I

В приемной врача было полно народа.

Судя по всему, потерявшие работу джефферсонцы в основном тратили свободное время на размножение. Впрочем, Кафари было некогда размышлять о стремительном росте городского населения. Она радовалась шансу родить ребенка от Саймона — и слишком отвлечена предвыборными новостями, — чтобы зацикливаться на происходящем резком росте численности городского населения. Зал ожидания акушерско-гинекологической клиники мог похвастаться обязательным информационным экраном для просмотра новостных программ, ток-шоу, бессмысленных игр и мыльных опер, которые большинство вещательных станций Джефферсона показывали в стандартном тарифе, но из-за завтрашних президентских выборов — вместе с примерно половиной мест в Палате представителей и в Сенате — практически весь эфир был занят самой громкой историей в городе.

Эта история была популистским заказом на формирование общественного мнения, партией, которая обещала спасти Джефферсон от всего, что его беспокоило, от безработицы до гонореи и обычного насморка. Сейчас почти на всех каналах транслировали интервью с лидером ДЖАБ’ы Насонией Санторини, основавшей ее вместе со своим братом Витторио. Красота Насонии, воплощения городской утонченности, приковывала к себе взгляды и завораживала большинство мужчин. Ее волосы, темные и блестящие, соответствовали простому, лаконичному стилю, популярному среди работающих женщин. Приглушенные цвета и дорогие ткани изысканного покроя, создающие иллюзию простоты и непритязательности, создавали атмосферу спокойной, компетентной силы. Ее голос, низкий и страстный, не был ни торопливым, ни был резким, он излучал почти скорбную озабоченность, пронизанную тихим негодованием по поводу судебных ошибок, которые она так искренне перечисляла.

— …именно так и есть, — говорила она Полу Янковичу, телеведущему, который с некоторых пор стал невероятно популярен благодаря тому, что не щадил сил, рисуя джефферсонцам счастливое будущее, уготованное им ДЖАБ’ой. — Предлагаемый призыв в армию — это не что иное, как смертный приговор с одной глубоко тревожащей целью: депортация честной городской бедноты этого мира. Мы находимся в буквальном рабстве под прицелом безжалостного внеземного военного режима. Военная машина Конкордата ничего не знает о том, что нам нужно. От чего мы страдали и чем пожертвовали. Им все равно. Им нужна жизнь наших детей, наши заработанные потом и кровью деньги и богатства нашей планеты, которые они похищают у нас под дулом пистолета.

— Это весьма серьезные обвинения, — изобразив озабоченность на лице, сказал Поль Янкович. — Вы можете доказать их обоснованность?

Прелестные брови Насонии сошлись на переносице:

— Саймон Хрустинов сделал это за нас. Полковник Хрустинов очень четко изложил планы бригады “Динохром”. Мы отправляем наших детей умирать под чужими солнцами или платим ошеломляющий штраф. Так называемый пункт Конкордата о “нарушении договорных обязательств” — это не что иное, как шантаж. Это разрушит то немногое, что осталось от нашей экономики после шести месяцев правления Джона Эндрюса. У меня разрывается сердце, когда я думаю о том, как рыдали от ужаса наши дети, смотревшие ту передачу, и слушали свирепые заявления полковника Хрустинова, Пол, это просто разбивает мне сердце.

Кафари отложила книгу, которую рассеяно листала, и стала слушать Насонию. Эта лживая маленькая шлюшка оклеветала самого мужественного человека на Джефферсоне, без которого она и ей подобные уже были бы покойниками!

Насония Санторини подалась вперед и продолжала срывающимся голосом:

— Я знаю маленьких девочек, которые просыпаются по ночам в слезах, потому что им снится это чудовище в малиновом балахоне. Эти дети травмированы, напуганы до смерти. То, что он сказал во время открытой прямой трансляции, непростительно. ДЖАБ’а требует объяснить, почему Бригада считает, что такой холодный и закаленный в боях человек, как робот, пригоден для командования, не говоря уже о защите целого мирного общества.

Сидевшие в приемной женщины одобрительно закивали

— И мы все видели, — с деланным негодованием добавила Насония, — на что способна чудовищная машина, которой командует этот палач, не так ли? Сколько погибло от так называемого дружественного огня? Сколько людей были без необходимости убиты оружием этой твари?

Умная маленькая сучка… Насония и не собиралась отвечать на собственные вопросы. Ей это было не нужно. Задавая их, она внушала своим слушателям уверенность в том, что существует ответ, ужасный ответ, при чем без необходимости на самом деле выдвигать обвинения, которые она не могла поддержать никакими фактами. Но судя по сердитому гулу, пробежавшему по залу ожидания, тактика сработала.

Насония вновь подалась вперед и заговорила. Ее поза и тон дышали беспредельной озабоченностью.

— ДЖАБ’а потратила немалые средства, чтобы узнать, что именно Хрустинову и его жуткому агрегату разрешено делать по закону. Это ужасно, Пол. Просто ужасно. Джефферсонцам и в голову это не приходило!.. Знаете ли вы, что Боло должны отключаться между сражениями? В качестве обычной меры предосторожности для обеспечения безопасности мирных жителей? И все же эта машина смерти на нашей земле все время включена! Она наблюдает за нами днем и ночью, и что она там думает…

Она красиво изобразила дрожь.

— Ты видишь, в какую западню мы попали, Пол? Теперь мы обязаны выполнять любые его требования. Этому надо положить конец! А кто это сделает? Эндрюс? Конечно же нет! Он полагается на эту штуку, намеренно использует ее, чтобы запугать остальных нас и заставить проглотить проводимую им катастрофическую политику. Есть только один способ остановить это, Пол, для честных, порядочных людей Джефферсона — нужно проголосовать за того, кто потребует, чтобы полковник Хрустинов отключил эту штуку, как он должен был сделать давным-давно. Нам нужно избрать должностных лиц, которые не побоятся сказать Конкордату и Бригаде, что с нас хватит их угроз, требований и военного безумия. Нам нужны чиновники, которые не воспользуются ситуацией для продвижения по карьерной лестнице и создания личного состояния.

Кафари медленно поморщилась. Насония Санторини была дочерью человека, заправлявшего торговым консорциумом “Таяри”. Она родилась с бриллиантовой ложкой во рту. И маржа “Таяри” теперь была еще выше, чем до вторжения дэнгов. Во время послевоенного хаоса “Таяри” скупил все рыболовецкие траулеры, все еще действовавшие на Джефферсоне, не исключая те, что были собственностью капитанов и команд, что означало, что теперь “Таяри” владел и портом, и складом, и транспортом — единственными средствами для добычи рыбы, которую Джефферсон обязался поставлять Конкордату.

В результате “Таяри” экспортировал сотни тысяч тонн обработанной рыбы в Конкордат, который, согласно договору, платил за нее по более высокой ставке, чем та же рыба могла продаваться на Джефферсоне. Малийские шахтеры и сражающиеся солдаты не были так привередливы, как искушенные горожане, в отношении того, что оказывалось на их тарелках. В результате “Таяри” загребал тонны денег, и значительная часть этих денег оказалась в трастовых фондах, созданных для Витторио и Насонии Санторини. Процентный доход от этих денег, разумно вложенных за пределами планеты в акции малийских горнодобывающих компаний, дал ДЖАБ’е огромный источник дохода, который был защищен от потрясений, сотрясавших экономику Джефферсона. Военный фонд ДЖАБ’ы — или “антивоенный”, учитывая политическую платформу партии, — был значительно больше, чем сумма, которую мог надеяться собрать любой другой кандидат на пост президента.

Тем не менее богатевшие с каждым днем братец и сестра Санторини имели неприкрытую наглость обвинять Джона Эндрюса в том, что сами же делали регулярно! Почему на главных информационных каналах об этом не говорят? Неужели объективные репортажи почили в бозе вместе с остальными представлениями об элементарной порядочности, которые Кафари усвоила с детства? Судя по тому, что видела Кафари, Пол Янкович никогда не задавал представителям ДЖАБ’ы каверзных вопросов, на которые мог быть дан неблагоприятный ответ.

Его следующий вопрос, заданный с задумчивым хмурым видом, был типичным.

— Чем же могут кандидаты ДЖАБ’ы помочь нам теперь, когда мы под дулом пистолета должны выполнять обязательства, навязанные нам чудовищным договором с Конкордатом?

— Мы должны начать с того, что мы можем. Прежде всего нужно, и мы должны сделать это немедленно, — убедиться, что бремя выполнения требований Конкордата справедливо распределено. Если вы изучите историю лоббирования крупных сельскохозяйственных групп, например, вы обнаружите печальный список протестов, что их дети должны быть освобождены от военных квот. Интересно, почему у фермеров должны быть особые привилегии? Наше общество основано на принципах равноправия, справедливости, уважения к человеческой личности и свободы. С какой стати нам потакать кучке сельских магнатов?!

Насония возмущенно засверкала глазами:

— Чем же требующие особого отношения к себе фермеры объясняют свои требования? Ничем, кроме надуманных, жадных до денег отговорок! Им нужно больше рабочей силы, чтобы терраформировать новые площади. Засеять тысячи новых полей, которые никому не нужны. И при этом они наносят ущерб нетронутым экосистемам. Зачем? У них один интерес. Только один, Пол. Они набивают карманы холодной звонкой монетой. Они не заинтересованы в том, чтобы кормить детей в шахтерских городах, детей, которые ложатся спать голодными по ночам. Чьи родители даже не могут позволить себе медицинскую помощь.

Пришло время взглянуть фактам в лицо, Пол. На Джефферсоне такой огромный стратегический запас продовольствия, что мы могли бы прокормить все население Джефферсона в течение пяти полных лет. Не посадив ни единого стебля кукурузы! И фермеры все это время нам вообще не понадобятся. Пора прекратить эту чушь. Мы сделаем так, чтобы никто больше не наживался за чужой счет. ДЖАБ’а требует, чтобы правительство никому не делало поблажек. Справедливого и равного обращения со всеми. Равное распределение риска и бремени соблюдения. Никакой защиты для особых групп, которые думают, что они лучше остальных. Чтобы все население Джефферсона внесло свой вклад в выполнение договорных обязательств. Чтобы никто не считал себя лучше других. Пусть в армию забирают не только несчастную безработную городскую молодежь! Этому безобразию надо положить конец!

Кафари не находила себе места от возмущения. Если соблюдение квот на воинские контингенты было “справедливо распределено”, то городским жителям предстояло долго, очень долго наверстывать упущенное. Почти девяносто восемь процентов из почти двадцати тысяч военнослужащих, отправленных за пределы планеты на сегодняшний день, были добровольцами — Грейнджерами. О мобилизации военнообязанного населения на всем Джефферсоне сегодня или на протяжении ближайшей недели не могло идти и речи. Мало того, что избранные чиновники были категорически против этого, не желая перерезать себе горло на выборах, в этом просто не было необходимости. В Каламетском каньоне имелось достаточно добровольцев Грейнджеров, чтобы удовлетворить требования Конкордата.

Что касается “поблажек”, сельскохозяйственные производители не могли позволить себе еще больше терять свою рабочую силу. В Каламетском каньоне погибло почти пять тысяч человек, в том числе одни из лучших специалистов региона в области животноводства и биогенетики терраформирования. Большинство отправившихся на войну добровольцев также были выходцами из Каламетского каньона, мужчины и женщины, слишком озлобленные, преследуемые призраками близких, погибших на их земле, слишком разоренные, чтобы начать все сначала. Когда наступит жатва, тем, кто остался на Джефферсоне, будет очень трудно.

Что было не так с такими людьми, как Насония Санторини? Или с людьми, которые ей верили? Неужели правда больше ни для кого не имела значения? Приемная акушерско-гинекологической клиники была битком набита людьми, которые, судя по их разговорам, явно не интересовались правдой. Чем больше Кафари прислушивалась к тому, что говорили вокруг нее, тем страшнее ей становилось.

— А вот моя сестра как-то вечером пошла посмотреть сайт ДЖАБ’ы, а потом позвонила мне по мобильному телефону, и она была так зла. Говорят, правительство намерено пробурить скважину прямо в Мерландском заповеднике, чтобы добраться до залежей железа. Если они начнут там добычу полезных ископаемых, это загрязнит воду на всем протяжении Дамизийского водораздела и отравит всех нас!

— А вот у нас в семье все уже решили, за кого голосовать. Надо поскорее убрать эту сволочь Эндрюса! Нам нужен кто-то, кто знает, каково это, когда половина людей в твоем районе не работает и, черт возьми, чуть не убивает себя от отчаяния, когда получает пособие…

Кафари больше не могла этого слушать. Она направилась к туалетам, ненадолго остановившись у стойки администратора, чтобы сообщить ему, где она будет, и закрыла дверь, чтобы не слышать бессмысленной болтовни в приемной. Она предпочитала сидеть в общественном туалете, где пахло освежителями воздуха и застоявшейся мочой, чем слушать еще какую-нибудь ДЖАБ’скую ложь или кудахтанье идиоток, которые в нее безоговорочно верили. Она прекрасно понимала, какое влияние безработица оказывает на человека, на семью. Она понимала потерю самооценки, чувство беспомощности, которое это порождало, наблюдала, как члены ее семьи и близкие друзья переживали один такой удар за другим.

