Знаю, мне следовало держать рот на замке и не высовываться, но через двадцать четыре часа Грегор Венко должен был явиться сюда во всеоружии, и если он не вернёт сына, начнётся кровавая бойня. В свете этого я не мог позволить себе быть дипломатичным с такими, как Тодд.

«Почему?» — резко ответил я. «Так ты заставил его с тобой подраться ?»

За столом повисла тишина, вызванная вздохом удивления, который быстро сменился взрывом изумленного веселья.

«Ах, мистер Тодд», — почти мягко сказал Деклан, качая головой, — «но вы же наверняка сами об этом просили».

Румянец начал струиться чуть выше воротника рубашки Тодда и поднялся выше ушей, словно цветной дым. Он открыл рот, чтобы облить меня купоросом, но двери столовой снова распахнулись, и внезапно никто не обратил на него внимания.

Майор Гилби вошёл, подтянутый и стройный. Рядом с ним стоял Шон Мейер.

Я убеждала себя, что знала о приближении Шона. Что это я велела майору позвать его, но шок от его появления всё равно обрушился на меня, словно двойной удар – и физический, и психологический. Голова кружилась, а тело реагировало: покалывало кожу головы, сжимало живот, зудело в голенях.

Я с трудом верил, что прошло меньше трёх недель с тех пор, как мы сидели вместе в том маленьком сельском пабе в Йоркшире, и он пригласил меня в Германию. Как будто ничего из событий прошлого года и не было, и мы снова в армии, со всем вытекающим отсюда багажом.

Не помогало и то, что Шон был одет в привычную одежду, или во что-то настолько похожее, что его было почти невозможно отличить. На нём была футболка цвета хаки, потому что он никогда не мерз, и аккуратно отглаженные камуфляжные брюки, плотно облегавшие его узкие бёдра и подпоясанные тем же ремнём.

Он даже где-то по дороге оставил свой дорогой Breitling. Вместо этого он взял свои простые, потрёпанные старые часы с кожаным чехлом, который защёлкивался на циферблате. Именно вид этих часов, больше всего остального, вызвал у меня дрожь.

Я вспомнил, как Мадлен рассказывала мне, что Шон едет в Германию, но я так и не удосужился спросить её об этом. Зачем ему понадобились старые часы, если не потому, что он знал, что, скорее всего, отправится в бой?

Теперь он вошёл в комнату, стараясь создать впечатление, что майор просто идёт впереди него, а не следует за ним. Он скользил взглядом по присутствующим с тем же самым пристальным, равнодушным, испытующим взглядом, который так напугал меня тогда.

Его взгляд скользнул по мне лишь раз. Холодный, равнодушный, не выдающий ни малейшего намёка на то, что он меня знает, но я не смог сдержать укола воспоминаний о страхе.

Даже после того, как мы провели те первые захватывающие выходные вместе, и я вернулась в лагерь ошеломлённая и немало потрясённая глубиной пережитого, Шон не позволил себе потерять самообладание и не изменил своего внешнего поведения по отношению ко мне. По крайней мере, большую часть времени.

Лишь изредка, когда мы оставались наедине или вне поля зрения и слышимости других, он одаривал меня одной из своих лениво сияющих улыбок или касался моего лица. Эти едва заметные неожиданные жесты, последовавшие за таким строгим соблюдением протокола, казались мне совершенно сокрушительными по своему эротическому эффекту.

И в следующий раз, когда у нас появилась возможность быть вместе, не боясь, что нас потревожат или обнаружат, освобождение от этого долгого и перегруженного напряжения было одновременно взрывным и глубоким.

Я влюбилась в него всецело, без остатка, и когда он, казалось бы, бросил меня, я обнаружила, что у меня не осталось ничего, что могло бы меня поддержать. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как я пережила это испытание.

Майор провёл Шона прямо сквозь нас на возвышение, где инструкторы окинули его таким же подозрительным взглядом, как и студенты. Он выдержал их осмотр с лёгким презрением. Никакого вызова, только безразличие. «Я знаю, кто я, — говорил его вид, — и мне, в общем-то, плевать, что вы решите со мной сделать».

Гилби повернулся к нам. К этому моменту ему уже не нужно было призывать к тишине, но импресарио в нём всё равно заставил его на мгновение замереть.

«Если позволите, я хотел бы на минутку привлечь ваше внимание, — сказал он без всякой необходимости, — я хотел бы представить вам нового инструктора».

Шон стоял рядом с ним, уперев руки в бока, и окидывал нас взглядом, словно выискивая слабые места. Студенты заерзали на своих местах, не сводя глаз с майора.

«Это мистер Мейер, — продолжил Гилби. — Те из вас, кто интересуется миром личной охраны, несомненно, знают о его репутации. Нам посчастливилось заручиться его поддержкой в короткие сроки, чтобы он присоединился к нашей команде до конца этого курса. Надеюсь, вы приложите все усилия, чтобы произвести на него впечатление своими навыками».

