«Кто ты?» — спрашивает Штейн.

«Меня зовут Элли», — говорит девочка.

Элли не спрашивает наших имён. Через час она умоет руки и всё будет кончено.

«Я Аня Штайн. Он Брид».

«Порода. У тебя есть имя?»

"Да."

Девушка даёт мне пару секунд, а потом лукаво улыбается. «Ты что, маме не нравишься?»

Я ничего не говорю.

Элли хихикает: «Ой. Извините ».

Вот же негодяй.

Штейн осматривает маленькую камеру. На потолке круглая металлическая крышка. Она не такая тяжёлая, как крышка люка. Она не держится на петлях. Её нужно сдвинуть.

Встал на место и снова отодвинулся, чтобы уйти. Под ним деревянная лестница. Лестница стоит у стены, надёжно привязанная к вертикальным трубам полудюймовым нейлоновым тросом.

Элли настороженно наблюдает, как Штейн осматривает окрестности. «Вы из полиции?»

— спрашивает Элли.

«Нет, — говорит Штейн. — Но я работаю на правительство. Иногда Брид мне помогает».

По потолку тянутся кабели. Они закреплены на трубах проволочными стяжками. Кабели спускаются по другой стене к маленькому холодильнику, телевизору, роутеру и ноутбуку. Она ворует электричество. Возможно, и кабельный Wi-Fi тоже. Ноутбук стоит на грубом оранжевом ящике, на котором лежит кусок ткани. Стоит раскладушка, с одной стороны которой аккуратно разложены подушки и одеяла. К противоположной цементной стене прикручены металлические крючки для одежды. На крючках висят вешалки для одежды. Висит пара простых сорочек – белая и чёрная. Вельветовые рубашки, джинсы, белая блузка и несколько футболок.

Ниже — пара баскетбольных кроссовок Converse и пара начищенных до блеска черных туфель на плоском каблуке.

Элли заметно переживает из-за своей одежды. Старается занять Стейна.

«Порода помогает, когда сталкиваешься с такими людьми, как эти гоблины?»

«Вот в этом-то и суть», — говорю я. «Почему вы называете их гоблинами?»

«Мы называем их гоблинами, — говорит Элли, — потому что их глаза светятся в темноте.

Некоторые зелёные, некоторые белые. Но они светятся. В темноте их можно увидеть.

У подножия лестницы стоит пятигаллонная пластиковая канистра с водой и пятигаллонное пластиковое ведро с крышкой. Рядом с телевизором — деревянные полки. Несколько книг. « Под стеклянным колпаком» , «Алая буква» , «Ведьма». Источник . Маленькая золотая книга о лошадях . Другие.

«Как долго вы здесь живете?» — спрашиваю я.

«Два года».

Элли сидит на койке. Она предложила Штейну ещё один ящик из-под апельсинов, чтобы тот на нём посидел. Я прислонился спиной к стене. Девочке не стыдно, что она заставляет меня встать.

Штейн хмурится. «У тебя что, родителей нет?»

Девушка застывает. «Нет».

«Как вы стали бездомным?»

Элли оглядывается вокруг. «Я что , похожа на бездомную?»

Штейн настаивает: «Разве нет приёмных семей и приютов?»

«Там, наверху, опасно», — говорит Элли. «Здесь, внизу, опасно, а там, наверху, ещё опаснее».

«Как вы добываете еду?»

«Не проблема. Супермаркеты выбрасывают тонны продуктов. Всё, что просрочено. Знаете, сколько еды мы выбрасываем, пока люди голодают?

Какое же это тупое общество, мать его. Я могу позволить себе побаловать себя время от времени.

«Чем вы зарабатываете деньги?»

Между нами рушится стальная стена. «Это моё дело».

Элли — очаровательная девочка, но нам нужно держать мяч под контролем.

«Расскажите нам побольше о людях с оружием», — говорю я. «Что они здесь делают?»