Но ведь бред ДЖАБ’ы — это не выход. Ни на что. Кафари намочила маленькое полотенце и обтерла себе лицо и шею, пытаясь унять скручивающий внутренности гнев и вызванную им тошноту. Она сделала несколько глубоких, медленных вдохов, напоминая себе о вещах, за которые она была благодарна. Она была глубоко благодарна за то, что у нее есть работа. И не просто какая-то, а хорошая, работа, на которой она проявляет все свои навыки и изобретательность, внося посильный вклад в восстановление родной планеты.

Успешно сдав практический экзамен — как благодаря наставничеству Сынка, так и благодаря тщательным курсам, необходимым для получения степени инженера по психотронным системам, — она устроилась на работу в космопорт Мэдисона, который восстанавливался практически с нуля. В составе наземной команды специалистов по психотронике она работала в тандеме с орбитальными инженерами, калибруя психотронные системы новой космической станции, поскольку каждый новый модуль должен быть сопряжен с другими на орбите, а затем синхронизирован с наземными контроллерами космодрома. Высокотехнологичные лаборатории на Вишну поставили запасные компоненты для станции “Зива-2”, включая модули, за правильную калибровку, программирование и установку которых отвечала Кафари, вводя их в действующую матрицу психотронного компьютера.

Это не простое занятие нравилось Кафари. Если повезет, когда станция будет готова, ее труд даст шанс и другим снова работать. Северо-западный сектор Мэдисона, сильно пострадавший во время боевых действий, теперь был забит строительными бригадами.

Каким-то маленьким чудом Инженерный узел — нервный центр любого наземного космодрома — уцелел, не поврежденный ракетами дэнгов. А сохранность этой инфраструктуры — что бы ни визжали лживые представители ДЖАБ’ы — очень сильно снизила стоимость восстановления, поэтому на восстановительные работы шли сравнительно небольшие средства.

Куда бы Джефферсонская Ассоциация Благоденствия ни обращала свое внимание, везде возникали разногласия. Кафари была не слишком удивлена, узнав, что крупное родительское собрание было назначено на тот же день, что и ее встреча с акушером-гинекологом. Она должна была выйти от врача и уехать задолго до начала митинга, но она уже пробыла здесь полтора часа, ожидая, пока некоторые пациентки гинеколога все время лезли к нему без очереди. На данный момент там уже побывало шесть или семь женщин, размахивавших государственными медицинскими полисами, выданными безработным женщинам и их семьям. Эти полисы означали, что пациента необходимо было принять без очереди, независимо от объема дел и независимо от возможности предъявителя заплатить за услуги врачей, практикующих медсестер или медицинских техников, проводящих диагностические тесты.

Кафари сомневалась в целесообразности раздачи направо и налево документов, дававших право не оплачивать услуги гинекологов, акушерок, рентгенологов и других специалистов-медиков, но у нее было доброе сердце, и она ни за что не стала бы лишать бедняков и их еще не родившихся детей права на медицинское обслуживание. Но это была финансовая дыра, которую их пошатнувшаяся экономика вряд ли смогла бы поддерживать долго. Кроме того, ее откровенно раздражало, что она пропустила полдня работы, чтобы попасть на прием, на который другие женщины проходили без очереди, даже не извинившись перед остальными. И если она в ближайшее время не выйдет из клиники, она попадет в самую гущу организуемого ДЖАБ’ой митинга, который должен начаться через час. Снаружи уже собралась огромная толпа, направлявшаяся через центр Мэдисона к главной сцене митинга, которая была установлена в парке имени Лендана, находившемуся за улицей Даркони, напротив здания Зала собраний.

Однако она мало что могла со всем этим поделать, и Кафари было необходимо поговорить с врачом именно сегодня. Поэтому она тщательно вытерла лицо, подправила макияж и вернулась в зал ожидания, где опустилась в кресло и попыталась, без особого успеха, игнорировать репортажи в новостях о предстоящем митинге. Перед камерами появилось множество видных деятелей ДЖАБ’ы, давая интервью, которые представляли собой немногим больше, чем обычные пропагандистские заявления ДЖАБ’ы, большая часть которых была предназначена непосредственно для массы безработных горожан. Гаст Ордвин, по слухам, правая рука Витторио Санторини, спец по промыванию мозгов, выступал с речью о производственном кризисе, из-за которого якобы почти полностью остановилась тяжелая промышленность.

— Джефферсон не может позволить себе еще пять лет выносить безумную политику президента Эндрюса в области добычи полезных ископаемых и развития тяжелой промышленности. Шахты Джефферсона стоят тихие и пустые, не работают! Шестнадцать тысяч шахтеров потеряли работу, медицинскую страховку, и даже свои дома. А Джон Эндрюс и не думает о том, как вернуть им работу. Хватит! Джефферсону нужны новые идеи! Новая философия восстановления нашей экономики. Такая, которая включит в себя потребности обычных, простых тружеников, а не интересы финансовых группировок, в основном вывозящих свой капитал за пределы нашей планеты. Я спрашиваю тебя, Пол, почему крупнейшие компании Джефферсона вывозят с нашей планеты свою прибыль вместо того, чтобы помогать ее умирающему от голода безработному населению? Почему они вкладывают огромные суммы в предприятия на других планетах вместо того, чтобы восстанавливать наши собственные заводы, чтобы люди могли вернуться к работе? Это неприлично, это неэтично. Это должно прекратиться.

Поль Янкович, естественно, не стал говорить о том, что на обвинения Гаста Ордвина и на “вопросы” Насонии Санторини нельзя ответить, потому что они и предназначаются лишь для того, чтобы пугать народ несуществующими проблемами. Кафари могла точно знать, что заказывалось у внеземных компаний: высокотехнологичные изделия, которые Джефферсон в буквальном смысле еще не мог производить.

Впрочем, ни Поля Янковича, ни его хозяина, магната средств массовой информации Декстера Кортленда, не интересовала правда. Их интересовало исключительно то, какое интервью с наибольшей вероятностью увеличит аудиторию, прибыль от рекламы и личные банковские счета. Такие люди, как Витторио Санторини и Гаст Ордвин, использовали таких дураков, как Кортленд и Янкович в тайном сотрудничестве, которое пошло на пользу всем участникам. За исключением, конечно, среднестатистических джефферсоновцев. И именно простые джефферсонцы теперь были ослеплены агрессивной пропагандой, безудержными обещаниями внезапного благополучия. Толпа упивалась своей силой, способной заставить прислушаться к ее мнению даже правительство.

Кафари это мало утешало.

Выслушав три следующих выступления, она погрузилась в еще большее уныние. Камден Кетмор был экспертом по рекламе, который постоянно цитировал последние результаты своего любимого инструмента — “опросов общественного мнения”, результаты которых были настолько откровенно сманипулированы, что они вообще ничего не значили. Карен Эвелин долго и нудно блеяла о каких-то “социально ориентированных образовательных программах”, которые она хотела бы реализовать. Потом выступала Крода Арпад, спасшаяся с одной из планет, сильно пострадавших по ту сторону Силурийской бездны. Она убедительно рассказывала об ужасах войны, свидетельницей которых стала. Она потеряла своих детей в ходе боевых действий, что заставило сердце Кафари болеть за нее, но на Кафари меньше всего произвело впечатление то, в какое русло завело Кроду ее горе. Она начала крестовый поход, чтобы убедить как можно больше своих слушателей в том, что вот-вот будет объявлена всеобщая мобилизация по всей планете с целью отправить прямо в пасть инопланетянам как можно больше малообеспеченных городских жителей и их отпрысков.

Все эти заявления были абсолютно бессмысленны и — в большинстве своем — откровенно лживы. Но в приемной и собравшаяся на улице толпа с жадностью ловили каждое слово выступавших. Как и тысячи и тысячи других людей в каждом крупном городском центре Джефферсона. Кафари почувствовала настоящее облегчение, когда медсестра вызвала ее, что позволило ей избежать отвратительного настроения в комнате ожидания.

Обследование у гинеколога стало единственным приятным событием за целый день.

— Все в полном порядке, — с улыбкой сказал врач. — Через пару месяцев вы уже будете нянчить дочку.

Кафари тоже улыбнулась, хотя у нее на глаза и навернулись слезы.

— У нас уже все готово. Детская и все остальное… Мы ждем только ребенка!

Врач улыбнулся еще шире:

— Подождите еще немного! У вас есть два месяца, чтобы как следует отдохнуть. Новорожденный младенец не даст вам много спать.

Когда Кафари оделась и вышла на улицу, толпа снаружи превратилась в людскую реку, густой и медленно текущий поток, запрудивший улицу, и каждый человек в нем — кроме Кафари — пытался добраться до парка имени Лендана, куда Кафари совсем не собиралась. Наземный автомобиль Кафари стоял в гараже на три квартала ближе к парку, что заставляло Кафари с трудом проталкиваться со своим раздутым животом сквозь плотную толпу людей. Она чувствовала запах дешевого одеколона, немытых тел, метеоризма и перегара. С трудом миновав один квартал, Кафари заволновалась. Она не любила толпы. В последний раз, когда она была рядом с толпой, она чуть не поплатилась за это жизнью.

А сегодня ей не приходилось рассчитывать на чудесное появление избавителя в лице Саймона.

Я должна выбраться из этой толпы, твердила она себе. Мне нужно хотя бы добраться до парковки. Она еще несколько часов не сможет проехать по этому бардаку, но она, по крайней мере, забьется в железную коробку машины, какой бы скромной та ни была. Она хотела, чтобы вокруг нее были металлические стены. Пуленепробиваемое стекло. И пистолет в бардачке.

Ты ведешь себя глупо, твердила она себе. Ничего страшного не происходит. Вон и гараж, всего в сотне метров или около того… Она добралась. Но увы, она не смогла приблизиться ко входу. Его заслоняли собой тела множества людей, целенаправленно шагавших к парку. Ее неумолимо несло вперед, не быстро, но неумолимо — и в значительной степени против ее воли — к сердцу парка Лендана. Теперь она была достаточно близко и могла видеть возвышавшийся над землей четырехметровый помост, такой обширный, что на нем поместился бы целый оркестр. Помост был оснащен микрофонами и динамиками высотой почти в три метра, задрапированными знаменами и флажками любимых цветов ДЖАБ’ы — золотого и темно-зеленого.

“Знамёна мира” ДЖАБ’ы — три оливковые ветви на фоне золотого заката, — развевались на вечернем ветерке со всех уголков сцены, с огромных, двадцатиметровой высоты растяжек за сценой, со столбов фонарей, даже с ветвей деревьев, где их развесили активисты. Добрая половина собравшихся тоже демонстрировала свои политические пристрастия, украсив себя желто-зелеными шарфами и платками. Кремовый костюм Кафари для беременных, сшитый специально для встречи с представителями внеземных поставщиков, капитанами судов и инженерами, заметно выделялся на фоне ярких праздничных цветов или более тусклых оттенков рабочей формы безработных фабричных рабочих.

Масса людей, в которую попала Кафари, остановилась примерно в шестидесяти метрах от сцены, у края парка. Спина Кафари уже болела от долгого пребывания на ногах, мышцы протестовали против напряжения, вызванного необходимостью долго держать на весу большой живот. К счастью, на ней была удобная обувь. После испытаний, выпавших на ее долю во время войны, Кафари вообще носила только удобную одежду.

В толпе вокруг нее стояли самые разные люди. Среди них, кажется, не было ни одного Грейнджера, но она смогла выделить несколько типов людей рядом с собой. Фабричные рабочие были очень узнаваемы. Как и ученики, старшеклассники и студенты. Другие, по-видимому, были представителями среднего класса, офисными работниками и владельцами магазинов, пострадавшими от спада розничных продаж всего, от одежды до наземных автомобилей.

У других была особая аура, которая говорила о “академичности”, скорее всего это профессора, преподаватели общественных и гуманитарных наук. И она не заметила ни единого человека, кто выглядел бы — хотя бы отдаленно — похожим на инженера или физика, но отовсюду доносились отрывки рассуждений, проистекавших из зародившихся за пределами Прародины-Земли философских и лингвистических учений о противоречиях в искусстве и литературе. Слышались доводы из области и таких псевдонаук, как астромантия, люминология и социография.

Дальнейшие размышления Кафари о роде занятий ее соседей были прерваны громовой музыкой из трехметровых динамиков. Низкий ритм барабанов ударил по ее костям подобно ударной волне. Если бы у нее было пространство для маневра, она бы зажала уши обеими руками. Барабаны были дикими, первобытными, они разбудили в толпе стадное чувство, и все в один голос завопили, а потом стали скандировать:

— Витторио! Витторио!

Можно было подумать, что собравшиеся заклинают богиню победы Викторию, а не приветствуют правящего лорда популистского ордена Джефферсонской Ассоциации Благоденствия. Заиграла дикая мелодия, контрапунктом к ритму барабана, будоражащая кровь и парализующая мозг. Люди кричали, размахивали знаменами с оливковыми ветвями на золотом поле, прыгали подпрыгивали на месте в неистовстве, которое оставило на Кафари синяки от слишком большого количества ударов плечами и локтями в мягкие места, к счастью, пока ни один удар не пришелся по животу.

