоне огромного герба СФСР с розовыми и лиловыми лентами стояла Ксения в костюме, напоминающем смесь военной формы и домашнего халата. Выглядела она одновременно комично и величественно, словно героиня сатирической пьесы, случайно оказавшаяся в серьёзной роли.

– Дорогие гражданки и уважаемые граждане, хотя последних мы сегодня приветствуем скорее из вежливости, – начала Ксения с лёгкой иронией, – мы собрались здесь, чтобы наконец покончить с мужским произволом, доведшим страну до ручки, до скалки и крайней степени раздражения. Сегодня великий день! В СФСР официально вступает в силу закон, подобного которому не знала ни одна цивилизация! Мы торжественно объявляем о введении «Женоустроя»!

Площадь взорвалась аплодисментами и криками; в воздух полетели цветы, шапочки и сумочки – словно их владелицы решили избавиться не только от мужского гнёта, но и от лишних аксессуаров.

Аркадий покосился на Полину, прикрывавшую рот ладонью, пытаясь сдержать неуместный смех.

– Женоустрой… – протянул он, словно пробуя слово на вкус. – Что за абсурд? Неужели они это серьёзно?

Полина кивнула и, едва сдерживая смех, ответила с дрожью в голосе:

– Похоже, они настроены решительно. Интересно, теперь тебя будут отпускать на улицу только в сопровождении женщин?

Аркадий усмехнулся, но взгляд его оставался задумчивым и тревожным, будто он пытался представить, во что превратится мир после таких заявлений.

Тем временем Ксения снова заговорила, размахивая бумагой – очевидно, текстом нового закона, предназначенного стать для мужчин семейной Библией.

– Согласно нашему прогрессивному законодательству, – её голос звучал звонко и наставительно, – женщины получают абсолютную власть как в семьях, так и на всех уровнях государственного управления. Мужчины теперь лишены права самостоятельно принимать любые решения.

Ксения выразительно замолчала, позволяя словам проникнуть в сознание публики. Камера прошлась по восторженным лицам женщин, радостно вздымавших руки, и по лицам мужчин, выражавших недоумение и растерянность, будто впервые узнавших, что у них вообще когда—то были права.

На экране сменялись кадры, специально подчёркивающие абсурдность происходящего: женщины с плакатами «Мужчина – тоже человек!» и девушки, серьёзно раздающие мужчинам листовки—инструкции о том, как правильно проводить время под руководством жён. Мужчины неуклюже брали листовки и растерянно оглядывались, словно ища помощи у тех же женщин, которые только что выдали им рекомендации.

– Смотри, Аркаша, теперь даже за носками пойдёшь с письменным разрешением, – тихо рассмеялась Полина, слегка сжимая его руку, будто проверяя, не сорвётся ли он в гущу событий прямо сейчас.

– Да уж, – Аркадий вздохнул и чуть наклонился к экрану, – скоро появятся специальные женские комитеты по выдаче мужчинам разрешений на сон, еду и походы на рыбалку.

Полина рассмеялась и покачала головой:

– В этом что—то есть. Наконец—то мужчины почувствуют, как это приятно – когда всё решено за тебя.

Аркадий иронично посмотрел на неё:

– А я—то всю жизнь ломал голову, как избавиться от тяжести принятия решений.

Камера снова взяла крупно Ксению, лицо которой выражало торжественную уверенность, приправленную лёгкой самоиронией, словно и она едва сдерживала смех, читая строки нового закона:

– С этого дня все решения, касающиеся финансов, недвижимости, воспитания детей и любой другой стороны жизни, переходят исключительно к женщинам. Мужчинам предписано соглашаться, подчиняться и выполнять поручения жён, матерей и даже дочерей без права обсуждать мудрость этих указаний.

Аркадий покачал головой, не веря услышанному:

– Прекрасно. Значит, теперь ты официально моя начальница.

– А ты сомневался? – Полина подняла брови и улыбнулась, её глаза сверкнули насмешливой искрой. – Готовься, дорогой: с завтрашнего дня я решаю, где и как мы живём, куда поедем в отпуск и какую книгу тебе читать перед сном.

Аркадий усмехнулся и снова посмотрел на экран, где торжествовала новая женская реальность, позволившая мужчинам расслабиться и больше не притворяться умнее, чем они есть.

Площадь продолжала ликовать, а телевизор, казалось, не справлялся с масштабом происходящего абсурда, где старые жертвы вдруг становились новыми хозяевами, а хозяева – безвольными исполнителями чужой воли.

Ксения, подняв руку в победном жесте, громко объявила:

– Сегодня начинается новая счастливая эра матриархата!

Толпа встретила её слова восторженным криком, будто объявили победу одновременно в чемпионатах мира по футболу, хоккею и фигурному катанию. Площадь вновь запестрела лентами и флагами, в воздух взлетели не только шляпы и платки, но и сумки, зонтики, даже чьи—то туфли. Камера кружилась над происходящим, подчёркивая безграничную женскую радость и неловкое удивление мужчин, застывших, как декорации к чужому празднику.

Аркадий ощутил, как в груди нарастает тревога. Он взглянул на Полину: в её глазах читалась смесь иронии, удивления и сдержанного беспокойства. Гостиная, казалось, сузилась до дивана и телевизора, ставшего источником бесконечного сюрреалистического шоу.

– Посмотри на них, – заговорил Аркадий, нервно перебирая пульт, точно опасаясь, что устройство может взбунтоваться против нового порядка. – Радуются, будто только что сбросили оковы многолетнего рабства. Но разве не ясно, что это просто новая клетка, только розовая и со стразами?

Полина задумчиво кивнула, закусив губу, тщательно подбирая слова для ответа:

– Но им это нравится, Аркаша, – сказала она, легонько пожимая плечами. – Им кажется, что пришло освобождение от прежних бед. Никто сейчас не думает, что роли палача и жертвы просто поменялись местами, а не исчезли.

Аркадий печально улыбнулся и указал на экран, где женщины начали водить хороводы вокруг слегка ошеломлённых мужчин, словно те были памятниками давно ушедшей эпохи.

– Смотри внимательно, Поля. Они даже не сопротивляются. Вот что удивительно. Принять новую диктатуру под другим лозунгом и в других декорациях оказалось легче лёгкого. Никто даже не спросил: «Может, снова подвох?» Все опять поверили и приняли новую истину. Абсурд!

