Еле дождавшись окончания реплики визави, дама продолжила свой рассказ.

— Этой девочке, молодой Чалеевой-Бельской, выпала великая честь играть на одной сцене Малого театра с Марией Ермоловой, с великим Южиным. Я… она… восприняла… — Голос дамы стал звучным, она заговорила высокопарно и торжественно, сверкая глазами: — Восприняла традиции того театра и до сих пор несёт их, как знамя!

Тонечка оживилась:

— Вы говорите, что эта актриса и теперь выступает в этом театре?

— Не выступает, играет, — мягко поправила дама. — И не здесь, она служит в театре Владивостока. В Приморском драматическом театре имени Горького.

Тонечка покивала в знак согласия. Она хорошо знала это здание, хоть на спектаклях побывать ей не пришлось ни разу. Вот обидно…

Дама подумала немного, как бы вспоминая. Добавила тихим голосом:

— После некоторого жизненного опыта она вернулась сюда, в Приморье.

Тонечка сжалась, ожидая словесного удара.

— Жизненного опыта… Вы говорите об… аресте?

Дама неожиданно расхохоталась, красиво откинув седую голову, заговорила отрывисто, будто забивая гвозди в удивлённое внимание молодых собеседниц:

— Нет, дорогая моя, вовсе не то! Представьте! Чалеева-Бельская вступила в Красную армию! По велению сердца! На гребне своей театральной славы! И она прошла с Десятой армией от Поволжья до Кавказских гор. Выступала перед красноармейцами с классическими монологами прямо перед боями, читала стихи на привалах. А взятие Царицына! И сразу после его освобождения — спектакль! Какой возник тогда душевный подъём у публики!

Дама заулыбалась своим воспоминаниям, глядя внутрь души своей.

Она видела себя ещё девочкой, стоящей за кулисами Малого театра.

Видела Марию Николаевну Ермолову в трагических и героических ролях. Читала о невообразимом триумфе актрисы в роли Лауренсии в драме Лопе де Вега «Овечий источник».

Профессиональная память услужливо подсказала даме слова статьи:

«Бывшим на этом спектакле до сих пор памятно то глубокое, потрясающее впечатление, которое произвели и пьеса, и игра Марии Николаевны в роли Лауренсии… Когда Лауренсия, бледная, с распущенными волосами, дрожащая от стыда и негодования, прибегает на площадь и сильной речью возбуждает народ к восстанию против губернатора, восторг публики дошёл до энтузиазма… В этой роли вылилась вполне страстная любовь к свободе и не менее страстная ненависть к тирании, которая охватила собой юную душу артистки. Словно электрическая цепь соединила на этот раз сердце артистки с сердцами тысячи зрителей, и они слились с ней в одном чувстве».

Дама подумала в который раз, что тот момент решил всю её жизнь.

Идти по стопам Ермоловой и в театре, и в жизни!

Следовать открывшимся ей, девочке, идеалам!

И видит Бог, она шла! И до сих пор идёт!

Создавать электрическую цепь, соединяющую сердце артистки и зрителей… И ей это удавалось! В роли той же Лауренсии.

Какой восторг!

События, образы, эмоции увлекли её так высоко, так далеко от настоящего… Дама не замечала, что собеседница спрашивает её о чём-то.

Тонечка терпеливо повторила:

— Значит, Народный дом всегда был театром? И кто же в него ходил? Ведь это, — она повела руками вокруг себя, — большое село! Как мне кажется, — быстро добавила она, не желая быть невежливой.

Дама вынырнула из своих воспоминаний и непонимающе воззрилась на «девочек», стоящих перед ней.

— Что? Ах да. Село. Большое село? Знаете, когда юная Чалеева-Бельская получила от Пальмина-Элькана, ну, вы же знаете, антрепренёра и артиста, приглашение на роли первых инженю в Никольск-Уссурийск осенью 1908 года… так сначала она была просто в ужасе! Боже, той осенью этот «город» совершенно походил просто на большую деревню! Особенно после Владивостока. И вот этот кирпичный Народный дом на Сенной, представьте, был самым солидным зданием! Но внутри он был хорош! Как хорош! Чудо! Зал, сцена — всё великолепно! Сезон открыли тогда пьесой «Горе от ума».

Запнувшись, дама раздумчиво добавила в лад своим мыслям:

— Воистину настоящее горе может случиться только от великого ума… Но это я так… Какие блестящие спектакли ставились! И в зрительном зале — везде сияли офицерские погоны. Соответственно подбирали и репертуар — классический, салонная комедия, нередко более или менее приличные фарсы… Пусть сам город был, скажем так, захолустным, но культурная жизнь Приморья переместилась сюда! В Народный дом. И била здесь фонтаном!

Дама опять заговорила с пафосом. Как будто произносила заученную роль:

— Уссурийская публика тех лет рукоплескала театральным труппам Арнольдова, Лирова, Нининой-Петипа из Владивостока, артистам театров Хабаровска, Благовещенска. Каким праздником были гастроли московских и петербургских театров! По Транссибу сюда, «в село», приезжали все, не страшась долгой дороги.

А гастроли Веры Комиссаржевской в 1909-м? Люстры в зале чуть не рухнули от оваций! Как ей кричали «Браво»! Забрасывали цветами…

Дама заулыбалась, румянец разлился по её лицу, видно было, что она сейчас не с Тонечкой и Верочкой, а в том, далёком девятьсот девятом году, и слышит, и видит, как беснуется публика, чуть не снося барьеры перед сценой… Еле сдерживая эмоции, дама говорила, уносясь мыслями, голос её звенел экзальтацией:

— А концерты прославленной Анастасии Вяльцевой? Публика ехала на них из Владивостока, даже из Хабаровска! Букеты, букеты, сколько цветов, какая прелесть! А 1915 год? Можете ли вы, дорогая, представить себе, что всемирно известный миланский оперный театр приедет сюда? На край света! В дикую тайгу! А ведь приехал! И в прекрасном зале Народного дома итальянцы пели «Кармен» Бизе!