Я с удивлением понял, что Гилби нервничает из-за Шона. Если не сказать, что боится его.

Шон шагнул вперед и коротко кивнул майору, который безропотно передал ему контроль, словно мы наблюдали за появлением нового вожака стаи.

«Добрый день», — сказал Шон. Это было всего лишь представление, которое он собирался дать. «Мы начнём обучение рукопашному бою сразу после обеда. Забудьте обо всём, чего вы достигли, потому что теперь вам придётся снова доказывать, насколько вы хороши». Он помолчал, оглядел застывшие лица, а затем мрачно добавил: «Плохая новость в том, что вам придётся доказать это мне».

Я уже слышал эти слова раньше. Именно эти слова.

Я убеждал себя, что уже проходил через это раньше и знаю, чего ожидать, но не был в этом уверен. Время и расстояние, прошедшие с момента последнего раза, ничуть не уменьшили моего страха перед этой перспективой.

***

Подозреваю, что большинство учеников — по крайней мере, те, кто не слышал о Шоне, — считали его слишком самоуверенным. То есть, пока мы не начали урок.

Для начала Шон устроил публичный спектакль, в котором он выбрал Деклана своим директором и сказал нам всем попытаться добраться до него любыми способами. Это была обычная ситуация, когда люди бродили по улицам, в толпе, что было вполне обычно.

Единственная разница была в том, что не только кто-то из нас был убийцей или просто психом, а все мы были таковыми.

Это был смелый гамбит, но я видел, как Шон его разыгрывал раньше. Он был задуман, чтобы разоблачить авантюристов, тех, кто думал, что покажет, что...

Они были крупными мужчинами, шли напролом, стремясь нанести урон. Люди с таким мужественным темпераментом редко могли устоять перед соблазном.

Шон справлялся со всеми нашими усилиями с той непринужденной грацией, которая была ему свойственна от природы. Никто и близко не подходил к Деклану, и через несколько минут ирландец уже ухмылялся, наблюдая за всё более дерзкими нашими попытками и той, казалось бы, беззаботной лёгкостью, с которой они были пресечены.

Когда люди заходили тихо, Шон отталкивал их таким же образом, но когда другие пытались причинить ему боль, он отвечал мгновенной яростью, зеркальным отражением их собственной агрессии.

Пол не имел значения, он не делал различий. Когда Джен попыталась провести грубый болевой приём, он поменял позиции и резко дернул её вверх, зафиксировав болезненным захватом. Он держал её ровно столько, сколько требовалось, чтобы она поняла: он знает, что она пытается сделать, а затем отпустил.

После пятнадцати минут неудач Шон приказал остановиться.

«Ладно, это было неплохо», — спокойно сказал он. «Но теперь моя очередь».

По группе пробежала волна беспокойства. И оно было вполне оправданным, как мы вскоре убедились. До конца урока он взял на себя роль нападающего, вызывая вперёд и побеждая одного за другим учеников, исполнявших роль телохранителей. Он заставил маленьких казаться слабыми, больших – просто неуклюжими. И всех остальных он заставил казаться мучительно медлительными.

К тому времени, как часы над дверью показывали уже несколько минут, он уже расправился почти со всеми, кроме меня. Я держался чуть позади, благодарный за передышку, полагая, что Гилби, должно быть, предупредил его о моём выходе на штурмовой курс.

И поэтому я был совершенно не готов к тому, что должно было произойти.

Шон закончил уклоняться от неэффективной защиты Хофманна, медленно повернулся, и его взгляд остановился прямо на мне.

«Ты», — сказал он. «Чарли, да? Выйди вперёд, и посмотрим, как ты справишься».

Нет, Шон , молча молила я, не делай этого со мной . Но, чувствуя, как наливаются свинцом конечности, я подчинилась и двинулась на коврик. Он смотрел на меня своим непостижимым взглядом, с каменным лицом.

«Итак, Чарли, я представляю угрозу твоему директору, а ты — между нами». Он улыбнулся, но это меня не успокоило. Он развел руками, такой высокомерный, что ему не нужно было защищаться. «Ну же, ну же».

Он издевался. «Иди и делай своё дело. Останови меня».

На мгновение я встретилась взглядом с Шоном. Зачем он это делает? Значит, я проболталась Гилби, но, если бы он не хотел быть здесь, внутри, он бы наверняка отказался? Какую выгоду он получил, выбрав меня таким образом?

Шона было так трудно точно расшифровать и в лучшие времена, но сейчас это стало просто невозможно. Остальные стажёры вставали и переминались с ноги на ногу. Несколько парней ухмылялись, словно наблюдая за питбультерьером, которого неожиданно поставили против той-пуделя.

Прежде чем я успел придумать план, Шон рванулся вперёд. Я предвидел удар, но не предпринял никаких действий, чтобы уклониться от него. Наверное, в глубине души мне хотелось узнать, насколько далеко он готов зайти в этом фарсе.