Музыка играла в бешено нараставшем темпе. Затем знамена за сценой раздвинулись, и вперед вышел властитель умов всего Мэдисона — Витторио Санторини. Он шагал вперед, одетый с головы до ног в золотую ткань, сверкавшую в сгущавшихся сумерках. Там, где свет заката струился по сцене и двадцатиметровым знаменам, сиял золотой ореол света, похожий на изображение девы Мадонны с младенцем. Витторио Санторини, стоявший в центре этого ореола, сиял, как святой, только что сошедший с небес. Боже мой, Кафари поймала себя на мысли, Неужели никто не понимает, насколько опасен этот человек?

Когда он поднял обе руки, как пророк, раздвигающий моря, музыка мгновенно смолкла, и толпа замолчала на промежуток от одного удара сердца до следующего. Он стоял так долгие секунды, словно благословляя толпу в состоянии извращенного экстатического триумфа, в какой-то извращенной эмоции, которую Кафари не могла точно определить, но у нее по коже побежали мурашки, когда она увидела, как у Санторини демонически засверкали глаза.

— Добро пожаловать, — прошептал он в микрофон, — в будущее Джефферсона.

Толпа словно с цепи сорвалась. В воздухе загрохотал оглушительный рев тысяч голосов. Витторио, повелитель толпы, ждал, когда овации стихнут сами по себе. Он долго стоял, глядя на своих послушников, мягко улыбаясь им сверху вниз, а затем приласкал их своим опасным, бархатным голосом.

— Кто же подарит вам это будущее?

— ДЖАБ’а! ДЖАБ’а! ДЖАБ’а!!!

Санторини снова улыбнулся. Потом он подался вперед, выдержал паузу…

— Тогда не проявляйте милосердия! — возопил он громче трубы ангела, возвестившей судный день. — Возьмем то, что принадлежит нам по праву! Наши права! Наши деньги! Наши жизни! Больше никаких солдат, призванных умирать за пределами мира!”

Не отдадим наших детей умирать в чужих мирах!

— Не отдадим!

— Не дадим раздавать наши деньги жадным фермерам!

— Не дадим!

— Не дадим губить нашу природу!

— Не дадим!

— Не дадим политикам жировать, пока мы голодаем!

— НЕ ДАДИМ!

— Ну и что же мы будем делать? — вкрадчиво вопросил Санторини.

— Голосовать! Голосовать! Голосовать!

— Правильно! Идите и голосуйте! Сделайте так, чтобы ваш голос был услышан. Требуйте справедливости! Настоящей справедливости. Хватит с нас Эндрюса, вылизывающего задницу милитаристам! Скажем “нет” войне!

— Нет войне!

— Пришло время сказать “Нет!” повышению налогов.

— Нет высоким налогам!

— Пришло время сказать “Нет!” безрассудным планам терраформирования и новым фермам.

— Никаких ферм!

— И, черт возьми, самое время сказать: “Больше никаких Эндрюсов!” — ни сейчас, ни когда-либо!

— Никаких Эндрюсов! Никаких Эндрюсов!

— Ты со мной, Джефферсон?

Толпа вновь взревела тысячами глоток, надрывавшихся до хрипоты в прохладном воздухе ночи, неумолимо надвигавшейся на Мэдисон. Вопли эхом отражались от стен здания Объединенного законодательного собрания, сумрачно возвышавшегося за спинами демонстрантов. Оно напоминало заплывшего жиром василиска, способного превращать в камень не только человеческие тела, но и разум людей, делая их послушными марионетками в чужих руках — в руках Санторини, который мог теперь вертеть ими, как ему заблагорассудится. Кафари стояла в гуще обезумевших, оравших во все горло людей. Ее била крупная дрожь. Ей стало страшно.

Санторини стоял на сцене, раскинув руки, наслаждаясь дикими звуками обожания, упиваясь ими, как изысканным вином. Это было гротескно. Непристойно. Страшно. Казалось, Санторини совокупляется с самим собой на глазах у собравшихся. Кафари хотела только выбраться из этой толпы, из безумия, бушующего в парке имени Лендана. Хотела оказаться рядом с Саймоном и обнять его, и увидеть у себя над головой орудия Сынка, охраняющего ночной покой своего командира и его супруги. В тот ужасный момент она поняла, что Джон Эндрюс обречен проиграть выборы. Она поняла это так же хорошо, как понимала программный код, необходимый для приведения в рабочее состояние психотронного мозга, подобного мозгу Сынка.

Мы в беде, о, Саймон, мы в беде… думала она.

Люди вокруг Кафари исступленно орали: “В — V — В — V!”

V значит победа. И В значит Витторио. Возвышавшийся на эстраде пророк на час вновь воздел руки к небу. Толпа замолчала, и во внезапной тишине стало слышно, как со звуками пистолетных выстрелов хлопают на ветру знамена ДЖАБ’ы, украшенные миролюбивыми оливковыми ветвями. Когда воцарилась абсолютная тишина, он сказал:

— Нас ждет много работы, друзья мои! Очень трудной, но очень важной работы. Мы должны одолеть монстров, правящих нами железной рукой и каменным сердцем. Мы должны сбросить ярмо рабства и вновь стать хозяевами нашей планеты. Нам придется восстанавливать заводы и магазины. Мы будем вновь строить собственное будущее. Мы должны добиться равноправия для всех, а не для горстки избранных. Мы должны заручиться правом на работу. Правом на экономическое равенство. Мы сами будем выбирать, куда нам идти и что делать! Куда нам посылать наших детей, а куда — нет! Что нам делать с нашей землей! С нашей водой и с нашим воздухом! Мы сами будем выбирать! Мы не будем молчать! МЫ БУДЕМ ДЕЙСТВОВАТЬ!

— Мы начнем действовать прямо сейчас! — истошно возопил Санторини. — Сейчас, пока не стало слишком поздно. Мы берем ответственность на себя. Мы не будем дожидаться, пока глупцы и преступники вроде Джона Эндрюса нас уничтожат! Мы дадим им знать, что они могут на это не рассчитывать! И сделаем это так, что нас обязательно услышат!

Усиленный динамиками голос Санторини покрыл неистовый рев толпы.

— Вы со мной?!

— Да!

— Вы готовы стать хозяевами своей планеты?

— Да!

— А готовы ли вы воздать нашим врагам по заслугам? — его голос снова понизился до пронзительного шепота.

— ДА!

— Тогда требуйте власти! Требуйте ее прямо сейчас! Вперед! На улицы! Покажем нашим врагам, почем фунт лиха! Вперед! Вперед!

В темноте толпа хрипло вторила воплям Санторини, который с проворством макаки схватил микрофон на длинной стойке, размахнулся им, как дубинкой, и повернулся к невесть откуда возникшему огромному портрету Джона Эндрюса, нарисованному на стекле, освещенном лучами внезапно загоревшихся прожекторов. Витторио Санторини с размаха ударил тяжелыми ножками стойки по стеклу. На помост посыпались осколки разбитого изображения Эндрюса. Толпа взревела, как тысяча раненых гиппопотамов, и пришла в движение. Она расползалась в разные стороны, как амеба. Ее щупальца потянулись к выходам из парка, за которыми маячили здания Мэдисона. Полные ненависти яростные вопли сопровождались топотом тысяч ног и звуком разбитого стекла. Кафари пришлось припустить бегом к выходу из парка, чтобы ее не растоптали несшиеся с налитыми кровью глазами демонстранты. На бегу она в ужасе поддерживала живот. Она боялась за жизнь еще не родившегося ребенка. На счастье Кафари, толпа понесла ее в сторону гаража, где стояла машина… Внезапно разъяренные люди остановились, явно натолкнувшись на какое-то невидимое Кафари препятствие. В парке царил почти кромешный мрак. Добрую половину фонарей там уже выворотили с корнем или разбили. Магазины и офисы по краям парка смотрели в ночь зияющими провалами разбитых витрин и высаженных дверей. Лампы, все еще горевшие внутри магазинов, освещали свалку на улицах перед ними и фигуры людей, растаскивавших товары.

Что-то просвистело над головой у Кафари. Послышался хлопок, и в воздухе повис удушливый химический запах. Боевой газ! Он разлился над толпой и быстро спустился, окутав ее плотным облаком. Кафари тут же сняла жакет и уткнулась в него носом. Слезы ручьем потекли у нее из глаз. Стараясь дышать как можно реже, она упорно пыталась выбраться из бесчинствующей толпы. Она уже увидела полицейских, лупивших погромщиков резиновыми дубинками. Стражи порядка работали с такой яростью, что испуганная Кафари невольно остановилась и попыталась пробраться сквозь поток людей назад вглубь парка.

Но не тут-то было! Толпа подхватила ее и увлекла за собой прямо на полицейских. Они подняли щиты, опущенными забрала шлемов, а вторая шеренга запустила в воздух еще несколько газовых баллонов. Вдруг со стороны полиции послышались хлопки выстрелов. Возле уха Кафари что-то просвистело. У нее за спиной тут же послышался удар резиновой пули о чье-то тело и истошный вопль. Страх Кафари стал переходить в панику. Она вновь попыталась пробраться назад, но оказалась в самой гуще погромщиков, выворотивших из земли столбы с дорожными знаками и обломавших в парке толстые сучья деревьев, чтобы наседать с ними на полицейский заслон. Ее вытолкнули вперед, зажав в центре…

Внезапно нескольких полицейских сбили с ног. И прямо перед Кафари в их шеренге появилась брешь. Под напором наседавшей сзади улюлюкавшей толпы Кафари бросилась в нее. Скоро Кафари уже бежала по улице в сторону гаража, до которого оставалось всего полквартала. Опережая ее, в гараж забежали еще какие-то люди, спасавшиеся от воцарившегося на улице хаоса. Наземные автомобили в гараже ответили воем сигнализаций на попытки взломать их дверцы. Кафари домчалась до гаража и заметила, что толпа снесла полосатый шлагбаум на въезде.

Наконец Кафари оказалась внутри и, спотыкаясь, стала пробираться в сторону лестницы. Она добралась до сомнительной безопасности ближайшей лестничной клетки, сильно запыхавшись и сильно кашляя. Почти ничего не видя сквозь застилавшие ей глаза слезы, она на ощупь поднялась на один пролет и добралась до этажа, на котором стояла ее машина. Чуть не падая на каждом шагу, Кафари нашла нужный ряд и с помощью электронного брелока приказала машине открыть дверцу и завести двигатель. Через две секунды Кафари уже упала через открытую дверь на водительское сиденье. Кафари захлопнула дверцу, заперла машину изнутри, откинулась на подушки и сделала глубокий вдох.

Вокруг метались какие-то люди. Кафари вытащила из бардачка пистолет и сжала его обеими руками, дрожавшими так сильно, что ствол пистолета выписывал крути в воздухе. Внезапно кто-то дернул дверцу ее машины. Кафари тут же повернулась к окошку, подняла пистолет и положила палец на спусковой крючок. Сквозь стекло прямо в черное дуло пистолета вытаращенными глазами смотрел какой-то мужчина с отвисшей от удивления челюстью. Через несколько секунд он пришел в себя и опрометью метнулся грабить машины в другом конце гаража.

Ствол ее пистолета в нервном ритме стучал по оконному стеклу.

Я никогда, ни за что, пообещала она себе с набожной настойчивостью, не окажусь в эпицентре очередного политического бунта… Запищал ее наручный коммуникатор, и Кафари не сразу узнала охрипший от волнения голос Саймона.

— Кафари! Ты меня слышишь?!

Лишь с третьей попытки ей удалось нажать дрожащими пальцами нужную кнопку.

— Д-да, я з-здесь.

— О, слава Богу… — Благоговейный в своем облегчении шепот. — с чувством облегчения воскликнул Саймон. — Где ты? Мне было никак с тобой не связаться.

— Я в гараже. Сижу в машине… Я как-то попала в самую свалку…

— Как — да неважно как. Ты можешь оттуда уехать?

— Нет. Пока нет. Меня слишком сильно трясет, чтобы вести машину, — добавила она с мрачной откровенностью. — А вся улица залита слезоточивым газом. Я почти ничего не вижу. И вообще, на улице творится такое, что я туда не поеду. Там настоящее побоище!

— Да, — прорычал Саймон. — Я знаю. Что? — спросил он внезапно приглушенным голосом. — Это моя жена, черт возьми! — Короткая пауза, словно к чему-то прислушиваясь, и внезапно он воскликнул:

— Что, вы говорите, я должен делать?! Вы там что, с ума все посходили?!

Что бы ни говорилось в приказе — и кто бы его ни озвучил, — Саймон явно не собирался исполнять отданный ему приказ. Кафари слышала теперь только неразборчивое бормотание. Внезапно до нее дошло, что Саймон говорит с такой важной персоной, что на открытый канал, связанный с ее коммуникационным устройством, слова этого незнакомца поступают только в искаженном виде. С кем же он разговаривал? С каким-нибудь генералом? Или с самим президентом? Кафари с трудом справилась с очередным приступом кашля. С кем бы ни говорил Саймон, они чего-то от него хотели, а единственная причина, чтобы кто-то позвонил Саймону, точно будет просьбой отправить Сынка куда-нибудь.