Полина хмыкнула и, откинувшись на диван, устремила взгляд в потолок, будто он мог объяснить вселенскую загадку.

– Может, людям действительно комфортнее, когда за них решают, – проговорила она, стараясь выглядеть серьёзной, хотя голос её дрожал от ироничной безысходности. – Так проще: не нужно выбирать, ошибаться и отвечать за свои ошибки. Удобно, когда всё расписано заранее, а проблемы решаются приказом сверху, даже если приказывает супруга.

Аркадий нервно потёр переносицу, пытаясь стереть с себя невидимый налёт абсурда.

– Да, удобно, конечно. Особенно теперь, когда я должен спрашивать у тебя разрешения на поход за хлебом или выбор галстука. Представляешь, сколько бюрократии нам предстоит? Утренний кофе будет подаваться после письменного согласования?

Полина рассмеялась громче, представив невероятный сценарий, где кофе превращается в предмет долгих переговоров.

– Твоя жизнь станет сплошной анкетой и записками—разрешениями. Но я обещаю быть снисходительной и выдавать тебе пропуска на воскресные прогулки в парк.

Оба засмеялись, чувствуя, как абсурд ситуации медленно поглощает их, заставляя забыть о серьёзности происходящего.

Тем временем на экране женщины торжественно передавали друг другу микрофон, словно магический жезл, дарующий власть и вселенскую мудрость. Мужчины, растерянные и ошеломлённые, стояли молча, будто им только что объяснили, что их мнение отныне не существует, а любые возражения – лишний шум.

Аркадий с усмешкой указал на экран, где одна из женщин уже организовывала конкурс идей по управлению мужским поведением. Она энергично размахивала блокнотом, зачитывая предложения: «обязательная еженедельная аттестация мужчин по курсу семейного поведения», «контроль жён за выбором одежды мужей» и даже «тренинги по развитию мужского терпения».

– Вот видишь, – ухмыльнулся Аркадий, пожимая плечами, – уже начали организовывать курсы послушания. Скоро нас поставят в угол и заставят писать сто раз: «Обещаю вовремя убирать носки».

Полина рассмеялась и кивнула:

– Точно! Представляю тебя в школьной форме с портфелем, идущим на занятия по послушанию. Будешь приносить домой дневник, а я стану ставить тебе звёздочки за хорошее поведение.

Аркадий тоже не выдержал и рассмеялся, осознавая, что абсурд достиг апогея. Он снова посмотрел на экран, где продолжался праздник новой реальности, в которой безумие стало нормой, а логика – лишней.

– Знаешь, Поля, – сказал он, улыбаясь с горечью, – самое страшное не в том, что это происходит, а в том, как легко люди снова принимают диктатуру, не замечая подвоха. Сегодня они аплодируют, а завтра опять будут искать виноватых, когда всё пойдёт не так.

Полина серьёзно кивнула и слегка сжала его руку:

– Боюсь, так и есть. Но сейчас уже ничего не изменить. Видимо, людям нужно наиграться в абсурд, чтобы потом удивляться, как докатились до такого.

Аркадий молча вздохнул и поднял пульт, направляя его на телевизор. Экран погас, оборвав бесконечный поток безумных новостей, способных навсегда поселиться в голове.

В гостиной повисла почти облегчённая тишина, однако тревога, засевшая глубоко внутри, не исчезла, заставляя задуматься, сколько ещё кругов абсурда предстоит пройти обществу, прежде чем оно найдёт равновесие.

Экран погас, и реальность вокруг, вдохновлённая увиденным, стала торопливо и с абсурдной комичностью подражать телевизионной картинке. Перемены проникали в страну так стремительно, словно огромная метла за ночь вымела старый порядок, заменив его новым – таким же нелепым, но куда более ярким и эмоциональным.

С первого же утра после объявления «Женоустроя» руководящие кресла государственных учреждений начали дружно занимать женщины. Министерства, департаменты, ведомства и даже местные администрации переживали спешную, почти театральную смену руководства. Мужчины, ещё вчера важно подписывавшие бумаги, теперь молча и растерянно собирали личные вещи, уступая кабинеты новым начальницам.

Офисы превратились в арены трагикомедий, где бывшие начальники, с тихой грустью и недоумением, забирали семейные фотографии, старые календари и любимые ручки, которыми вершили судьбы подчинённых. Секретарши провожали их сочувственными взглядами и с ироничной доброжелательностью шептали вслед: «Не переживайте, теперь вам не придётся принимать серьёзных решений».

На следующий день Аркадий отправился прогуляться по улицам Первопрестольска, чтобы лично оценить масштабы происходящего. Город напоминал театральную декорацию спектакля абсурда. Повсюду царила бодрая, почти праздничная атмосфера – будто все освободились от тяжёлого груза ответственности.

Магазины и офисы украшали плакаты с жизнеутверждающими лозунгами: «Настоящий мужчина слушает и выполняет!», «Женский совет – лучший совет!», «Сила мужчины – в покорности!». Манекены в витринах переодели в рубашки с надписями: «Виноват заранее», «Я послушный, спрашивайте жену», «Не говорю без разрешения». Мужчины, одетые в такие майки, смущённо улыбаясь, привыкали к новой реальности.

Остановившись у кофейни, Аркадий заметил бывшего управляющего крупного банка, который теперь неловко обслуживал столики, аккуратно расставляя чашечки и робко спрашивая у посетительниц: «Вам достаточно горячо, мадам?». Получив одобрительный кивок, он улыбался так, будто сдал сложный экзамен.

– Вот оно, новое счастье, – усмехнулся Аркадий, взглянув на Полину, шагавшую рядом и с любопытством наблюдавшую за происходящим.

– Теперь представь, какие интересные совещания будут проходить в министерствах, – рассмеялась Полина. – Дамы обсуждают важные государственные вопросы, а мужчины стоят в уголке и записывают поручения.

– И получают замечания в дневники, – мрачно пошутил Аркадий, стараясь скрыть тревогу. – Скоро, наверное, появится дисциплинарная карточка, где будут отмечать послушание дома и на работе.

Слова его оказались пророческими. Не прошло и пары дней, как по всей стране были учреждены особые «комитеты нравственности». Эти структуры, состоящие из серьёзных и неподкупных женщин, получили задачу контролировать поведение мужчин на работе, дома и в общественных местах.