«Они пришли полгода назад. Заняли площадь Вандербильта.

Начали убивать всех, кто подходил близко.

«Кто к ним подойдет?»

«Здесь, внизу, живут бездомные. Вы, люди наверху, не понимаете, что здесь, внизу, тысячи. Большинство из них — изгои, отчаявшиеся. Есть наркоманы, шизофреники, выброшенные из переполненной системы. Ветераны войны, бросающие учебу. Люди, которые напуганы, люди, которые склонны к насилию. Всевозможные».

«Было ли сообщено в полицию об убийствах?»

«Да, но полиция никогда ничего не делает. Кроты постоянно умирают. Полиции всё равно. Если полиция сюда приезжает, кроты нападают».

«Кто такие кроты?»

«Все бездомные, живущие под землей».

«В этом большом туннеле были костры и матрасы».

«Да. Это город под городом. Тоннели метро находятся примерно на глубине семидесяти пяти футов. Лонг-Айлендская железная дорога проходит на сто сорок ниже Центрального вокзала. Многие из этих туннелей находятся на тридцати этажах ниже уровня улицы. Туннели Вандербильта и Астора имеют глубину триста футов. Они были построены ещё в девятнадцатом веке».

«Почему это называется «круг Вандербильта»?» — спрашиваю я.

Вандербильт сколотил состояние на железных дорогах. Он построил Кольцевую дорогу как железнодорожный узел для своего особого метро. Молы обычно не опускаются ниже 150 футов.

Штейн наклоняется вперёд. «Откуда ты всё это знаешь?»

Элли пожимает плечами. «Туннели под Нью-Йорком — это одна большая игровая площадка.

Спелеологи исследуют пещеры, я исследую туннели. Это увлекательно, и о городе можно узнать так много интересного. Его история увлекательна. Некоторые из этих туннелей относятся к временам Нового Амстердама.

«Это настоящее хобби», — говорю я.

«Это помогает мне выжить. Я прочитал всё, что смог, о Нью-Йорке и метро. Всё, что есть в интернете, всё, что есть в библиотеке. А чтобы найти что-то полезное, я пообщался с железнодорожниками и городскими инженерами».

Штейн поднимает брови. «Они с тобой говорили?»

«Что тут удивительного? Люди любят поговорить, особенно когда никто не ценит их труд. Я подружился с самыми старшими ребятами, с теми, кто проработал под землёй пятьдесят лет. Для такого мальчишки, как я, у них нет ничего, кроме времени. Они рассказали мне свои истории и истории, которые рассказывали им их отцы».

Элли вздыхает и смотрит на свои туфли.

«Люди думают, что если чего-то нет в интернете, то этого не существует», — говорит Элли. «Правда. Никогда не открывала книгу. Другие думают, что если чего-то нет в книге, то этого не существует. Они не общаются с людьми. Они не ходят посмотреть сами.

Они идиоты».

Эта девочка умная, но немного асоциальная. Я начинаю понимать, почему ей комфортно жить под землёй.

«Почему вы нам помогли?» — спрашивает Штейн.

Элли пожимает плечами. «Мне не нравятся гоблины».

«У тебя здесь есть друзья?»

«Нет. Когда гоблины попытались тебя застрелить, я не подумал, просто прыгнул, как дурак».

Похоже, Элли жалеет, что ввязалась в это. Не могу сказать, что я её виню.

«Спасибо», — говорю я. «Без тебя мы бы не сбежали».

Элли выглядит неловко. «Всё в порядке. Слушай, я лучше тебя сейчас подниму».

«Подождите», — говорю я. «Эти люди замышляют что-то недоброе. Они террористы, и они причинят вред многим людям. Мы должны их остановить».

«Не моя проблема, — говорит Элли. — Я провожу тебя на поверхность. После этого я в деле».

«Где находится кружок Вандербильта?» — спрашивает Штейн.

«У вас есть читательский билет?»