Куда же?!. Неужели давить гусеницами погромщиков в центре Мэдисона?! О, черт…

Память пригвоздила ее к подушкам сиденья, ее мозг парализовал ее конечности воспоминаниями. Пушки Сынка кружатся в танце быстрой смерти… его экраны ярко вспыхивают под инопланетными орудиями… Только не снова, всхлипнула она. Не сейчас, когда она носит ребенка Саймона. Ребенка, за зачатие которого они так упорно боролись. Затем она услышала голос Саймона, говорившего решительным, не терпящим возражений тоном.

— Это исключено! Вы не отправите Боло в центр города для борьбы с беспорядками. Мне наплевать, сколько там уже разгромлено магазинов! Вы не будете использовать Боло для подавления гражданских беспорядков. Это все равно что убить комара водородной бомбой. — Еще одна интерлюдия из неразборчивых звуков прервала Саймона. Наконец ее муж рявкнул:

— Я здесь не для того, чтобы обеспечить вашу победу на этих или на любых других выборах! Да, я смотрел репортаж с митинга и знаю, что говорил этот маленький засранец Санторини. И я повторяю, это ваша проблема, а не моя. Вы должны сами с ним разбираться. Да, черт возьми, это мое последнее слово. Сынок сегодня никуда не поедет.

— Мне прилететь за тобой на аэромобиле?

— Нет, — ответила она, с трудом подавив желание вновь увидеть мужа в роли сказочного рыцаря, спешащего к ней на помощь. — У меня в общем-то все в порядке. Может, мне придется просидеть здесь еще несколько часов, ну и пусть… С ребенком тоже все в порядке, ты не волнуйся. Если мне понадобится помощь, я позову.

— Мой подарок с тобой? — спросил Саймон, намекая на пистолет.

— Прямо в моих руках, — весело сказала она.

— Ну и отлично. Никуда не высовывайся из машины. И чуть что, сразу звони! Я тут же прилечу за тобой.

— Хорошо. — Она улыбнулась сквозь грязь, стекавшую по ее лицу, понимая, что ее блузка промокла, а костюм, вероятно, после таких приключений наверняка придется выбросить. Внезапно до Кафари дошло, что она уже расстраивается из-за погубленной одежды, значит с ней действительно все было в порядке.

— Саймон?

— Да, милая?

— Я люблю тебя.

— А я так люблю тебя, что порой хочется плакать, — нежно прошептал Саймон.

Я знаю, подумала она про себя. Она часто переживала из-за душевного состояния своего мужа, из-за душевной боли, которую причиняли ему старые раны в сердце, но ничем не могла помочь. А теперь еще новые тревоги. Лучшее, что она могла сделать, это любить его в ответ, так сильно и яростно, как только могла. Она откинулась на подушки, положила пистолет на свои неуклюжие колени и стала ждать, когда опасность минует и она сможет поехать домой.

II

Никогда еще Саймон не был свидетелем такой вопиющей политической ошибки. Изображения, перехватываемые системами слежения Сынка, вкупе с полученными из коммерческих новостных передач, включая видеозаписи с парящих аэромобилей, и полицейских камер, рассказывали о разворачивающейся катастрофе в центре Мэдисона. Хитроумно-подстрекательское выступление Витторио Санторини уже было нехорошо, само по себе. Он никогда не видел ничего подобного этому виртуозному выступлению, когда единственный человек манипулирует настроениями толпы с помощью всего лишь бравурной музыки, зловещих красок заката и нескольких своевременных и метких фраз, произнесенных с потрясающим мастерством.

Гораздо худшим — бесконечно худшим — была реакция Джона Эндрюса на беспорядки, неизбежно последовавшие вслед за эффектным, хотя и кратким, шоу. Когда мятежники захватили центр города Мэдисон, Эндрюс явно обиделся на Саймона за категорический отказ бросить на погромщиков Боло. Саймон не думал, что возможно совершить большую глупость, чем использование Боло для подавления беспорядков, но то, чему он был свидетелем сейчас…

Теперь отряды полиции особого назначения, намереваясь сдержать насилие, закидывали газовыми баллончиками и избивали электрическими дубинками толпу на территории шести кварталов. Бунтовщики, обезумевшие от ненависти, ярости и удушающих газовых облаков, прорвали полицейские кордоны в десятках мест. Полицейские падали под ударами самодельных дубинок, используя свои дубинки для самообороны. Саймон холодным, желчным взглядом отметил, что ни один из коммерческих каналов не транслировал сцены избиения бунтовщиками сбитых с ног сотрудников правоохранительных органов, но передавая вместо этого кадры, в которых блюстители порядка колошматили дубинками женщин и малолетних подростков.

Саймон сидел дома один, с растущей тревогой следя на секциях информационного экрана за происходящим, и с ужасом понимая, что с каждой секундой у Джона Эндрюса все меньше и меньше шансов добиться переизбрания. Если бы Саймон не дозвонился до оказавшейся в относительной безопасности Кафари, он помчался бы в центр Мэдисона на аэромобиле. Ему и сейчас хотелось полететь туда и посадить свою воздушную машину прямо на крышу гаража, где его жене предстояло провести взаперти еще не один час. Единственное, что его останавливало, это непоколебимая вера в способность Кафари способна за себя постоять — и ее наземный автомобиль был очень хорошо бронирован, — и знание того, что, если сегодня вечером в Мэдисоне все пойдет наперекосяк, ему лучше быть на месте, чтобы наблюдать за развитием событий глазами и ушами Сынка, а не в аэромобиле, где нет ничего, кроме коммуникатора и небольшого экранчика.

Вырвавшаяся из Парка имени Лендана толпа ринулась по улице Даркони, громя правительственные учреждения и грабя магазины. Кордон полиции стоял, сомкнувшись щит к щиту, между обезумевшей толпой и залом собраний, раскачиваясь в тех местах, где удары человеческих тел о щиты отбрасывали офицеров назад, к широким ступеням, ведущим в высший законодательный нервный центр Джефферсона.

Саймон прекрасно представлял, что произойдет, если рассвирепевшая толпа ворвется в это здание, и в глубине души понимал желание президента образумить эту орду безумцев военной силой. Сейчас под угрозой оказались не только здание парламента с его архивом и сверхсовременным оборудованием, но и сама президентская резиденция, находившаяся всего лишь в нескольких небольших кварталах от него. Если бунтовщики прорвут сомкнутые щиты полиции, пытающейся сдержать толпу, ситуация из неприятной превратиться в опасную.

Необходимо что-то срочно предпринять.

Тем не менее Саймон не мог предвидеть следующий шаг президента или кого-то из впавших в панику военных. Несмотря на плохое освещение, поскольку к этому времени уже наступила полная темнота, он уловил первое предчувствие беды через несколько мгновений, гораздо раньше, чем съемочные группы новостей поняли, что происходит. Он видел, как канистры взорвались в воздухе, выбросив столбы пламени, но не было ни дыма, ни видимого облака газа, просто бесцветная вспышка над толпой. В течение нескольких секунд люди падали, как детские соломинки, разбросанные во все стороны. Они опрокинулись грохочущей, жуткой волной, гротескно оживленной в течение двух или трех секунд, прежде чем совершенно замереть. Волна распространялась быстрее ударов сердца. Одна из камер новостей резко переместилась на улицу, продолжая записывать теперь уже искаженные изображения, в то время как ее владелец также рухнул на тротуар.

Он увидел в воздухе вспышки пламени. Это лопались какие-то резервуары, но из них не полилось облаков слезоточивого газа. Воздух над толпой оставался обманчиво прозрачным, но уже через секунду погромщики стали валиться на землю как подкошенные. После непродолжительных конвульсий они замирали. Все заняло доли секунды. Одна из камер продолжала передавать перевернутое вверх ногами изображение. Ее оператор тоже лежал на земле.

Саймон выругался и вскочил на ноги, обливаясь холодным потом.

— Кафари, ты слышишь меня?! Кафари, отключи вентиляцию в машине! Заклей ее! Постарайся вообще перекрыть доступ воздуха в салон!

— Почему? — недоуменно спросила Кафари.

— Они отравили толпу боевыми газами!

— О, Боже…

Саймон не мог понять, что она делала, через открытый аудиоканал, но слышал, как она часто дышит от страха. Надеюсь, сказал себе Саймон, они не совсем дураки, чтобы применить смертельный состав против безоружной толпы? Он просмотрел предположительно полный перечень боеприпасов и боевых отравляющих веществ, составленный непосредственно перед вторжением дэнгов, и там не было указано никакого биохимического оружия. Кто-то тайно хранил его, не зафиксировав этот факт в военных описях? Или его завезли недавно? Может, его тайком переправили на планету с грузового корабля на парковочной орбите у Зивы-2, проскользнуло как запчасти и оборудование, необходимое для завершения строительства станции? Как бы то ни было, за это придется держать ответ и кому-то не сносить головы!

Если молекулы этого газа достаточно велики, может он и не проникнет в машину Кафари. Он заплатил большие деньги за обе машины Кафари, воздушную и наземную, с десятками специализированных модификаций, запланированных с учетом возможной войны. А если газ и просочится в машину, может, он все-таки не смертельный. Существовали парализующие вещества, которые обездвиживали человека, не убивая и не нанося необратимого ущерба. Впрочем, есть и такие, после которых жертва становится инвалидом… Чем же грозит этот “несмертельный” газ Кафари и ее будущему ребенку… Саймон до боли в суставах сжал край стола побелевшими пальцами.

Поговори со мной, дорогая, поговори со мной…

— Я все запечатала, — сказала Кафари хриплым от напряжения голосом. — Вентиляционные отверстия, окна, все, о чем смогла вспомнить, запечатала.

— Ты можешь выехать из гаража? Отъехать от зоны поражения?”

— Наверное, нет. На улице творится такое, что я и пешком едва добралась до гаража.

— Тогда сиди и не высовывайся… Сынок, отследи сигнал с коммуникатора Кафари. Укажи ее местоположение на карте Мэдисона. Покажи мне скорость и направление ветра. И соедини меня с президентом Эндрюсом. Мне нужно срочно с ним поговорить.

— Извлекаю данные. Накладываю на карту. Ответа от президента нет.

Саймон злобно выругался. Новые изображения на разделенном экране сложились в мозаику, показывая ему центр города, распространяющиеся облака видимого газа, стрелки, отмечающие направление движения невидимых газов, а так же ветров, о которых он запросил информацию. Саймон немного расслабился. Убежище Кафари находилось с подветренной стороны от конусообразной схемы рассредоточения. Всего в паре городских кварталов, небольшое расстояние, но этого может быть достаточно. Пусть этого будет достаточно.

— Сынок, — сказал Саймон дрожащим от волнения голосом, — отправь срочное уведомление командиру базы “Ниневия” и во все больницы. На улицах Мэдисона и так очень много пострадавших, а газ продолжает распространяться. Предупреди сотрудников правоохранительных органов с подветренной стороны. Пусть объявят экстренную тревогу и отправят людей в убежища.

Он замолчал, наблюдая за скоростью распространения газа, и снова чертыхнулся. Предупреждать население было некогда. Передний край уже распространился на пригороды, уровень слезоточивого газа будет достаточно ослаблен, чтобы стать практически безвредным, но что насчет того паралитического вещества?

Вновь пытаясь связаться с президентом, Саймон стал лихорадочно нажимать на кнопки. На четвертый раз ему ответила секретарша.

— Говорит Саймон Хрустинов! Немедленно найдите мне Джона Эндрюса! Если нужно, стащите его с унитаза!

— Подождите, пожалуйста, — сказала женщина раздражающе спокойным голосом.

Прошло несколько бесконечных секунд, потом послышался голос запыхавшегося и раздраженного президента:

— Какого черта тебе нужно, Хрустинов?

— Кто приказал использовать боевой нервно-паралитический газ?

— Какой боевой газ? О чем, черт возьми, ты говоришь? Полиция применяет исключительно слезоточивый газ, да и то потому, что вы отказались нам помогать! — Последнее слово было горьким, полным ненависти.

— Тогда вам лучше поговорить с полицией, Эндрюс, потому что по Мэдисону распространяется крупная катастрофа. Включите ваш чертов информационный экран и посмотрите ленту новостей. В столице тысячи пострадавших, а газ продолжает распространяться…

— Командир, — вмешался в разговор Сынок, — в городах Анион, Кадельтон и Данхэм тоже вспыхнули беспорядки. Безработные шахтеры и фабричные рабочие бесчинствуют в жилых и коммерческих кварталах, протестуя против применения биохимического оружия против безоружных гражданских лиц в Мэдисоне. Я рекомендую прекратить трансляцию всех коммерческих выпусков новостей по всем каналам, чтобы предотвратить дальнейшее появление провокационных кадров, которые могут спровоцировать новые протесты.

Джон Эндрюс внезапно вышел на видеосвязь с озадаченным видом.