Председательницей центрального комитета стала женщина настолько сурового вида, что даже закоренелые бунтари спешили замолчать, встретившись с её взглядом поверх очков. Комитеты немедленно приступили к работе с невероятной энергией и энтузиазмом. Теперь мужчины жили под постоянным наблюдением проверяющих дам, которые внезапно появлялись в офисах, кафе, на улицах и в парках, тщательно фиксируя мельчайшие нарушения в блокноты.

На улицах города можно было часто наблюдать, как солидные мужчины в дорогих костюмах смиренно оправдывались перед дамами в одинаковых фиолетовых платках. Они объясняли, почему заговорили первыми без разрешения жены, почему долго смотрели на витрину с электроникой или забыли улыбнуться женщине—кондуктору.

– Представляешь, Аркаша, – хихикнула Полина, проходя мимо очередной проверки, – теперь даже твоё настроение должно будет согласовываться с комитетом нравственности. Сегодня грустный – замечание. Завтра задумчивый – второе.

– А за третье отправят на перевоспитание, – кисло пошутил Аркадий, покачивая головой. – Буду ежедневно писать сочинения: «Как я люблю и уважаю свою жену» и «Почему женщины всегда правы».

Полина остановилась и рассмеялась громче, прикрывая рот ладонью, словно боясь открыто радоваться абсурду.

– Ой, Аркаша, не говори так громко, ещё услышат и воплотят, – нарочито серьёзно произнесла она. – У них сейчас фантазия работает с небывалой силой, каждая новая идея кажется лучше предыдущей.

Аркадий тяжело вздохнул, осознавая, как комедия стремительно перетекает в трагикомедию, размывая грань между смешным и страшным.

Вечером стало известно, что мужчины окончательно лишились права занимать руководящие посты выше среднего звена. Телевидение и радио уверенными женскими голосами с комичным пафосом объясняли, что решение принято из заботы о мужчинах, которые слишком долго мучились под грузом ответственности.

В конце дня Аркадий и Полина молча пили чай на кухне, избегая разговоров о новом мире. Но абсурд, как навязчивая реклама, постоянно стучался в их мысли, напоминая, что он теперь и есть реальность.

За окном послышался негромкий стук каблуков активисток комитета нравственности, и Аркадий, задумчиво глядя в окно, тихо произнёс:

– Интересно, Поля, долго ли продлится этот бред? Или он теперь навсегда?

Полина только пожала плечами и улыбнулась, не найдя ответа. Абсурд густым туманом окутал город и страну, превращая жизнь в нескончаемую комедию с неизвестным финалом.

Первопрестольск стремительно превращался в причудливую пародию на нормальное государство, где привычное было либо уничтожено, либо гипертрофировано. Женщины, прежде улыбчивые и понимающие, внезапно стали строгими инспекторами нового порядка, сменив уютные кардиганы на жёсткие костюмы с подозрительными взглядами.

Аркадий, прогуливаясь по городу, замечал фанатичный блеск в глазах знакомых женщин, когда те выписывали мужчинам штрафы за нелепые проступки. Продавщица в супермаркете, всегда ласковая, теперь требовала письменное разрешение жён на покупку пива, небрежно добавляя:

– Справочку от супруги принесли? Без документа нельзя, милый!

Милая библиотекарша, прежде приветливая, теперь громко спрашивала посетителей—мужчин о согласии жён на чтение выбранных книг. Не получив подтверждения, она рекомендовала только сборники с названиями вроде «Как слушать женщину и правильно кивать», «Сто способов быть тихим и послушным» или бестселлер «Молчание – золото, особенно мужское».

Улицы стали красочной галереей плакатов, усиливающих абсурд происходящего. Повсюду висели растяжки: «Женская власть – гарантия мужского счастья!», «Слушай женщину, она знает лучше!», «Власть в женских руках – порядок в мужских головах!». Аркадий видел, как некоторые мужчины проходили мимо лозунгов с растерянной улыбкой, не понимая, как реагировать на новую реальность.

Вернувшись домой, Аркадий долго не мог найти себе места – беспокойство внутри перерастало в необъяснимую, вязкую тревогу. Несколько раз он пытался заговорить с Полиной, осторожно подбирая слова, чтобы не перейти невидимую грань допустимого.

– Понимаешь, Поля, – мягко начинал он, боясь ненароком её обидеть или показаться резким, – мне кажется, люди снова впадают в крайность. Ведь то, что происходит сейчас, это тоже диктатура, просто в других декорациях. Разве нет?

Полина отводила взгляд, притворяясь занятой чем—то важным: то проверяла чайник, то пересчитывала ложки, словно сам факт разговора был для неё невыносим.

– Аркаша, может, не будем об этом? – отвечала она тихо, улыбаясь напряжённо и осторожно, будто боялась потревожить что—то болезненное внутри. – Скоро всё устаканится. Люди устали от страха и беспорядков, хотят спокойствия и порядка, пусть и такого… необычного.

Ладогин не спорил, лишь слегка пожимал плечами. Он понимал, что любые попытки изменить её мнение сейчас окажутся бесполезными. Ему было грустно видеть, как Полина поддаётся всеобщему настроению, воспринимая новую ситуацию не как угрозу, а как шанс наконец—то почувствовать себя защищённой – пусть и ценой абсурдной власти.

Жизнь тем временем демонстрировала, как быстро общество принимает новую диктатуру, сменившую лишь вывески. Однажды, остановившись возле кафе, Аркадий увидел знакомого – бывшего солидного начальника строительного отдела. Теперь тот терпеливо слушал строгую лекцию бывшей секретарши, неожиданно ставшей его начальницей.

– Игорь Викторович, я ведь ясно сказала: галстук должен быть голубым! – негодовала она, сердито поправляя на нём ярко—красный галстук с сердечками. – Мужчина сегодня должен выглядеть не как вздумается, а как положено. Завтра принесите письменное согласие супруги на выбор одежды!

Тот лишь молча кивал, послушно принимая её упрёки, будто признавал вину за все беды человечества, включая неправильно подобранный галстук.

Аркадий не сдержал улыбку, хотя внутри уже пробуждалось чувство бессилия перед стремительно нарастающим абсурдом.

Новая власть становилась всё строже и фанатичней, и казалось, сами улицы Первопрестольска слегка изгибались от иронии, словно желая сказать: «Смотрите, как забавно устроен этот порядок!». Повсюду разгуливали дамы из «комитетов нравственности», шагая уверенно, почти по—военному, и с явным удовольствием проверяя мужчин на наличие нужных документов и поведения, соответствующего новым стандартам.