Штейн нахмурился: «Ты же сказал, что этого нет в библиотеке».

Элли выдыхает и встаёт на ноги. «Я же это сделала, правда? Покопайся как следует, и ты сможешь собрать большую часть».

Я встречаюсь взглядом с Элли, удерживаю его. «Как мы можем с вами связаться, если у нас будут вопросы?»

Элли долго молчит. Наконец она говорит: «Ты умеешь слушать, Брид».

Мой лучший голос: «О, черт возьми, мэм» , — вырывается из меня. «Зависит от того, кто говорит».

Штейн приподнимает бровь.

Элли не может скрыть ни малейшего следа улыбки. Она тянется за блокнотом, отрывает листок и записывает адрес электронной почты. Складывает его пополам и протягивает мне.

Это электронное письмо на анонимном публичном сервисе. Совершенно непостижимо.

«У тебя есть интернет?»

«У меня есть всё, что есть у тебя», — говорит Элли. «А теперь пойдём».

Мы со Штайном вышли из Пенсильванского вокзала и пошли по Седьмой авеню к Таймс-сквер. Элли повела нас по запутанному многоуровневому маршруту по манхэттенскому метро. Уверен, она могла бы вывести нас на поверхность гораздо быстрее. Она хотела дезориентировать нас, чтобы мы не смогли найти дорогу обратно к ней.

Штейн качает головой: «У тебя что, совсем совесть отсутствует?»

«Конечно, нет. Ты же меня знаешь».

«Да, я тебя знаю », — Штейн закатывает глаза. «Как думаешь, что теперь будет делать Марченко?»

«Все зависит от его миссии и сроков».

«Думаете, у них в Вандербильт-Серкл заложена бомба?»

Мы идём по Таймс-сквер, и уже сгущаются сумерки. Над нами возвышаются огромные цифровые билборды, демонстрирующие сверкающие образы американской мечты. Солнце ещё не зашло, и билборды настолько яркие, что ослепляют.

«Без вопросов». Я поворачиваю на восток по 42-й улице и иду к своему отелю. «Как думаешь, полиция знает подполье?»

«Сомневаюсь», — говорит Штейн. «Ты же слышала Элли. Копы ничего не хотят знать о том, что там происходит. Они знают, что бездомные живут под землёй, но для копов кроты — это мусор».

«Полицейское транзитное бюро должно что-то знать».

Штейн качает головой. «Сомневаюсь, что они сильно отклоняются от известных маршрутов и станций».

Я делаю глубокий вдох. «Сейчас Элли знает о подполье больше, чем кто-либо другой. И она не хочет вмешиваться».

«Она странная девушка, — говорит Штейн. — Разве вам не интересно, какая у неё история?»

«Да, но сейчас она немного отвлекает».

Мы добираемся до отеля «Интерконтиненталь», и швейцар приглашает нас войти. Он внимательно изучает наш растрепанный вид и чуть не морщит нос.

Впервые мы осознаём, насколько грязными мы стали после этой экскурсии. Дорогой костюм Штейн испорчен. Не волнуйтесь, у неё, наверное, сотня чёрных пиджаков, чёрных юбок и чёрных брюк. Сотня белых блузок.

Должно быть, вам трудно решить, что надеть на работу.

«Мы потеряли ваших телохранителей».

Штейн поднимает рацию. «Один звонок».

«Хорошо. Я хочу, чтобы ваши ребята привезли нам оборудование».

Мы заходим в бар и садимся у камина. Штейн открывает приложение для заметок, а я быстро перечисляю список покупок. Всё, что нам нужно было сегодня днём, но чего не хватило. Я оставил лазерный прицел для своего Mark 23 в номере отеля. Это была ошибка, которую я не повторю дважды.

«Дайте нам баллистические шлемы и НОДы», — говорю я. «ИК-прицелы на шлеме

Осветители, лазерный целеуказатель на пистолете и пара запасных фонарей. Те самые двухрежимные SureFire с видимым и инфракрасным диапазонами.