— Что вообще происходит? — буквально кричал он обращаясь к своему сотруднику. — И не говорите мне, что не знаете! Немедленно узнайте и доложите!

С этими словами президент повернулся к объективу камеры и заговорил с Саймоном:

— Хрустинов, прошу вас, опишите сложившуюся ситуацию!

Саймон тут же переслал Эндрюсу собранные Сынком кадры, на которых были хорошо видны горы бьющихся в конвульсиях или неподвижных тел. Президент взглянул на них, и лицо его посерело.

— О… боже… Боже… — прошептал он, повернулся кругом и крикнул кому-то: — Немедленно свяжите меня с генералом Гюнтером! Немедленно. Сообщите в больницы. И выясните, что это за штука — и кто санкционировал применение!

У Саймона в душе зародились недобрые подозрения. Не похоже, чтобы президент Эндрюс лишь притворялся. Он искренне не знал, что происходит, что было обнародовано в новостях, и кто это санкционировал. В то же время Саймон не мог себе представить офицера, осмелившегося бы поливать толпу горожан нервно-паралитическими газами без приказа от очень высокопоставленного лица. Круг подозреваемых в организации этой душегубки сильно сужался. Действуя по наитию, Саймон сказал:

— Сынок, покажи мне парк Лендана в данный момент, в режиме реального времени. И ты записывал что-нибудь после окончания той речи?

— Передаю происходящее в парке, — ответил Сынок. — Осуществляю поиск видеоматериалов в архиве…

В настоящий момент Парк имени Лендана в темноте выглядел жутковато, слишком неподвижно и слишком тихо. На экране шевелились только ветви деревьев и хлопавшие на ветру золотисто-зеленые “знамена мира” ДЖАБ’ы. На земле валялись сотни, возможно, а может, и тысячи тел, как обломки, выброшенные на берег после морского шторма в море. Саймон нахмурился и увеличил на экране помост, с которого выступал Витторио Санторини. Помост был пуст, лидер ДЖАБ’ы испарился. Когда он ушел? Где он сейчас? Лежит среди тел своих сторонников?

Сынок вывел запись речи и ее последствий на одно из окон разделенного экрана. Саймон отключил звук и мрачно наблюдал за финалом речи и безумствовавшей толпой. По мере того, как Сынок просматривал новости и полицейские камеры, он заполнял секции экрана кадрами из них. Большинство камер развернули, чтобы следить за внезапной волной насилия, захлестнувшей территорию парка, но пара из них, несомненно, камеры слежения, установленные в полицейских машинах, продолжали показывать сцену. Саймон, похолодев до костей, наблюдал, как облака боевого газа проплывали мимо сцены. С еще большим холодом он наблюдал, как все еще неопознанный военный агент приступил к своей жуткой работе.

Он все еще хмурился, наблюдая за происходящим, когда какое-то шевеление у основания сцены привлекло его внимание. Он отрегулировал увеличение и, затаив дыхание, наблюдал за тем, как из-под драпировавших эстраду знамен ДЖАБ’ы выбралось несколько человеческих фигур. Саймон подался вперед. Кем бы они ни были, они выскользнули на открытое место, и, осторожно переступая через упавшие тела, стали быстро удаляться от эстрады, двигаясь украдкой и оглядываясь по сторонам. Саймон насчитал пятерых, все в противогазах. Почему? Неужели они просто проявили благоразумие, предвидя применение слезоточивого газа? Или они заранее знали, что на толпу сбросят более опасное вещество? Саймон терялся в догадках. Ни малейшего намека.

Голос Кафари прервал ход его мрачных и подозрительных мыслей.

— Я нормально себя чувствую, — говорила она. — А мне должно было стать плохо? Что вообще происходит?

От этих слов Саймону стало легче.

— Дорогая, ты не представляешь, как я рад это слышать. — Саймон заставил свои руки разжать мертвую хватку, которой держал край стола, затем сделал несколько глубоких, успокаивающих вдохов. — И нет, тебя не должно было тошнить. Если бы ты вдохнула эту дрянь, у тебя начались бы конвульсии и тебя парализовало бы в течение нескольких секунд.

— Конвульсии? Парализовало??? — в ужасе переспросила Кафари. — Что же это за газ?!

— Я как раз пытаюсь это выяснить, а пока ни в коем случае не покидай машину, пока не получишь от меня разрешения. Пострадавшая зона находится с подветренной стороны от тебя, так что газ наверняка до тебя не доберется, но выезжать из гаража не надо. Одному богу известно, что сделает разъяренная полиция, увидев, как из этой части города выезжает подозрительная машина. У вас есть с собой что-нибудь поесть и попить?

— Сейчас посмотрю! — Он услышал шорох, одно резкое ворчание, затем она сказала. — У меня есть пара бутылок воды и несколько энергетических батончиков.

— Ну вот и отлично… Думаю, тебе придется просидеть в гараже еще часов восемь-девять, чтобы все успокоилось и пока я не разберусь в том, что происходит. Ешь шоколад понемногу и помни, что обезвоживание хуже голода.

— Знаю, — деловито ответила Кафари голосом бывалого бойца. — Я буду ждать столько, сколько потребуется. Полагаю, никто не знает, куда делся Витторио Санторини?

— Да, — проворчал Саймон. — А что?

— Мне хотелось бы лично поблагодарить его за сегодняшний вечер.

— Хотел бы я присутствовать при вашей встрече, — невольно улыбнувшись, пробормотал Саймон.

Ее смешок успокоил его.

— Люблю тебя, Саймон. Позвони мне, когда сможешь.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он хриплым от эмоций голосом. Все пошло к черту…

Поговорив с женой, он стал анализировать бурные события, развернувшиеся в остальных частях Джефферсона. Сынок прослушивал новостные ленты из пяти крупных городов, охваченных массовыми беспорядками. Правоохранительные органы, охваченные паникой, отчаянно требовали помощи от военных Джефферсона. Резервные силы стягивались с полудюжины военных баз, спеша к подразделениям по борьбе с беспорядками, чтобы локализовать ущерб. Саймон нахмурился. Само появление солдат на городских улицах только усугубляло ситуацию, которой гарантированно воспользуется Витторио Санторини. Он не преминет раструбить на всю планету о том, что действующее правительство бросило вооруженные до зубов войска на безоружных мирных жителей. Расплачиваться же за все придется Джону Эндрюсу… А до выборов всего пять дней!

Саймон выругался себе под нос. Санторини вызывал у него глубокое отвращение, и все же он невольно восхищался потрясающей работой по планированию и осуществлению свержения политического режима, враждебного планам Витторио. Этот человек был дьявольски умен, харизматичен, прирожденный шоумен — и смертоноснее любого скорпиона, вылупившегося на старой Терре. Саймон еще никогда не видел, чтобы какое-либо политическое или общественное движение захватывало сердца и умы так быстро, как популистская ДЖАБ’а Витторио, привлекая тысячи новообращенных каждый день.

Сколько еще людей присоединятся к ДЖАБ’е после сегодняшней ночи, Саймон не мог даже предположить, но он держал пари, что окончательный счет будет исчисляться миллионами. Он мрачно размышлял, действительно ли Джон Эндрюс понимает масштабы политической катастрофы, с которой сейчас столкнулся Джефферсон. Так называемая партийная платформа ДЖАБ’ы представляла собой дикую бессмысленную мешанину из истерических призывов защищать природу, безумных планов перестройки общества, не имеющих под собой реальной основы, и экономической политики, которая лучшем случае, чревата катастрофой в масштабах всей планеты.

Через полчаса масштабы ночного ущерба стали очевидны. Дым поднимался к звездам от десятков неконтролируемых пожаров, полыхавших в центре Мэдисона, где пожарные, вынужденные в силу обстоятельств передать свои противогазы и другое специальное снаряжение бригадам скорой медицинской помощи, отказались отправляться в пострадавшую зону, пока с базы “Ниневия” не будет доставлено дополнительное оборудование. К президенту непрерывно поступали противоречивые донесения, но он все-таки назначил пресс-конференцию, чтобы обратиться к возмущенному населению Джефферсона с просьбой сохранять спокойствие.

— Мы еще не подсчитали количество погибших, но большинство пострадавших живы, — дрожащим голосом говорил Эндрюс. — Медицинские бригады развернули полевые госпитали скорой помощи в Парке имени Лендана и жилом районе Франклин Бэнкс. Сейчас в зараженной зоне работает почти сто врачей, медсестер и санитаров, облаченных в полное защитное снаряжение. Они выводят пострадавших из состояния паралича и оказывают помощь людям с серьезными травмами. Паралитическое вещество, по-видимому, воздействует на произвольные группы мышц, что означает, что большинству людей не должна угрожать смерть. Мы все еще пытаемся определить, что это за газ, чтобы найти наиболее эффективные средства борьбы с последствиями его применения. Будьте уверены, что никто в моей администрации или правоохранительных органах не успокоится, пока мы не найдем и не привлечем к ответственности лицо или лица, кто виновен в этом преступлении против безоружных жителей Мэдисона. Поэтому я настоятельно призываю вас разойтись по домам, пока профессиональные аварийные бригады будут разгребать этот кризис.

Саймон поморщился, это была одна из худших речей, которые он когда-либо слышал. Вместо того, чтобы успокоить общественность тщательно продуманной фактической информацией, призванной развеять старые страхи не вызывая новых, он напугал ее еще больше, назвав злосчастное происшествие преступлением — фраза, которая гарантированно еще больше расстроит людей, — и попытался возложить вину на смутную угрозу со стороны неизвестных злодеев.

То, что он, вероятно, был прав, не имело значения, учитывая доказательства, которые Саймон уже собрал. Миллионы людей по всей планете ошеломленно, не веря своим глазам, наблюдали, как сотрудники правоохранительных органов избивают дубинками демонстрантов и травят толпу слезоточивым газом. Насмотревшись таких кадров, можно было с легкостью предположить, что именно полиция применила нервно-паралитический газ. Даже Саймону сначала пришло в голову именно это.

Не желая публично признать, что газ мог применить действовавший по чьему-то приказу или по собственной инициативе полицейский чин, президент Эндрюс оскорбительно недооценил интеллект всего голосующего населения. Независимо от того, кто выпустил газ из этих канистр, Витторио Санторини только что выполнил свою главную задачу — президент только что совершил то, к чему его всеми силами подталкивали, оказался в центре катастрофических событий и расписался в собственном бессилии.

Незадолго до полуночи Джон Эндрюс издал приказ о введении военного положения во всех крупных городах Джефферсона и объявил комендантский час по всей планете до восстановления порядка. Кафари на это время оказалась в ловушке. Саймон провел бессонную ночь, удрученно наблюдая за развитием ситуации. Солдаты с боевым оружием не позволили толпе грабить магазины, озлобленные мародеры разошлись по домам, сели за свои компьютеры, подключились к сети данных и разразились потоком гневной риторики, обрушиваясь с критикой на всех и вся, связанных с Джоном Эндрюсом, и очерняя личные привычки, решения и политических союзников президента.

На сайт ДЖАБ’ы, где непрерывно транслировались новости и повторялись записи выступления Санторини, хотело зайти настолько много людей, что обрушился не только сам сайт, но и вся информационная сеть, почти на три часа. К рассвету наконец начали просачиваться слухи о том, что президент Эндрюс был прав по крайней мере в одном: большинству пострадавших суждено было выжить. Девяносто восемь процентов из них были амбулаторно госпитализированы и уже смогли вернуться домой. Вещество — слава Богу — было кратковременного действия и быстро разлагалось до инертного, безвредного вещества. Единственными пострадавшими были люди с сопутствующими заболеваниями — астма и сердечная недостаточность стали основными причинами смерти, — а также те, кого затоптала метавшаяся толпа, или кто упал с высоких лестниц или потерял сознание за рулем автомобиля.

Стоило только правительству намекнуть, что могут быть улики, свидетельствующие о причастности Витторио Санторини и других высокопоставленных лидеров ДЖАБ’ы к применению газа, как беспорядки вспыхнули с новой силой, и Джон Эндрюс был вынужден созвать еще одну пресс-конференцию.

— Мы продолжаем тщательное расследование действий сотрудников правоохранительных органов, а также гражданских лиц и должностных лиц вооруженных сил. Мы пытаемся определить, было ли это паралитическое средство получено из военных запасов, хранящихся на случай вторжения, или он был приобретен недавно, либо изготовлен на Джефферсоне, либо получен из внеземных источников. У нас пока нет неопровержимых доказательств причастности к этому гнусному деянию отдельных лиц или групп нашего населения. В их отсутствие мое правительство не может мириться с бездоказательными обвинениями в адрес Витторио Санторини и его товарищей по партии. Ради восстановления общественного порядка и защиты гражданских прав тех, кого, к нашему глубокому прискорбию, упомянули в числе возможных подозреваемых, я объявляю президентскую амнистию всем людям и организациям, связанным с этим злополучным инцидентом. Мы просим людей снова разойтись по домам и надеемся, что военное положение и комендантский час больше не придется вводить.