Старые билборды, прежде рекламировавшие автомобили и технику, теперь призывали мужчин к покорности: «Послушный мужчина – счастливый мужчина!», «Только жена знает, какая машина тебе подходит!». Глядя на эти лозунги, Аркадий всё сильнее чувствовал себя чужим в этом абсурдном, новом мире.

Вечером за чашкой чая он снова попытался обратиться к Полине:

– Ты правда не видишь, Поля, что происходит нечто неправильное? Завтра ведь могут запретить не только галстуки, но и право думать…

Полина лишь устало вздохнула и улыбнулась:

– Аркаша, людям нужно время привыкнуть. Главное, что больше не гремят выстрелы и закончились митинги. Всё остальное – мелочи.

Ладогин замолчал, глядя на остывающий чай. В груди поселилась усталость от невозможности что—то изменить. Город за окном продолжал жить своей шумной и яркой комедией, полной лозунгов и женского торжества, оставляя его одного с тихой тревогой и вопросом, не дающим покоя:

«Как долго продлится спектакль, прежде чем люди снова поймут, что это всего лишь очередной абсурд, пусть и красиво оформленный?»

Центральная площадь Первопрестольска, прежде место парадов и официальных речей, теперь напоминала древнеримскую арену или сатирическое представление, вышедшее из—под контроля. На широком помосте, украшенном розовыми флагами с зеркальной вышивкой и перламутровыми лозунгами, ежедневно проводили «восстановление справедливости». Формат, придуманный новой властью, быстро завоевал популярность.

Мужчин, осмелившихся усомниться в «Женоустрое», выстраивали в цепочку полностью раздетыми. Их прогоняли через живой коридор женщин, вооружённых перчатками, указками, вениками и строгими взглядами. Действо называлось «Обратный путь к гармонии» и сопровождалось музыкой, напоминающей заставку кулинарной передачи. Женщины били больше символически: по самолюбию, остаткам достоинства, вчерашним галстукам и креслам.

Аркадий стоял на краю площади, спрятавшись за деревянной палаткой с бесплатными инструкциями по новой мужской этике. Он наблюдал за происходящим с гримасой, в которой смешались ужас, гротескное удивление и философская отрешённость.

Впереди шёл бывший вице—премьер в лакированных туфлях на босу ногу, сгорбленный, прикрывая пах и виновато повторяя: «Я осознал. Простите». За ним семенил бывший министр обороны, тяжело дыша и стараясь не наступить на свой орден Мужества, волочившийся по мостовой. На шее болтался картонный плакат: «Верил в вертикаль власти, теперь верю в горизонталь брака».

Полина рядом старалась не смотреть, но сцена притягивала её, словно неловкая ссора в чужом лифте. Лицо её выражало смущение, смешанное с сочувствием и отчуждённым интересом. Аркадий мельком взглянул на неё, ничего не сказав. Комментарии казались лишними и опасными.

Над площадью большой экран транслировал передачу «Слово женщины». Ведущей была Алина Красникова – теперь не просто телеведущая, а символ идеологического возрождения нации. Сидя в студии, обитой пурпурным бархатом, она воодушевлённо рассказывала об успехах перевоспитания «мужской архаики».

– Вот, смотрите, – говорила она, указывая на экран с бывшим прокурором в позе лотоса, – вчера утверждал, что у мужчины должно быть мнение. Сегодня знает: у мужчины должно быть спокойствие.

Студия взрывалась одобрительным смехом, аплодисментами и восторженным визгом, будто Красникова сообщила о скидках на косметику. Репортажи сменялись интервью с женщинами, на стенах у которых висели грамоты от комитета нравственности: «За особую дисциплину супруга», «За высокие показатели молчаливости мужа», «За укрощённую агрессию и устранение инициативы».

Аркадий увидел, как на колени перед толпой поставили бывшего главу комитета по обороне. Тот дрожал, но держался. Женщина в мундире с нашивкой «Образцовая командирша» громко зачитывала список его грехов, словно вручая премию:

– Самовольно включал телевизор. Перебил жену в присутствии её подруг. Спрятал кредитку от домоуправительницы. Пользовался дезодорантом без согласования. Трижды выразил сомнение в решениях координационного совета по цвету занавесок!

Толпа хохотала, на экране появлялись титры: «Наказан честно. Перевоспитание неизбежно».

Аркадий отвёл глаза. В каждом наказанном он узнавал бывших коллег: когда—то уверенных и высокомерных, теперь стоящих нагими с пустыми глазами и табличками на шее, словно декорации новой морали. Кто—то пытался сохранить достоинство, но оно, казалось, давно перешло на хранение в фонд женского самоопределения.

По краю площади медленно двигался «Добровольный отряд эмоционального баланса». Женщины из него проверяли мужчин на остаточную мужественность.

Под подозрение попадали прямые плечи, уверенный взгляд и слишком громкий вдох.

– Посмотри, – тихо произнёс Аркадий, не отводя глаз от экрана, – недавно они сидели в президиуме, давали интервью, проводили совещания. А теперь… это ведь тот же спектакль, только наоборот?

Полина промолчала. Она наблюдала за экраном, как за цирковым представлением, одновременно смешным и пугающим. Аркадий не продолжил разговор: ему не требовалась оценка – он её уже знал. Страна походила на огромную театральную труппу, увлечённо репетирующую свой абсурд, не замечая, что сцена давно заперта снаружи, а зрителей нет.

На площади объявили следующего кандидата на очищение. Толпа взвизгнула в предвкушении. Красникова на экране подняла брови:

– А сейчас – генерал—майор в отставке! Ему особенно полезно восстановить контакт с реальностью!

Аркадий закрыл глаза ладонью, чувствуя, как сквозь пальцы проникает свет новой эпохи, где унижение стало терапией, а истерика – философией государства.

Актовые залы по всей стране переоборудовали в трибуналы нового типа – торжественные, гротескно украшенные и неприлично многолюдные. На сценах, где раньше дети читали стихи о Родине, теперь проводились «суды справедливости», прозванные в народе просто – «мстилищами».