М4 с глушителем, видимым и инфракрасным лазерами, смещенными тритиевыми прицельными устройствами для резервного использования. И тепловизионным монокуляром.

«Разве вам не нужны тепловизионные прицелы?»

Тепловизионные прицелы лучше всего подходят для наблюдения. НОДы лучше подходят для ближнего боя.

Когда я заканчиваю, Штейн отправляет список покупок своей команде.

«Они привезут снаряжение, когда приедут за нами», — говорит она.

«Тебе нужно вызвать тактическую группу», — говорю я ей. «Команда Кейна была хороша».

«Я не могу использовать Delta внутри Соединённых Штатов, — говорит Штейн. — Posse Comitatus».

Закон «О Поссе Комитатус» 1878 года запрещает использование американских вооружённых сил во внутренних целях. «Можно нанять наземный отдел», — говорю я. «Или подрядчиков вроде Такигавы и Пауэлла. Элли не сказала нам, сколько людей у Марченко, но, похоже, немало».

«Я соберу команду».

Мы сидим молча. «Ладно», — говорю я. «Иди домой и переоденься. Я пойду к Лысенко».

«Он в 3403», — лицо Штейна мрачнеет. — «Может, пойдём вместе?»

«Тебе не стоит быть рядом с этим. У нас под Нью-Йорком заложена бомба в семьдесят килотонн, и времени на всякую ерунду нет».

«Я узнаю все, что смогу, о кружке Вандербильта».

Штейн включает рацию и вызывает телохранителей. Я встаю и иду к лифту.

Я не верю в совпадения. Очевидно, что бомба как-то связана с заседанием Лысенко в Совете Безопасности ООН. Пора выяснить, что задумал Марченко. Я поднимаюсь на первом лифте на тридцать четвёртый этаж, иду прямо к дому 3403.

Дверь приоткрыта. Совсем чуть-чуть, всего на одну восьмую дюйма. У меня волосы встают дыбом. Может, он только что зашёл. Я стучу в дверь.

Нет ответа.

Дверь не заперта. Открывается внутрь, направо. Я достаю свой Mark 23, держу его в левой руке. Толкаю дверь правой и вхожу.

Левый угол свободен. Слепая зона находится за дверью, справа.

Дверь, словно таран, врезается в меня. Кто-то с другой стороны навалился на неё всем весом. Я отшатываюсь влево, когда мужчина выходит из-за двери и наносит мне удар левым кулаком тыльной стороной ладони по лицу.

Я стреляю, сдерживая удар тыльной стороной его кулака. В ушах раздаётся грохот, глаза краснеют. Я отшатываюсь назад, теряю равновесие и падаю на спину. Нога мужчины описывает короткую дугу. Боковая часть его ботинка задевает моё запястье, и «Марк-23» скользит по полу в гостиную.

Где его пистолет? Этот парень любит убивать голыми руками, но ведь у него же есть оружие? Кобуры нет. Если у него и есть пистолет, то он носит его на пояснице.

Его левая нога отрывается от земли, и я подхватываю его правую ногу. Он падает набок и с грохотом приземляется на пол.

Мы с Черкасским одновременно вскакиваем на ноги.

И вот он, огромный, как живая. Больше шести футов и все триста фунтов. Но мой выстрел попал в него. Кровь растекается по правой стороне его рубашки. «Марк 23» валяется под журнальным столиком.

У меня из носа идёт кровь. Кровь течёт по рту, капает с подбородка. Черкасский бросается на меня. Сжимает в медвежьих объятиях и поднимает над землей. У меня такое чувство, будто я иду врукопашную с медведем гризли.

С ревом он швыряет меня об стену. Затылок с треском ударяется об неё, и в глазах всё плывёт. Он оттягивает меня назад и швыряет об стену ещё раз. Снова треск. Он хочет вышибить мне мозги, размахивая мной, как тряпичной куклой.