Саймон застонал. Он устало тер слезящиеся, покрасневшие глаза. Предложение амнистии таким людям, как Витторио Санторини, могло бы — возможно! — успокоить и вернуть людей обратно в их дома, но долгосрочные последствия выглядели ошеломляющими и ужасными во всех отношениях, которые Саймон мог измыслить. Он достаточно хорошо знал военную историю Терры, чтобы очень хорошо понять концепцию Данегельда[13]. Было возможно купить мир, но лишь на короткое время. Однажды убедившись, что правительство готово капитулировать перед требованиями и угрозами, датчане возвращались снова и снова, каждый раз требуя новых уступок и более высокой цены за продолжение мира.

Джон Эндрюс и так уже провалил предвыборную кампанию, а теперь сделал все, чтобы Витторио Санторини почувствовал свою безнаказанность. Фактически, проклятый дурак дважды только что позаботился о том, чтобы ДЖАБ’а Витторио распространялись беспрепятственно и неудержимо. Будущее Джефферсона внезапно стало беспросветно серым, как декабрьское небо. Единственным светлым моментом за все утро стало возвращение домой живой и невредимой Кафари. Она еле стояла на ногах от усталости. Ее взгляд казался потухшим, а под глазами залегли темные тени. Саймон несколько мгновений сжимал жену в объятиях, а потом взял в ладони ее лицо.

— Тебе надо поспать, — прошептал он.

— Тебе тоже.

— Я скоро лягу, милая, но сейчас на меня действуют стимуляторы. Мне нужно бодрствовать, пока этот кризис не пройдет. Но ты, — добавил он, поднимая ее на руки и неся в спальню, — укладываешь себя и нашу дочь в постель.

— Я хочу есть, — запротестовала она.

— Сейчас я что-нибудь придумаю.

Уложив жену на подушки, Саймон приготовил сэндвич, разогрел суп и отнес их на подносе в спальню. Войдя в спальню, он замер, а потом осторожно поставил поднос на столик у двери. Кафари спала. Во сне она больше походила на измученную маленькую девочку, чем на женщину на поздних сроках беременности, проведшую всю ночь в запертой машине с пистолетом в руках. Саймон подошел к кровати и погладил жену по лбу, но Кафари даже не пошевелилась. Он осторожно накрыл ее одеялом и вышел на цыпочках, захватив с собой поднос. Он захлопнул дверь с тихим щелчком. Она была дома в безопасности. В данный момент больше ничего не имело значение.

Позже у нас будет достаточно времени, чтобы поразмыслить о том, что произойдет дальше.

III

Послеполуденное солнце приятно ласкало ее кожу, когда Кафари покинула новый инженерный центр космопорта и направилась на парковку для сотрудников. Свежий ветер, дувший с моря, которое накатывало на берег всего в двух шагах от терминала, отчасти развеял застарелое отвращение от дня, проведенного в компании людей, кинувшихся на подброшенную им ДЖАБ’ой приманку, как безмозглая рыба. У нее звенело в ушах от бесконечных рассуждений о светлом будущем, уготованном Джефферсону Витторио Санторини. Она с трудом сдерживалась, чтобы не ответить резкой отповедью тем, кто спрашивал, каково это — увидеть великого, чудесного Санторини воочию, оказаться прямо посреди эпицентра, когда полиция пыталась убить порядочных граждан, просто выражающих свое мнение.

Кафари дорожила своей работой. Поэтому она ограничилась ничего не значащими фразами и дала себе зарок никогда больше ничего не рассказывать своей секретарше о своей жизни вне офиса. По правде говоря, большинство коллег, которые, затаив дыхание, расспрашивали о пикантных подробностях, были разочарованы, узнав, что ей не пришлось испытать на себе действие нервно-паралитического газа. Теперь Кафари с трудом сдерживалась, отбиваясь от наседавших на нее уже пятый день подряд любителей леденящих душу подробностей, репортеров и усердных агитаторов ДЖАБ’ы, которые не могли пройти мимо женщины, спасшей жизнь президента Лендана и отравленной головорезами Джона Эндрюса.

Когда она добралась до своего аэромобиля, Кафари увидела нечто, переполнившее чашу ее терпения. Какой-то мерзкий агитатор налепил прямо на борт большую уродливую наклейку с размашистыми красными буквами, кричавшую: ДЖАБ’а всегда права!”

Так может быть только в трижды проклятом аду!

Кафари стала яростно отдирать намертво приклеившуюся наклейку. Обломав себе ногти и исцарапав борт нового аэромобиля, она окончательно вышла из себя и поклялась вытравить эту надпись кислотой и просто перекрасить машину. Она открыла водительский люк, втиснула свое неуклюжее тело на сиденье, забралась внутрь и зарычала на психотронное устройство, чтобы оно отвезло ее на посадочную площадку в Каламетском каньоне, которая была назначена местом голосования.

Впервые в жизни Кафари выругала правительство за то, что пытаясь уменьшить количество фальсификаций на выборах, оно настаивало на том, чтобы каждый избиратель проголосовал на контролируемом избирательном участке. Методы шифрования электронного голосования, используемые в Мали и Вишну, которые позволяли людям голосовать через информационную сеть, были сочтены правительством недостаточно безопасными, хотя Кафари могла бы даже встроить психотронные средства защиты в такую систему. Единственными избирателями, которым было разрешено участвовать в электронном голосовании, были граждане Джефферсона, находящиеся за пределами родной планеты, включая почти двадцать тысяч солдат, которые в настоящее время служат в вооруженных силах Конкордата.

Несколько мгновений Кафари им даже завидовала. Ей совсем не хотелось стоять в длинной очереди к избирательной урне, а потом — прежде чем упасть рядом с Саймоном на диван у экрана и следить за подсчетом голосов — долго лететь на базу “Ниневия”. Аэромобиль связался с компьютерной диспетчерской космопорта имени Лендана и взмыл в воздух. Кафари откинулась на сиденье и стала убеждать себя в том, что ей нравится ее работа и для нее высокая честь — восстанавливать планету, на которой рождались и умирали такие мужественные и мудрые люди, как Абрахам Лендан. Она хотела продолжать дело безвременно ушедшего из жизни президента Джефферсона, работая на благо всех жителей ее родного мира.

К тому времени, когда ее аэромобиль приземлился приземлился в Каламетском каньоне, уже почти стемнело. На участке, отведенном для парковки наземных транспортных средств, было так много аэромобилей, скутеров и даже наземных машин, что автовышка направила ее практически на край огромного поля. Это было даже к лучшему, поскольку она не хотела, чтобы кто-нибудь здесь увидел этот дурацкий джабовский лозунг, прилепленный на борту ее машины. Кафари открыла люк своего аэромобиля и выбралась в прохладу раннего вечера, по привычке взглянув вверх, чтобы увидеть, как последние лучи солнечного света превращаются из кроваво-красных в темные на самых высоких вершинах изломанных, изогнутых, эффектно выветренных ущелий Дамизийского хребта.

Она поежилась от холодного осеннего ветра и пошла через поле, направляясь к терминалу, который был восстановлен местными добровольцами. Приближаясь к низкому зданию, в котором находились инженеры, диспетчеры и оборудование автовышки, обслуживавшие взлетно-посадочные полосы в Каламетском каньоне, а также гаражи для сдававшихся на прокат легких аэромобилей, Кафари услышала хор голосов. Однако на этот раз голоса ее не отпугнули. Как она и боялась, у избирательного участка стояла длинная очередь, но из нее раздавались не злобные, а спокойные и даже веселые голоса. Кафари слышала разговоры о том, чем сама жила до отъезда в университет на Вишну. Фермеры говорили друг с другом доброжелательно и искренне. Прислушавшись к их речам, девушка сразу успокоилась.

Когда она дошла до конца очереди, люди прервали разговор и повернулись, чтобы поприветствовать ее.

— Привет, дитя, — по-матерински приветствовала ее женщина с улыбкой, теплой, как чистый асалийский мед. — Ты, наверное, издалека прилетела голосовать.

Кафари встрепенулась и почувствовала, как спадает постоянно мучившее ее напряжение.

— Да, я прилетела с работы в космопорту. — Она усмехнулась. — Я забыла сменить место жительства в базе данных.

Многие из услышавших ее бесхитростное объяснение рассмеялись, затем разговор возобновился, очевидно, с того места, на котором он остановился. Беседа текла свободно и непринужденно, пока они продвигались вперед, и каждое движение приближало их на два-три шага к избирательному участку. Большая часть разговоров вращалась вокруг сбора урожая, как трудно будет его собрать: ведь рабочих рук в каньоне осталось мало, машин — несмотря на правительственные займы — тоже не хватало.

Когда они подошли к большим раздвижным дверям, где люди останавливались, чтобы отсканировать свои удостоверения личности, наружное освещение станции позволило Кафари лучше рассмотреть тех, кто стоял вместе с ней в очереди. Примерно в метре дальше она заметила молодую женщину своего возраста, которая то и дело оборачивалась, чтобы посмотреть на Кафари. Как и Кафари, девушка была явно беременна. Ее прекрасный оливковый цвет лица и черты лица свидетельствовали о семитском происхождении. Она смотрела на Кафари с таким видом, словно хотела что-то сказать, но не решалась.

До дверей оставалось еще шагов пятнадцать, когда смуглянка наконец набралась мужества и подошла к Кафари:

— Вы Кафари Хрустинова, не так ли?

— Да, — негромко ответила Кафари и внутренне напряглась.

— Меня зовут Шавива Бенджамен… Я просто хотела спросить… Не могли бы вы передать мои слова вашему мужу?

— Ну да, — ошеломленно пробормотала Кафари.

— Дело в том, что моя сестра Ханна вызвалась добровольцем отправиться за пределы мира. Она отправила нам сообщение домой на грузовом судне, которое прибыло на прошлой неделе с запчастями для “Зивы-2”. Она медсестра. Они приписали ее к военному крейсеру, который зашел для ремонта и пополнения запасов.

Кафари кивнула, недоумевая, к чему приведет этот разговор.

— Кое-кто из команды крейсера стал расспрашивать мою сестру о ее родной планете, и она рассказала, что живет на Джефферсоне. И она упомянула Саймона Хрустинова и его Боло. — Девушка снова заколебалась, затем в спешке рассказала все остальное. — Видите ли, этот крейсер находился рядом с Этеной во время боев и эвакуации. Его команда знает вашего мужа. На крейсере все говорят… — Она моргнула и с трудом сглотнула, прежде чем сказать: — Они говорят, что он замечательный человек. А еще они рассказали моей сестре, что ваш муж о многом умолчал, миссис Хрустинова, в тот день, когда умер наш президент.

Кафари растерялась, а Шавива Бенджамен негромко продолжала:

— Я бы хотела, чтобы в новостях рассказали нам о нем побольше, когда он только появился. Они никогда не упоминали о том, что вашего мужа наградили орденом “Хоумстар”, в тот же день, когда его Боло получил “Золотое созвездие”, а я думаю, что они должны были рассказать. Команда этого крейсера говорит, что мы на Джефферсоне просто не знаем, как нам повезло, что вашего мужа направили к нам. Передайте ему, пожалуйста, что на Джефферсоне не все верят джабовскому бреду. Я потеряла обоих родителей и всех четырех своих братьев во время вторжения, но полковник Хрустинов и его Боло ни в чем не виноваты. И не важно, что говорит Насония Санторини…

Прежде чем Кафари смогла собраться с мыслями, крупный костлявый мужчина лет шестидесяти, с широким ремнем с крючками для различных приспособлений, какие обычно носят владельцы ранчо, заговорил, прикоснувшись к полям выгоревшей на солнце рабочей шляпы.

— Девушка права, мэм. Я толком не знаю, что там у этих ребят в Мэдисоне вместо мозгов. Любой, у кого хоть немного ума, сможет увидеть сквозные дыры в их измышлениях. Из их уст не вылетает и двух слов из десяти, которые хотя бы имели смысл.

В разговор вмешался мужчина постарше. У него были огрубевшие от постоянного труда руки и загорелое лицо, суровое, как скалы, возвышавшиеся над Каламетским каньоном.

— Хоть они и дураки, их очень много. Я наблюдал за людьми в этой очереди, так же, как я наблюдал за церковными скамьями в воскресенье, и за магазинами кормов и семян в субботу днем, и увидел едва ли больше горстки грейнджеров, которые достигли возраста, когда выходят замуж и заводят детей. Прошу прощения, мэм, — он отвесил Кафари извиняющийся поклон. — Но факты есть факты. Мы отправили к звездам самых лучших и сообразительных, какие у нас были, и все их мужество и здравый смысл ушли вместе с ними. В этом каньоне остались в основном старики да малые дети. Еще раз извиняюсь, но мне это не по душе. Мне ни капельки не нравится слушать этих городских придурков и думать, что на Джефферсоне осталось мало нормальных людей, которые могут вправить им мозги.

К ним присоединились м другие, решительно защищая доброе имя Саймона и прося ее передать ему их благодарность. От теплых слов в адрес Саймона у Кафари навернулись на глаза слезы, особенно после потока грязи, который извергался из лживых уст Насонии Санторини. Потом пожилая женщина, первой заговорившая с Кафари, взяла ее ладони в свои.