Аркадий, по нелепой случайности приглашённый на такое мероприятие, сидел в глубине бывшего Дворца культуры машиностроителей. Зал был полон. На сцене стояла трибуна в стиле античного театра, обтянутая малиновым бархатом. За столом заседала судейская коллегия из одних женщин. В центре – внушительная фигура в алом пиджаке с золотыми пуговицами и значком «Голос справедливости». В зале царила трепетная тишина, прерываемая лишь похрустыванием сдобных палочек и всхлипами из первых рядов.

– Рассматривается дело гражданина Залужного, обвиняемого в систематическом применении слов «милая» и «девочка моя» без письменного согласия пострадавшей и заверенной эмоциональной готовности, – объявили из динамиков.

Зал негодующе загудел. Одна женщина поднялась и торжествующе сказала:

– Я терпела четыре года! Когда он говорил: «Ты просто не понимаешь», моя личность стиралась! Где компенсация за утраченную самооценку?

Судьи кивнули, записав что—то в пухлые розовые блокноты. Прокурор – энергичная женщина с глянцевым боб—каре – потребовала направить обвиняемого на обязательный курс «эмпатийной риторики» и запретить использование уменьшительно—ласкательных форм до две тысячи семидесятого года.

Аркадий смотрел на происходящее, стараясь не пропустить момент, когда шутка закончится. Но она не заканчивалась, а лишь усиливалась.

Следующим вызвали гражданина Муромцева, бывшего преподавателя логики. Его обвинили в том, что в 2056 году он пренебрежительно усмехнулся, услышав от студентки термин «интуитивная аргументация». Пострадавшая – теперь депутат Палаты нравственного баланса – рассказывала о многолетней травме и требовала публичных извинений и эссе на тему: «Почему мужская ирония – это насилие».

Суд приговорил обвиняемого к уборке женского санузла в главном университете страны и чтению вслух с выражением книги «Пять языков принятия границ».

Аркадий заметил, как атмосфера зала сгущается, превращаясь в густое варенье, сваренное по злому рецепту. Смех исчез, осталась лишь настороженная тишина и взгляды, полные голода возмездия, долго вызревавшего в сердцах.

Следующее дело касалось гражданина Ярыгина, который в 2042 году пошутил, что «женщина за рулём – беда для тормозов». Потерпевшая, пенсионерка с суровым лицом и черепаховыми очками, заявила, что с тех пор страдает от «инфантильной обиды, спрятанной в затылочной зоне сознания».

Суд назначил наказание: месяц ходить пешком с жёлтым флагом на спине «Я недооценил женское вождение». Кроме того, его обязали ежедневно водить троллейбус под контролем женщин—инструкторов и комментировать каждый поворот словом: «Гениально!».

Аркадий чувствовал, как сиденье под ним будто сужалось. Всё происходящее казалось одновременно диким и методичным, словно детская игра в справедливость стала взрослой: с протоколами, сценарием и фанатичным азартом.

Из зала периодически звучали возгласы сторонниц новой системы, требующих ужесточения мер. Предлагали создать единый реестр «подавителей эмоционального равновесия», запретить мужчинам писать стихи без экспертного заключения и временно приостановить мужскую инициативу в быту до согласования с районным отделом женской безопасности.

– Давайте честно, – выкрикнула женщина в вязаном берете, – если мы не установим твёрдую границу, они снова полезут в словари, законы и мнения! Мы знаем, чем это кончается!

Зал взорвался аплодисментами. Судьи удовлетворённо записали ходатайство. Председательша с золотыми пуговицами одобрительно кивнула:

– Мы живём в эпоху ответов. Наша задача – пересчитать всё, что было сказано, не дослушано и проигнорировано.

Аркадий наблюдал за происходящим так, словно впервые услышал оркестр, исполняющий симфонию из стонов, аплодисментов и общей амнезии. С каждой минутой он осознавал: прошлое не просто вернулось – оно надело пиджак с эполетами вины и станцевало канкан на судейском столе.

Он осторожно встал и направился к выходу. Позади продолжался процесс: обвиняемый извинялся за кухонный комбайн, купленный жене в сорок восьмом году вместо шёлкового платья. Судья делала пометки. Женщины аплодировали.

На улице дул лёгкий ветер. Аркадий остановился на ступенях и оглянулся. Над входом висел баннер: «Справедливость должна быть услышана. Желательно громко».

Телевизионные эфиры напоминали бесконечный сериал, снятый режиссёром, мечтающим о награде за самую драматичную сцену раскаяния. Каждый вечер ровно в девять миллионы экранов заполнялись виноватыми лицами мужчин, выстроенных в строгие шеренги, словно школьники, пойманные на курении.

Мужчины разных возрастов и социальных слоёв с энтузиазмом и заученными репликами клялись в глубоком осознании своей вины и тщательном разборе прошлых ошибок.

– Теперь я понимаю, – говорил бывший председатель городской думы в футболке «Извините, я просто мужчина», – что вся моя жизнь была заблуждением. Отныне я буду молчать и слушать женщин.

Ведущая сочувственно вздыхала и спрашивала, не хочет ли он дополнительно извиниться перед женщинами, с которыми когда—либо пересекался в лифте, метро или на лестничной площадке.

В другой передаче, достигавшей вершины абсурда, бывшие профессора, генералы и депутаты подходили к микрофону и подробно признавали свою вину перед обществом. Один генерал, долго кашляя, заявил, что просит прощения за слишком громкие речи на парадах, которые могли напугать и обидеть женщин, не выносивших грубых интонаций.

Аркадий смотрел на экран, не веря, что это реальность, а не странный сон, вызванный плохо усвоенным ужином. После очередного выпуска «Открытого мужского раскаяния» он решился поговорить с Ксенией, благо она согласилась принять его дома.

Её квартира напоминала нечто среднее между командным пунктом и буддийским монастырём: строгая минималистичная мебель, огромные плакаты «Сила – это слабость, женственность – мощь» и тихая расслабляющая музыка. Ксения перебирала бумаги за столом, излучая уверенность человека, окончательно нашедшего своё место в истории.

– Ты правда считаешь, что всё это нужно? – осторожно спросил Аркадий, кивая в сторону телевизора, где бывший депутат, со слезами на глазах, обещал больше никогда не называть женщин «слабым полом». – Мне кажется, это заходит слишком далеко. Унижение никогда не заканчивалось ничем хорошим.

Ксения спокойно подняла глаза от документов и улыбнулась политику – улыбкой мудрой и пугающей одновременно.