Вскоре я это узнал.

Через мгновение я уже поднимался с коврика и вытирал струйку крови из уголка рта. Если бы взгляд мог убивать, они бы уже запихнули Шона в мешок для трупов.

«Давай, Чарли. Твой начальник уже мёртв. Я только что избавился от тебя и всадил ему нож в живот. Выпущу тебя на работу, и ты умрёшь через неделю. Вставай. Сделай это ещё раз».

Я медленно поднялся на ноги и принял стойку. Первое падение вызвало у меня жалобное ворчание. Мне не хотелось повторять этот опыт, но я понятия не имел о плане игры, который Шон согласовал с Гилби. Пока он не ввёл меня в курс дела, я понимал, что мне придётся играть по тем правилам, которые я сам же и принял. Несправедливость этого обжигала.

Шон снова бросился на меня. На этот раз я блокировал его и ускользнул от опасности. Мне показалось, или его движения стали более очевидными, чем раньше?

В последний раз, когда я серьёзно дрался с Шоном, он просто вышагивал по мне, но это было много лет назад. С тех пор я усвоил несколько тяжёлых уроков. И целый ворох грязных приёмов. Меня осенило, что если я буду готов выложиться по полной, если не потеряю контроль и мне повезёт, то, вероятно, смогу его одолеть.

А как насчет работы, которую я намеревался здесь выполнить?

Перспектива неминуемого унижения боролась с опасностью разоблачения. Либо одно, либо другое. Должен был быть проигравший.

В конце концов я позволила ему забрать мою гордость.

Когда я во второй раз коснулся мата, он любезно помог мне подняться.

Взглянув на часы, он сказал: «Итак, все, на сегодня всё».

Никто не встретил моего взгляда, выходя из зала. Когда я проходил мимо него, Шон коснулся моей руки, но, когда он заговорил, его голос был бесстрастным и отстранённым. «Тебе нужно подправить губу», — вот и всё, что он сказал.

Я кивнул, проглотил слова обиды и гнева, которые рвались наружу, и отошел, не произнеся ни слова.

Двадцать три

Перед следующим занятием на стрельбище был небольшой перерыв. Это дало мне время подойти и протереть порез на нижней губе бумажным полотенцем из ванной, а потом взять куртку.

Губа, похоже, всё же перестала кровоточить, но посередине она распухла, словно звёздочка, накаченная коллагеном. Я посмотрел в зеркало, и на меня уставилось моё бледное отражение, с синяками под глазами. Вид собственного поражения меня раздражал, возвращал мне немного решимости.

Чёрт возьми! Ты не сможешь так со мной обращаться, Шон.

Какое значение теперь имело то, что мы выходили из укрытия? Завтра придёт Венко, и если мы не будем работать как команда, нам конец.

Какую бы игру ни вел Шон, когда дело дошло до решающего момента, мне нужно было знать, могу ли я ему доверять.

После того, как они меня раньше заметили, Эльза и Ян, похоже, стали меня избегать, но я бы всё равно их проигнорировал. Я решительно и решительно спустился вниз.

Шон стоял в коридоре, увлечённый разговором с Хофманном. Судя по движениям рук и жестам, они обсуждали какой-то тонкий аспект боевой техники. Меня удивило, что по языку тела здоровяка немца я заметил, что он слушал меня с почтительным вниманием. Ни один из них не выглядел обрадованным, когда я подошёл к ним.

«Господин Мейер», — сказал я, выдавливая улыбку сквозь стиснутые зубы, — «могу ли я уделить вам немного времени?»

Шон мрачно посмотрел на меня секунду, затем кивнул, изображая нежелание, которое прозвучало слишком убедительно. «Прошу прощения?» — обратился он к Хофманну и последовал за мной, когда я вышел через главный вход.

Я обошел дом и подошел к той стороне, где мы были вне поля зрения, а затем повернулся к нему лицом.

«Ты хочешь рассказать мне, что, чёрт возьми, здесь происходит?» Гнев заставил мой голос дрогнуть. Я сдержался. Чёрт возьми, я бы не стал плакать при нём!

Шон прислонился плечом к каменной кладке и скрестил руки на груди. Какое-то время он молчал, и это меня ещё больше взбесило.

«Да ладно тебе, Шон!» — рявкнул я. «Ты послал меня сюда. Ты хотел получить ответы о том, как умер Кирк. Что ж, я выполнил свою часть работы. Я узнал то, что ты хотел узнать. Что, чёрт возьми, я сделал, чтобы заслужить такое…»

«Ты солгал мне, Чарли». Его голос был таким мягким, таким тихим, но он ранил меня лучше любого крика.

Вот дерьмо .

Мой гнев отступил и умер, потянув за собой мои плечи. Мне не нужно было просить его объяснить что-либо ещё. Я точно знала, что солгала ему, если не в словах, то уж точно умолчанием.