— Дитя мое, — сказала она, сжимая пальцы Кафари так сильно, что они заболели, — скажи своему мужчине, что в этом Каньоне нет ни единой души, которая думает о что-то плохое. — Затем она подмигнула, и медово-теплая улыбка озарила сердце Кафари. — В конце концов, у него хватило здравого смысла жениться на одной из наших!

Очередь рассмеялась, и у Кафари вновь потеплело на сердце, а глаза опять предательски защипало.

— Привози его сюда к нам на праздник урожая, — добавила пожилая женщина, — и мы покажем ему, что такое гостеприимство Грейнджеров.

Кафари улыбнулась, стала благодарить окружавших ее людей и пообещала передать мужу их приглашение. Потом она стала расспрашивать Шавиву Бенджамен о ее будущем ребенке.

— У нас будет девочка, — ответила Шавива, с почти благоговейным видом гладя себя по животу. — Наша первая. Мой муж, Анаис, так счастлив, что весь день бегает вприпрыжку. Она родится как раз к Хануке.

— Очень за вас рада, — с улыбкой сказала Кафари. — У меня тоже будет девочка.

— Ну вот и отлично, — негромко проговорила Шавива, глядя прямо в глаза Кафари. — Нам пригодятся дети от таких родителей, как вы.

Прежде чем Кафари смогла придумать, что сказать в ответ, настала очередь Шавивы просунуть свое удостоверение личности в считывающее устройство и зайти внутрь, чтобы проголосовать. Мгновение спустя настала очередь Кафари. Не замечая ничего вокруг, она вошла в кабинку, черкнула галочку в графе рядом с фамилией Эндрюса, сунула бюллетень в автоматически считывавший результаты автомат и поспешила к аэромобилю.

Когда она забралась внутрь, пристегнула ремни безопасности и получила разрешение на взлет, ее охватило задумчивое, странное настроение, которое все еще не покинуло ее, когда огни базы “Ниневия” и склада технического обслуживания Боло, наконец, приветствовали ее из темноты поймы Адеро. Было приятно увидеть огни родного дома.

Слова Шавивы Бенджамен затронули какие-то струны в глубине души у Кафари, которую охватила сейчас не то просветленная грусть, не то чувство глубокой благодарности к людям, поспешившим уверить ее, что она и ее муж очень много для них значат. В атмосфере, царившей на ее нынешней работе, Кафари было несложно позабыть о простых людях, искренне переживающих за других. А ведь она выросла именно среди них, так не похожих на жителей Мэдисона.

Дома Кафари обнаружила, что Саймон уже накрыл на стол. Она подошла прямо к нему, обняла его и долго не разжимала объятий.

— Тяжелый день? — спросил он, гладя ее по волосам.

— Да, — кивнула она. — А у тебя?

— Бывало и получше.

Она поцеловала Саймона и ничего не сказала, хотя ей и хотелось расспросить его об ордене, о котором она раньше никогда не слышала. Поскольку он не делился этим ни с кем на Джефферсоне, включая ее, он явно предпочитал, чтобы ему не напоминали об обстоятельствах, при которых он его заслужил. Поэтому Кафари ограничилась тем, что передала ему слова Шавивы Бенджамен и остальных каламетских фермеров.

Саймон долго смотрел ей в глаза, затем отвел взгляд и вздохнул.

— Военные заранее знают, что не все их действия будут одобрены мирными жителями, но от этого не становится легче, когда тебя поносят.

Он не добавил ничего к этой фразе, и Кафари немного забеспокоилась. Саймон явно чего-то недоговаривал и, судя по его тону, речь шла о важных вещах. Кафари знала, что ее муж по долгу службы имеет дело с секретной информацией, которой он не имеет права с ней делиться. Но все же ей хотелось понять, что нужно сказать или сделать, чтобы облегчить гнетущее его бремя. Она не сможет этого сделать, если не узнает, что разъедает его, как червь на здоровой капустной грядке. Она также хотела знать, были ли слова Насонии Санторини на самом деле правдой или нет.

— Саймон?

— А?

— Пока я была в клинике, я услышала часть интервью с Насонией Санторини.

— Ну и что? — нахмурившись, спросил Саймон. Кафари смутилась, слишком поздно поняв, что после такого вступления ее слова могут прозвучать так, словно она не доверяет собственному мужу. Не зная, что делать, она пробормотала под нос проклятие, прошла на кухню, открыла бутылку безалкогольного пива и одним махом приговорила половину ее содержимого.

— Кафари? — тихо спросил он.

Кафари повернулась к нему и, стоя в дверном проеме, громко спросила:

— Почему Сынок всегда в активном режиме?

Кафари никак не ожидала, что на губах мужа вдруг заиграет едва заметная улыбка

— И это все? Я боялся, что ты спросишь, что “этой зверской машине” и мне разрешено делать по закону.

— А ты не имеешь право отвечать на такие вопросы?

— Мне просто не хочется на них отвечать, — вздохнув, сказал Саймон.

Кафари, кажется, поняла, что он имеет в виду, и решила не настаивать:

— Как хочешь, Саймон, но ты не ответил на мой вопрос.

— Пока нет… А нам обязательно разговаривать через всю комнату?

Кафари покраснела и поспешила подойти к мужу, который нежно обнял ее, прижался щекой к ее волосам и только после этого заговорил:

— На самом деле, есть пара причин. Основная из них достаточно проста. Существует реальная угроза еще одного прорыва из Бездны. Я хочу, чтобы Сынок не спал, чтобы точно отслеживать, где были развернуты наши различные подразделения обороны. Если я его выключу, а потом включу, ему придется снова собирать эту информацию, а на нас тем временем обрушатся дэнги или мельконцы. Ты же видела, как быстро их межзвездные боевые флоты могут пересечь звездную систему.

Кафари вздрогнула и покрепче прижалась к мужу.

— Что касается другой причины… — воздохнул Саймон, — Абрахам Лендан тоже считал, что Сынка не стоит выключать.

При этих словах у Саймона так яростно сверкнули глаза, что Кафари даже немного испугалась и тихонько прошептала:

— Почему?

— Потому что он был очень проницательным государственным деятелем. И превосходным знатоком человеческих характеров. Я сомневаюсь, что хотя бы один Джефферсоновец из пяти тысяч осознает, как много этот мир потерял с его смертью. Я искренне надеюсь, — грубо добавил Саймон, — что в разговоре со мной он ошибался.

У Кафари похолодело внутри. Что имеет в виду Саймон? Что знал президент Лендан? Может быть, что-нибудь о зловещих интригах ДЖАБ’ы?..

— Ты что, боишься Сынка? — Резко спросил Саймон.

Она несколько мгновений колебалась, а потом решила ничего не скрывать:

— Да, боюсь.

— Что ж, — негромко сказал Саймон, глядя на Кафари со странным выражением, которого она еще не видела в его взгляде, — ничего удивительного. Только дурак не боится Боло. Чем больше ты о них знаешь, тем более грозными они кажутся. Офицеры, назначенные в бригаду, проходят целый ряд курсов психологии, прежде чем переступить порог Командного отсека. А для Сынка мне пришлось пройти дополнительный специальный курс обучения, потому что он не будет реагировать так же, как новейшие Боло, с более сложным оборудованием и программированием. Но ты моя жена, — продолжал Саймон, нежно погладив Кафари пальцами по щеке, — и Сынок это знает. Он считает тебя своим другом, а дружбу Боло не так-то просто заслужить. Но ты не его командир. Он не запрограммирован отвечать тебе на уровне доверия к командиру. Или, точнее, на уровне продуманного подчинения командиру. Иными словами, он не будет выполнять твои команды, а некоторые из них даже может воспринять как угрозу. А его реакция на угрозу гораздо быстрей человеческой. Сынок — разумная, самоуправляемая машина, а все, что имеет собственный разум, непредсказуемо. В работе с ним очень много тонких и даже опасных моментов, и я бы не хотел, чтобы это когда-нибудь тебя коснулось…

Кафари наконец услышала то, что так хотела услышать, и стала успокаиваться.

— Я все поняла, — прошептала она.

— Правда? — вопросительно поднял бровь Саймон.

— Ну да. Бывают моменты, когда Сынок милый, как ребенок, а бывают моменты, когда он пугает меня до смерти. Если бы игольчатый пистолет, который я ношу с собой каждый день, мог думать сам за себя, я бы относилась к нему совсем по-другому, прежде чем засовывать его в карман. Мне очень нравится Сынок, но слепо доверять ему было бы безумием…

— Я знал, что ты очень умная…

— Тогда скорее покорми меня. Я умираю с голода! Саймон чмокнул жену в лоб, похлопал по спине и подтолкнул к столу. За ужином они ничего не говорили. Кафари хотелось немного помолчать, и она упомянула лишь один инцидент прошедшего дня.

— У тебя в ангаре нет ничего такого, чем можно было бы отлепить самоклеящийся пластик от металла?

— Может, и есть, — нахмурившись, ответил Саймон. — А в чем дело?

— Какая-то сволочь облепила предвыборными наклейками все аэромобили на стоянке.

— Ты, кажется, не согласна с содержанием этих лозунгов, — ухмыльнулся Саймон.

— Не вполне.

— Хм. Подозреваю, у тебя дар преуменьшать. Ну ладно, что-нибудь придумаем. В какой цвет перекрашивать машину?

— Как, черт возьми, ты узнал?

— Видишь ли, я знаю, как бурно ты реагируешь на то, что тебе не по душе.

— Ну да, — усмехнулась Кафари. — Я действительно исцарапала краску.

Они не торопясь доели десерт, вместе помыли посуду и отправились в гостиную. Вопросительно подняв бровь, Саймон показал подбородком на информационный экран. Она вздохнула и кивнула. Как бы ей не хотелось портить настроение, пришло время посмотреть результаты выборов. Саймон включил телевизор и потянулся к ногам Кафари, нежно и тщательно растирая их, отчего она почти замурлыкала.

Впрочем, от появившегося на нем изображения Кафари чуть не стошнило. Она узнала молодую женщину-адвоката, разговаривавшую с Полем Янковичем. Журналист, очевидно, питал слабость к привлекательным представительницам ДЖАБ’ы. Длинные светлые волосы Ханны Урсулы Ренке и ее ослепительная тевтонская улыбка за последние месяцы очень часто мелькали на экране, сопровождаясь одними и теми же рассуждениями.

— …устали от Джона Эндрюса, размахивающего перед людьми толстыми пачками непонятных отчетов и выдумывающего оправдания сползанию экономики к катастрофе. С нас хватит. Джефферсон не может позволить себе сложную бюрократическую двуличность и заезженную болтовню о хаотичных денежных рынках и запутанных бюджетных процессах. Даже юристы не могут разгадать так называемый бюджетный план этой администрации. А вот экономическая платформа ДЖАБ’ы проста и понятна. Мы хотим отдать деньги в руки тем, кто в них действительно нуждается. Именно поэтому Жофр Зелок и поддержал инициативы ДЖАБ’ы, направленные на восстановление экономики.

— Каковы наиболее важные моменты этих инициатив, Ханна?

— Все очень просто, Пол. Наиболее важным компонентом плана восстановления экономики ДЖАБ’ы является немедленное прекращение кредитных схем нынешней администрации.

— Джон Эндрюс и его аналитики настаивают на том, что кредиты на экономическое развитие имеют решающее значение для восстановления нашей обрабатывающей промышленности и розничной торговли.

— Нам действительно нужно срочно восстанавливать экономику, Пол. Но кредитные схемы ничего не делают для решения более глубинных проблем, с которыми сталкивается наша экономика. А эти займы ложатся несправедливым бременем на испытывающие трудности предприятия. Кредиты вынуждают компании, и в первую очередь мелких розничных торговцев, возвращать полученные деньги в безжалостно сжатые сроки. Ты должен понимать, Пол, что в эти кредиты встроены драконовские штрафы, с конфискацией. Если бизнес не может вовремя выполнить требование о погашении, владельцу грозят возмутительно несправедливые наказания, включая государственный арест имущества! А ведь речь идет о живых людях, которые лишаются жилья и средств к существованию лишь из-за выплаты долга, без которого правительству не встать на ноги. Это возмутительно. Это санкционированный правительством шантаж. Это должно прекратиться, Пол, это должно прекратиться сейчас же.

Кафари кисло подумала, что лозунгом предвыборной кампании ДЖАБ’ы должны были стать слова “это нужно остановить сейчас же”, поскольку это была любимая фраза каждого агитатора, за которой обычно следовало “с нас хватит”, это повторяли, как заклинание, все сторонники Санторини.

Поль Янкович изобразил на лице ужас.

— Как может функционировать бизнес, если правительство конфискует его имущество? Бизнес не может работать без товаров, оборудования или зданий! И конечно, если потеряет землю, на которой стоит!

— Почему же они не говорят о том, что фермер тоже умрет с голода, если конфискуют его землю? — пробормотала Кафари.

Саймон сдавленным от гнева голосом сказал:

— Потому что эти слова не соответствуют их намерениям.

И снова Кафари задалась вопросом, что знал Эйб Лендан и что теперь знает Саймон.