– Аркадий, – произнесла она мягко, будто объясняла ребёнку очевидное, – эти люди много лет считали своё превосходство естественным. Теперь им пора понять, каково это – жить с постоянным чувством неправоты. Такой урок необходимо выучить.

– Но ты же видишь, к чему это ведёт, – не унимался Аркадий, стараясь сохранять спокойствие. – Насилие порождает только насилие. Разве вы не повторяете ровно то, против чего боролись?

Ксения слушала, чуть наклонив голову, словно пыталась уловить тайный подтекст. Потом вздохнула и пожала плечами:

– Ты говоришь так, будто мы первыми начали эту игру. Но прежний режим создали мужчины, и в нём я была всего лишь мебелью. Причём не самой дорогой. Это не наш выбор, Аркадий. Это ваш выбор, который вернулся к вам обратно.

Она выдержала паузу и продолжила уже жёстче:

– И вообще, что тебя пугает? Вы просто пробуете на вкус собственные методы. Мы ещё даже не начинали настоящие репрессии. Сейчас это просто терапия, мягкая реабилитация. Кстати, она явно вам на пользу.

Аркадий беспомощно развёл руками, чувствуя, как разговор снова заходит в тупик. Он не знал, как объяснить очевидное человеку, воспринимающему реальность сквозь призму собственной боли.

– Посмотри, как это выглядит, – он снова кивнул на телевизор, где очередной раскаявшийся мужчина извинялся за отказ уступить женщине место на собрании профкома в сорок пятом году. – Это ведь абсурд, комедия! Скоро они будут просить прощения за то, что дышали громче женщин.

Ксения спокойно улыбнулась, словно Аркадий высказал наивную, давно принятую мысль.

– Именно, – тихо произнесла она. – В абсурде рождается настоящее осознание. Вы должны почувствовать нелепость того, что творили годами. Если для этого нужны крайности – пусть так. Иначе урок не сработает.

Аркадий глубоко вздохнул, понимая, что дальнейшие доводы бессмысленны. Перед ним был человек, перешедший грань, за которой начинается фанатизм, прикрытый лозунгами справедливости.

– Выходит, это бесконечный цикл? – спросил он с горечью. – Одни унижают других, затем наоборот, и так без конца?

Ксения кивнула, даже не пытаясь смягчить очевидность ответа.

– Пока одна сторона не поймёт, что за каждое действие будет равнозначный ответ, цикл продолжится. Вы научили нас этой игре, мы просто используем ваши правила.

Аркадий замолчал, глядя на экран, где очередной бывший руководитель просил прощения за шутку о коротких юбках. Женщины в зале одобрительно хлопали, ведущая благодарила героя за «искренность и эмоциональную зрелость».

Он вдруг ясно понял: этот абсурдный круг жестокости и унижений – бесконечен. Это не борьба добра и зла, а игра, в которой стороны постоянно меняются местами, забывая, что зрителей уже давно нет.

Новая волна женской справедливости накрыла страну с размахом цунами. Однажды утром по всей территории СФСР зазвучали громкоговорители, объявляющие о следующем этапе «Женоустроя». Новый указ предписывал: всех неженатых мужчин срочно чипировать и доставить в фильтрационные лагеря «для оценки полезности обществу и определения судьбы женскими комиссиями».

Аркадий узнал об этом, когда, едва проснувшись, включил телевизор и увидел бодрый репортаж о том, как мужчины по всей стране выстраиваются в очереди на «добровольную» чипизацию. Репортёрша с умилением сообщила зрителям, что теперь «каждый мужчина может быть уверен: женщина решит его судьбу справедливо и по—человечески».

По городам, словно грибы после дождя, появлялись учреждения с вывесками «Центр согласования мужского быта». Отныне мужчины обязаны были получать письменное разрешение практически на каждое действие – от похода в парикмахерскую до покупки пачки чипсов. Документ должен быть заверен подписью и печатью женщины—опекуна.

Аркадий впервые ощутил новый порядок, отправившись за хлебом в ближайший магазин. На входе его остановил охранник в розовом жилете «Берегиня порядка»:

– Письменное согласие супруги или старшей женщины имеется?

Растерявшись, Аркадий признался, что о нововведении не знал. На него посмотрели с сочувствием, как на забывчивого ребёнка, и объяснили, что без разрешения он может купить разве что носовой платок или пузырёк валерьянки, и то не больше одного.

Полина, с трудом скрывая смех, выписала ему «бытовую доверенность»: две буханки хлеба и пачку сливочного масла. Документ украшала печать с цветочками и надписью: «Разрешаю с любовью и заботой».

На следующий день, вооружившись кипой бумаг, Аркадий отправился в город. В автобусе абсурд достиг предела: кондукторша потребовала «разрешение на проезд от ответственного женского лица». Долго сверяясь с планшетом, она наконец позволила ему сесть.

В центре города Аркадий наблюдал ещё более странную сцену: мужчина с нервным лицом объяснял женщине—чиновнице, что просто хотел постоять у фонтана.

– Цель вашего действия неясна, – строго сказала сотрудница, изучая заявление. – Почему именно фонтан? Зачем смотреть на воду? Это антиобщественная деятельность.

Мужчину отправили на дополнительную проверку в «Центр психологического консультирования мужчин» – выяснить, не является ли созерцание воды скрытым мужским эгоцентризмом.

Аркадий смотрел на это зрелище с нарастающей беспомощностью, едва сдерживая смех, грозящий прорваться в самый неподходящий момент.

Вечером он увидел, как группа женщин в фиолетовых жилетах останавливала мужчин и проверяла чипы. Тех, у кого их не было, с вежливыми улыбками, от которых становилось не по себе, препровождали в автобус с надписью «Мобильный пункт чипизации».

– Это просто формальность, – ласково говорила активистка растерянному мужчине в костюме, пытавшемуся объяснить, что разрешение осталось дома. – Женская комиссия решит, как вы будете полезны обществу. Возможно, станете готовить завтраки ответственным женщинам или вести кружок кройки и шитья.

Вернувшись домой, Аркадий включил телевизор, чтобы отвлечься, но там транслировалась очередная новость дня. Ведущая с победоносным видом сообщала, что сегодня в фильтрационные лагеря отправлено рекордное число «неорганизованных мужчин». На экране мелькали кадры: мужчины с растерянными лицами стояли в очередях, словно школьники перед прививкой, а строгие чиновницы изучали анкеты.