Вот тут дама достигла желаемого эффекта. Тонечка даже рот приоткрыла в удивлении. Арии из «Кармен» она слышала по радиотарелке, и не один раз. Совместить в своём воображении этот пыльный одно— или двухэтажный город, бесконечные грязные товарные депо, белые «мазанки» и азиатские «фанзы» со сверкающей и переливающейся музыкой Бизе, такой нарядной, из совсем иного мира? Нет, вообразить это Тонечке просто не под силу!

Дама улыбнулась, довольная произведённым впечатлением.

— Да, Пьянков мог быть счастлив. Его детище тогда действительно стало настоящим дальневосточным культурным центром всего Приморья. А гастроли московских артистов под руководством Рощиной-Инсаровой! А вечера балета с участием артистов Мариинки — госпожи Смирновой и сопровождавших её тогда в гастролях господ Романова, Вильдзака! Волшебство и изящество столиц порхало по уссурийской сцене, а купцы старались превзойти друг друга в богатстве и эксцентричности подарков и букетов…

Тут дама осеклась, вдруг осознав, что переусердствовала в своём нажиме.

Какое дело её собеседнице до балетных господ, до выходок богатых купцов? Какое дело ей… как там она представилась… ах да, Антонине… до балета, когда под её глазами чернеют круги от тяжёлой работы и скрытой тревоги, когда она стыдливо прячет испорченные землёй руки, когда её девочка, похоже, недоедает — бледненькая такая и с нездоровой одутловатой синевой. До того дама видела только их лица, отмеченные одухотворённой красотой и тонкостью восприятия, а теперь, приглядевшись и вынырнув, наконец, из своих бесконечных воспоминаний, требующих выхода «на публику», она разглядела ещё и мрачный ореол тягот и бедствий, витающий вокруг её случайной «аудитории». А как ужасно обе девочки одеты!

Тут только величавая дама обратила внимание, что и наряды-то у обеих «с чужого плеча». Вероятно, беженцы?

Да! Точно!

Её собеседница проронила же что-то про пограничников, про фронт.

Ой, как стыдно даме!

В пылу своего эгоцентричного красноречия она пропустила все реплики партнёрши мимо ушей. Ведь ей самой так хотелось выговориться! Она же приехала сюда, в город своей юности, только чтобы вспомнить и разделить с кем-нибудь былое…

Вот, свои восторги вспомнила, а девочек обидела.

Обидела невниманием, практически — презрением к их трагедии, идёт страшная война, у них муж и отец на фронте! Может, даже убит! А может, завтра получит эта Антонина «похоронку» и застынет, побелев, не в силах даже плакать, а мир будет рассыпаться ненужными и глупыми обломками вокруг неё…

Дама даже увидела эту сцену…

А что же она сама? Всё требовала внимания к себе, своим словам, пыталась заставить девочек понять чужую и чуждую им жизнь театра! Даже выказала презрение к тому, что не знают они прошлых имён и событий.

Как пошло, как глупо вышло…

Как стыдно и подло…

Дама не знала, как поправить дело. Только теперь она заметила возникшее у собеседниц обиженное недоверие и отчуждение. А ведь прежде они с таким интересом глядели на неё…

Дама вдруг увидела мир Тонечкиными глазами, а Тоня — на секунду вошла в её душу. Два мира, две совершенно разные женские судьбы встретились, слились на краткое мгновение и… полетели, каждая — своей дорогой, предназначенной только ей. Ей одной.

Каждой — свой путь.

Дама порылась в сумочке и конфузливо предложила девочке большую плитку ленд-лизовского шоколада.

Верочка глянула на мать.

Та хотела отказаться — что они, нищие? Да не смогла, увидев нечеловечески огромную тоску в глазах дочери. Еле заметно кивнула.

Угловатая Верочка медленно, неспешно протянула ручку и взяла угощение.

Чинно поблагодарила. И застыла с плиткой шоколада в тонких, прозрачных ручках.

У дамы чуть не перевернулось сердце от жалости, когда она увидела, что ребёнок сдерживается из последних сил, чтобы тут же не развернуть, не откусить от такого заманчивого, невозможного лакомства.

Не желая более их стеснять, дама поспешно попрощалась, пожелав счастья, и быстрым шагом почти побежала вверх по улице.

Её душили слёзы.

— Мама, можно я съем?

— Конечно, доченька.

— Мама, на половинку! Это тебе!

Не желая обидеть дочку, Тонечка чуть надкусила шоколадку и вернула Верочке.

— Мама, а как ты думаешь, кто эта дама? Какая она добрая, правда?

Тут до Тонечки дошло, что собеседница себя не назвала. Спросила их имена, а сама не представилась. Просто рассказывала им интересные истории, сыпала именами, но своё-то не сказала!

— Знаешь, доченька, — раздумчиво почти прошептала Тонечка, — мне кажется, это она сама о себе рассказывала.

Верочка наслаждалась шоколадом и нечленораздельно промычала что-то вопросительное.

— Да, может, она сама и есть эта актриса, как она говорила? Чалеева-Бельская… Не знаю я, Верочка. Мы не узнаем с тобой.