С экрана по-прежнему звучал голос Ханны Урсулы Ренке:

— Ты прав, Пол. Предприятия не могут работать таким образом. При таких схемах кредитования владелец теряет все, на создание чего он потратил всю жизнь. А люди, работающие в этом бизнесе, теряют работу. Страдают все. Безумный план восстановления экономики, осуществляемый Джоном Эндрюсом, умышленно составлен так, чтобы разорить самых бедных. Необходимо покончить с недобросовестной практикой кредитования. В противном случае Джефферсону грозит экономическая катастрофа.

— А есть ли у ДЖАБ’ы план получше?

— Безусловно. Нашим гражданам нужны субсидии и пакеты экономической помощи, гарантирующие возрождение наиболее пострадавших предприятий. Речь идет о фирмах, которые не смогут встать на ноги из-за бессвязной, неуклюжей и опасной демагогии, называемой Джоном Эндрюсом планом экономического возрождения. Это безумие, Пол, чистое безумие.

— Неужели работникам информационных каналов наплевать на то, что по закону можно, а что — нельзя говорить в день выборов! — поморщившись, пробормотала Кафари.

Резкие металлические нотки в голосе Саймона удивили Кафари.

— Ханна Урсула Ренке не является зарегистрированным кандидатом. Она не входит в предвыборную команду ни одного из кандидатов, не считается официальным сторонником ни одного из них и не получает жалованья от ДЖАБ’ы. Как и Насония Санторини, — язвительно добавил он.

Кафари несколько мгновений молча обдумывала, что же из этого вытекает.

— Ты хочешь сказать мне, что они работают бесплатно?

Саймон покачал головой.

— Разумеется нет. Но игра, которую они устроили с холдинговыми компаниями, технически законна, так что никто, черт возьми, ничего не может с этим поделать. Витторио и Насония Санторини — дети крутого промышленника. Они точно знают, как пробиться сквозь норы юридического ландшафта. И еще они наняли юристов с большим опытом в этом деле. Такие люди, как Ренке, точно объясняют им, как выполнять сомнительные действия, не вступая в противоречие с неудобным законодательством, судебными решениями и административной политикой.

Кафари знала, что ее муж пристально следит за деятельностью Санторини с того первого бунта в кампусе, но только что за две минуты он раскрыл больше, чем Кафари узнала за последние шесть месяцев. Утверждение Насонии Санторини о том, что Сынок наблюдал за ними днем и ночью, выбило ее из колеи, а новая информация стала убедительным свидетельством этого. Кафари даже на мгновение усомнилась в действиях и мотивах человека, которому она безоговорочно доверяла защищать свой родной мир.

Была бы реакция Кафари и гнев по поводу обвинений ДЖАБ’ы иными, если бы она узнала, что Сынок наблюдает за Грейнджерами так же пристально, как наблюдал за ДЖАБ’ой? Это была неприятная мысль. Такого рода слежка была палкой о двух концах. Она внезапно обрадовалась, что именно Саймон Хрустинов был тем, кто владел такой машиной. Всех ли офицеров бригады выбирали за их непоколебимую честность, а также честь, верность, мужество и все другие качества, которые делали Саймона непревзойденным офицером Бригады и лучшим человеком, которого она когда-либо знала?

На протяжении оставшейся части вечера время от времени поступали новые данные о ходе выборов. В городах безоговорочно побеждала ДЖАБ’а, а сельское население в основном голосовало за Джона Эндрюса. Поль Янкович хотя бы ради приличия иногда предоставлял слово и его сторонникам, но их выступления были на удивление бесцветны. В них не звучало ничего нового. Дремлющая на плече у Саймона, Кафари в полусне даже подумала, не пытаются ли бывшие соратники Джона Эндрюса таким образом отмежеваться от него… Внезапно Поль Янкович выступил с заявлением, от которого у нее весь сон как рукой сняло.

— Нам только что сообщили, — сказал Поль, прерывая экономического аналитика, пытающегося объяснить, почему идеи ДЖАБ’ы нельзя претворить в жизнь, — что электронные бюллетени, отправляемые с других планет через SWIFT, были искажены в процессе передачи. Мы пытаемся выяснить масштабы проблемы. Для этого мы свяжемся с Люрлиндой Шерхильд, нашим корреспондентом в Центральной избирательной комиссии. Вы слышите меня, Люрлинда?

Несколько секунд царило молчание, потом послышался женский голос, и на экране возникла специальный корреспондент Люрлинда Шерхильд:

— Я слышу вас, Поль. Нам велели приготовиться к специальному отчету Избирательной комиссии. Насколько мы понимаем, пресс-секретарь опубликует консультативное заключение в течение следующих нескольких минут. Все здесь напряжены и огорчены…

Люрлинда замолчала, прислушалась к чьему-то голосу и воскликнула:

— Кажется, пресс-секретарь избирательной комиссии готова выступить с заявлением!

На экране появилась измученного вида женщина в помятом костюме, решительно направлявшаяся к трибуне с логотипом Независимой избирательной комиссии Джефферсона.

— Сейчас нам известно лишь то, что некоторое число голосов, поступивших по ускоренной межзвездной связи, все-таки удалось успешно обработать, другие же голоса были утеряны в результате сбоя при приеме данных. Мы пытаемся разобраться в том, что же произошло при их передаче, но пока не можем даже сказать, сколько времени потребуется для определения количества утраченных голосов. Наши системные инженеры лихорадочно работают над устранением сбоя, чтобы уложиться в установленный законом срок для окончательного подсчета голосов.

Беременную Кафари и так время от времени мутило, а сейчас ей стало совсем плохо. Эти сроки были короткими. Очень короткими. В следующий момент пресс-секретарь комиссара объяснила почему.

— Наша конституция была принята в то время, когда для голосования предполагалось использовать только компьютеры, считывающие знаки, нанесенные на бумагу. Учитывая небольшую численность населения Джефферсона на момент ратификации конституции, сроки подсчета голосов не учитывали необходимость проведения подсчета большого количества открепительных удостоверений за пределами планеты.

Впервые в истории Джефферсона нам передали более сотни открепительных удостоверений из других миров. Наши системы оказались просто неподготовленными для расшифровки данных SWIFT. Где-то в процессе перевода или в протоколах передачи, которые регулируют ввод расшифрованных данных в компьютеры для голосования, произошла серьезная ошибка. Это привело к шифрованию потока входящего кода и лишило нас возможности отслеживать, какие бюллетени утратили целостность данных.

На данном этапе мы не можем сказать, сколько бюллетеней из исходного сообщения SWIFT находилось в процессорах перевода, сколько было включено в основные подсчеты, а какие еще не были обработаны на момент сбоя системы. Это может затронуть всего двадцать процентов бюллетеней, но наши системные инженеры опасаются, что количество бюллетеней, попавших в транслятор при его сбое, могло быть ближе к восьмидесяти или девяноста процентам.

Председатель Центральной избирательной комиссии берет на себя полную ответственность за произошедшее и обещает приложить все возможные усилия для обеспечения правильного подсчета открепительных удостоверений. Мы опубликуем обновленную информацию, когда узнаем больше. Нет, извините, на данный момент никаких вопросов, пожалуйста, это все, что я могу вам сказать.

Саймон рассеянно провел рукой по волосам, оставив их растрепанными. Кафари поразилась бешеному огню, вспыхнувшему у него в глазах, но сказанное им удивило ее еще больше.

Ее муж вскочил на ноги и стал расхаживать по комнате, как тигр в клетке, громко рассуждая вслух:

— Им не обязательно было это делать. И так ясно, что они уже победили на выборах. К чему им было подтасовывать результаты? Так какого черта они это сделали? Посыпать нам соль на рану? Нет, это нечто большее. Это послание! Прямое и недвусмысленное. Демонстрация силы. И презрения. Они говорят всем нам: “Мы можем обманывать так искусно, что вы не сможете нас тронуть”. И они правы, будь оно проклято. Без доказательств мы ничего не можем поделать!

Кафари наблюдала за ним в испуганном молчании. Какой информацией он располагал, если не моргнув глазом выдвигает ДЖАБ’е обвинение в фальсификации выборов? Неужели, производя Саймона в полковники, Абрахам Лендан предвидел нечто подобное? А если ДЖАБ’у подозревали в нечестной игре, почему никто ничего не предпринял по этому поводу?

— Саймон! — дрожащим голосом пискнула она.

Муж несколько томительных мгновений смотрел на нее страшными, умоляющими глазами, а потом хрипло прошептал:

— Не спрашивай меня! Прошу тебя, ни о чем меня не спрашивай!

Однако Кафари мучительно хотела задать свой вопрос. Она не находила себе места, но понимала, что надо молчать. Нравится ей это или нет, но она была женой солдата. Женой полковника. И не должна была стоять между ним и его работой. Его долгом. И как жена полковника она знала, что такое военная тайна… Поэтому она вновь повернулась к экрану, на котором маячил Поль Янкович и звучали все новые и новые противоречивые сообщения из избирательной комиссии.

Искаженную информацию восстановить не удастся… Может, ее все-таки удастся восстановить… Нет, они определенно не получится до истечения срока голосования. Избирательная комиссия глубоко сожалеет, но закон есть закон. Они не могли обойти четко сформулированные законы, даже ради того, чтобы отдать должное голосам мужчин и женщин, рискующих своими жизнями на далеких мирах.

— Давай выключим, — с содроганием простонала Кафари.

— Нет, — глухим, совершенно чужим голосом сказал Саймон. — Нам нужно проследить за каждым неприятным моментом этого зрелища.

— Почему? — резко спросила она.

Увидев, как посмотрел на нее Саймон, она сразу вспомнила то, как он стоял перед Объединенной Ассамблеей и излагал им всю страшную правду. Встретиться с этим пристальным взглядом — таким близким — оказалось труднее, чем Кафари могла себе представить.

— Потому что, — тихо сказал он, — нам нужно понять, как именно это было сделано и чего нам теперь от них ждать, — негромко проговорил Саймон, махнув рукой в сторону экрана, и добавил:

— Ведь это только начало.

— Откуда ты знаешь? — Задав дрожащим голосом этот вопрос, Кафари сразу поняла, что боится услышать ответ, а муж по-прежнему сверлил ее горящими глазами.

— Ты читала что-нибудь по истории Прародины-Земли?

— Кое-что да, — нахмурившись, ответила Кафари.

— А по истории России?

— Совсем мало, — еще больше нахмурившись, сказала Кафари. — Я изучала русское искусство и русскую музыку, потому что они прекрасны, но на историю мне почти не хватило времени.

— Российская история, — сказал Саймон голосом грубым, как снежная буря в Дамизийских горах, — это сплошное предупреждение о том, к чему могут привести страну алчность и продажность политиков, невежество народа, его безжалостная эксплуатация и зверства ничем не ограниченной власти. Мои предки были большие мастера доводить свою страну до такого состояния, что потом ей требовалось не одно столетие, чтобы прийти в себя. За каких-то двадцать лет бывшая Российская империя прошла путь от политической свободы и процветания, равного большинству наций-современников, до режима, который намеренно истребил двадцать миллионов своих собственных граждан — мужчин, женщин и детей.

Кафари оторопела. Конечно, на прародине всего человечества дела не всегда шли гладко, но уничтожить двадцать миллионов человек за каких-то двадцать лет! Саймон ткнул пальцем в экран, на котором кандидаты ДЖАБ’ы одерживали победы в одном избирательном округе за другим.

— Я волнуюсь? Это не то слово. Те люди пугают меня до смерти. Особенно потому, что я в одиночестве и ничем не могу им помешать.

С этими словами он вышел из комнаты. Вскоре хлопнула задняя дверь дома. Кафари неуклюже проковыляла к окну. В лунном свете она увидела фигуру мужа, шагавшего к своему Боло. Кафари вцепилась рукой в занавеску и поняла, что вся дрожит, только почувствовав, как трясется карниз. Она не знала, что делать. Она не могла последовать за ним по целой куче веских причин, но и оставаться одной ей было страшно. Она боялась нависшей над ней таинственной угрозы, суть которой так еще и не поняла, несмотря на очевидное массовое помешательство изрядной части населения родной планеты.

Она раздумывала, не позвонить ли родителям, просто чтобы услышать знакомый и успокаивающий голос, когда свет замигал и потускнел, и она услышала звук, от которого каждый волосок на ее теле встал дыбом. Где-то там, в темноте, у ее хрупкого опустевшего домика, Боло включил свои основные боевые системы. Она знала этот звук, помнила его по тому ужасному восхождению на утес с Абрахамом Ленданом, следовавшим за ней по пятам, и взрывам, сотрясавшим их сквозь дым. Как Кафари ни старалась, она не могла придумать причину, по которой Саймон включил свой Боло, кроме тех, при мысли о которых она тряслась как осиновый лист.

Тряслась ее рука, трясся живот, который она пыталась прикрыть ею, трясся еще не родившийся ребенок внутри живота. Она почти ничего не могла сделать, чтобы защитить своего ребенка от того, что надвигалось. Она также знала, что в этой битве Саймону придется сражаться в одиночку. Она не могла ему помочь. Не было отважного президента, которого можно было бы спасти. Со всех сторон сгущались тучи, в какую бы сторону она ни посмотрела.

С чем сравнить одиночество жены командира Боло?