Аркадий выключил телевизор и устало опустился на диван. Полина осторожно подошла и погладила его по плечу:

– Ты не думай, это временно. Просто нужно немного подождать, и система устаканится. Потом станет легче.

Он грустно улыбнулся, не открывая глаз:

– Конечно, Поля, станет легче, когда даже на вдох и выдох потребуется разрешение.

Полина задумалась, потом серьёзно ответила:

– А ведь это неплохая идея для следующего этапа.

Аркадий тяжело вздохнул, понимая, что общество летит в пропасть абсурда, даже не пытаясь остановиться. Страна стала огромным балаганом, играющим в игру, правила которой забыли даже её создатели.

Он сидел и думал о том, как легко люди соглашаются на любые ограничения, если верят, что это делается во имя высшей справедливости. Теперь простая прогулка за хлебом напоминала дипломатическую миссию, требующую заверений и согласований.

И вдруг Аркадий понял: уже не важно, кто прав, а кто виноват. Важно только, кто выдаёт разрешения, а те, кто их получает, должны молчать и благодарить, веря, что иначе и быть не может.

Социальные сети заполнились новыми трендами, словно кто—то открыл шлюзы цифрового безумия. Повсюду мелькали короткие ролики и прямые эфиры блогерш, объясняющих миллионам подписчиц, как контролировать мужчин для их же пользы.

Самой популярной стала рубрика «Мужчина в естественной среде». В ироничных сценках показывали растерянных мужчин перед стиральной машиной или собственным гардеробом, неспособных выбрать рубашку без инструкции женщины.

Особенно вирусной оказалась видеоподборка «ТОП—10 мужских ошибок», где блогерши театрально возмущались такими «преступлениями», как самостоятельная покупка продуктов или включение телевизора без согласия жены. Ролики набирали тысячи репостов и восторженных комментариев.

Аркадий, листая ленту соцсети, едва сдерживал горький смех. Молодая блогерша серьёзно вещала:

– Девушки, запомните: мужчина – существо, неспособное принимать осмысленные решения. Поможем нашим подопечным не навредить себе.

Комментарии были ещё комичнее. Женщины взахлёб делились опытом: одна научила мужа присылать фото полок из магазина перед покупкой, другая заставляла ежедневно писать отчёты о мыслях и решениях, третья выдавала мужу еженедельный план с пометками «запрещено» и «разрешено под контролем».

Онлайн—магазины и книжные порталы быстро наполнились литературой о моральном превосходстве женщин. Бестселлерами стали книги: «Как воспитать мужа за 21 день», «Мужчина без инструкции – катастрофа», «Почему женщина всегда права? Научные доказательства». Восторженные читательницы писали, как именно эти книги помогают справиться с мужскими «капризами и упрямством».

Устав от цифрового абсурда, Аркадий отложил телефон и посмотрел на Полину, сидевшую рядом. Она тоже читала ленту и, поймав его тяжёлый взгляд, грустно улыбнулась.

– Это уже слишком, – тихо сказал Ладогин. – Я не понимаю, как кому—то это нравится. Люди превращают себя в комичных и беспомощных существ.

Полина серьёзно кивнула:

– Полностью с тобой согласна, Аркаша. Люди словно наслаждаются унижением. Даже страшно представить, куда всё это может зайти, если никто не остановится.

Он благодарно сжал её руку, чувствуя облегчение от того, что хотя бы в этом они были заодно.

Вечером, отправившись в магазин, Аркадий столкнулся с абсурдом напрямую. У входа стоял сосед Михаил и нервно сжимал в руках лист бумаги, исписанный аккуратным женским почерком.

– Что случилось, Миш? – спросил Аркадий, стараясь скрыть улыбку.

Сосед покраснел и неуверенно махнул листком:

– Жена не указала сорт кефира, а дозвониться не могу. Стою уже полчаса, не решаюсь войти.

Аркадий сочувственно похлопал его по плечу и зашёл в магазин. Там он увидел ещё больше сюрреалистичных сцен: мужчины, боязливо сверяясь с записками, заглядывали в корзины, словно опасаясь случайно купить запрещённый товар. Один пожилой мужчина чуть не плакал, осознав, что забыл дома разрешение на покупку печенья.

Дома Аркадий сел напротив Полины и покачал головой:

– Знаешь, Поля, мужчины уже привыкают к унижениям и теряют последнее достоинство. Какая—то коллективная болезнь.

Полина задумчиво кивнула:

– Уже не смешно. Они совсем забыли, каково это – думать и принимать решения. Скоро, наверное, и в зеркало будут смотреться только с разрешения.

В соцсетях началась новая волна: блогеры и инфлюенсеры призывали выявлять и пресекать любые формы мужского инакомыслия. Создавались сообщества «борьбы с мужским самоуправством», где женщины делились инструкциями по подавлению самостоятельности у своих мужчин.

Аркадий с горечью читал эти посты. Новая система давила на общество так сильно, что любое личное мнение воспринималось как опасная ересь. В ленте мелькали записи о мужчинах, отправленных на «перевоспитание» за недостаточное внимание к женским указаниям или слишком долгие самостоятельные размышления.

Полина подсела ближе и вздохнула, увидев его удручённое лицо:

– Мы будто попали в дурной сон, откуда нельзя проснуться. Неужели никто не видит, как это разрушительно?

Аркадий благодарно посмотрел ей в глаза:

– Уже не могут увидеть. Стали частью абсурда. Даже думать страшно, что будет дальше.

За окном мир продолжал своё комичное движение, стремительно теряя остатки здравого смысла. А они сидели в тишине, ощущая себя островком нормальности в океане нелепости.

Следующим шагом системы стало образование. Школьная программа за одну ночь превратилась в план по формированию «матриархального сознания». Учебники пестрели заголовками: «История великой женской мудрости», «Математика мужского послушания», «Мужчина и его роль в мире женщины».

В классах висели плакаты с изображениями уверенных девочек, шагающих впереди, и мальчиков, несущих их сумки и учебники. Надписи «Девочки, командуйте уверенно!» и «Мальчики, слушайтесь внимательно!» вызывали улыбки учительниц и смущение педагогов—мужчин.

Аркадий оказался в школе случайно, зайдя забрать сына знакомой. В открытой двери класса он заметил учительницу с идеальной причёской и значком «Воспитательница сознательных мужчин», внушительно объяснявшую детям:

– Девочки, вы – будущие лидеры, ваша задача – направлять. Мальчики должны слушать, помогать и не проявлять инициативу без разрешения старших подруг.

Дети старательно записывали. Мальчики даже внимательнее девочек, словно убеждая себя, что так правильно.

В холле школы Аркадий увидел огромный стенд «Доска мужской дисциплины». На нём красовались фотографии особо послушных мальчиков. Список достижений поражал абсурдом: «Не спорил с девочками», «Первым принёс портфель однокласснице», «Целую неделю слушал без возражений». Рядом с доской стояли довольные мамы.

– Наш Михаил второй раз за месяц на доске! – восторженно говорила одна из них. – Горжусь им. Всегда слушает девочек и не спорит.

Аркадий вышел на улицу и медленно направился домой. Возле лавочек он заметил группу школьников: девочки сидели с гордым видом, отдавая указания, а мальчики старательно бегали вокруг, выполняя поручения – несли мороженое, воду, бережно держали чужие рюкзаки. Картина казалась сатирой на привычное человеческое общество.

Он шёл дальше, размышляя, как быстро люди привыкают даже к самому нелепому порядку. Совсем недавно такое было невозможно представить, а теперь воспринималось почти естественно.

Возле подъезда стоял сосед Михаил, недавно мучившийся с разрешением на покупку кефира. Он выглядел подавленным и тихо вздыхал, глядя на какую—то бумагу.

– Что теперь случилось, Миша? – спросил Аркадий с лёгкой улыбкой.

– Да вот, сын принёс дневник с замечанием. Учительница написала: «Проявлял самостоятельность без разрешения девочек». Понятия не имею, что с этим делать.

Аркадий сочувственно похлопал его по плечу и с грустью пошутил:

– Похоже, придётся срочно просить у жены письменное разрешение на воспитание собственного ребёнка.

Михаил беспомощно покачал головой:

– Скоро и думать будем только с одобрения женской комиссии. Раньше казалось временным, теперь похоже, навсегда.

Вечером Аркадий встретился с близкими друзьями – такими же, как он, сохранившими способность критически мыслить. Они собрались в квартире, вдали от посторонних глаз, осторожно обсуждая новый порядок.

– Не поверите, – с горькой усмешкой сказал Дмитрий, – вчера видел парня, который просил у девушки разрешения поправить собственный галстук!

– А меня чуть не отправили в комиссию за слишком задумчивый взгляд в окне автобуса, – добавил Александр. – Сказали, это скрытое мужское недовольство.

Все грустно улыбнулись, осознавая, насколько нелепым стал окружающий мир.

– Страшно даже не то, что происходит, – тихо сказал Аркадий, – а то, как быстро это стало нормой. Люди уже почти привыкли. Скоро никто не вспомнит, как было раньше.

Полина серьёзно кивнула:

– Ты прав, Аркаша. Люди охотно теряют достоинство, становясь карикатурами на самих себя. Мне даже жутко думать, какое поколение вырастет после такого воспитания.

Друзья замолчали. Аркадий понял, насколько важно сохранять эти встречи – маленькие островки нормальности посреди океана абсурда.

Он стоял посреди Первопрестольска, города, который снова праздновал очередную революцию. Вокруг бурлила толпа, приветствуя наступление новой эры – теперь «абсолютно справедливой», как объявляли с экранов и балконов. Женщины размахивали цветастыми флагами с нелепыми символами, словно новая диктатура превратила город в грандиозный костюмированный бал. Из динамиков звучал голос Алины Красниковой, с таким же вдохновением, с каким она недавно воспевала прежнюю власть.

«Историческая справедливость восторжествовала! Отныне ни одна женщина больше не пострадает от гнёта патриархата!» – провозглашала она, улыбаясь так натянуто, будто кто—то неумело щекотал её за кадром пером.

Неподалёку группа женщин торжественно вела на цепях унылых мужчин в рваных костюмах, украшенных табличками: «Я был плохим мальчиком». Мужчины обречённо молчали, публика восторженно фотографировала и аплодировала действу.

Аркадий вздохнул, чувствуя, как грудь сжимает отчаяние. Но даже это отчаяние казалось уже смешным. Всё происходящее напоминало причудливый карнавал абсурда, где любая попытка найти здравый смысл была заранее обречена.

Возле угла здания внезапно послышались громкие крики и аплодисменты. Молодая женщина в строгом костюме, с ледяным выражением лица, прямо на улице объясняла двум растерянным мужчинам, что отныне у них отнимается право голосовать, работать и вообще, как она выразилась, «делать вид, будто вы что—то понимаете». Мужчины молча переглянулись и покорно подписали документы, не пытаясь спорить. Толпа радостно выкрикивала: «Так и надо! Наконец—то дожили!».

Аркадий отвернулся, чувствуя, как внутри завязывается очередной узел. Он ощущал себя нелепым героем бездарного комикса, который по необъяснимым причинам попадает из одной абсурдной истории в другую.

В голове мелькнула странная мысль: а вдруг вся история страны – это бесконечный сериал, который смотрят инопланетные продюсеры, наслаждаясь сюжетными поворотами? Может, эти люди вокруг – просто персонажи, которым автор—садист регулярно устраивает новые испытания, а потом наблюдает, как они неизбежно проваливаются?

Аркадий глухо рассмеялся. Он больше не мог это терпеть – не только потому, что его моральные принципы снова грубо попирали. Смотреть на бесконечное колесо абсурда было настолько утомительно, что хотелось хоть раз стать тем, кто сунет палку в спицы.

Он остановился перед огромным экраном на площади, где снова появилась улыбающаяся Ксения. Внимательно глядя в камеру, она громко и отчётливо говорила:

– Мужчины! Не бойтесь новой жизни! Мы обеспечим вам комфорт и уют. Теперь вам не нужно думать и принимать решения, за вас это сделают любящие жёны и матери!

Толпа радостно захохотала, женщины аплодировали, а кто—то из мужчин робко благодарил, словно получал награду, а не приговор к пожизненному домашнему аресту.

Аркадий решительно направился домой, ощущая, что его терпение иссякло. Комичным и абсурдным было то, что теперь ему самому предстояло стать революционером против революции, оппозиционером против оппозиции. Он понимал, как нелепо будет выглядеть этот протест, но выбора уже не было.