– Оголодал совсем! Похудел! Тебе добавки положить? Котлеты сегодня на редкость сочные получились! От радости, что ты дома.

Мадина с нескрываемым обожанием посмотрела на своего единственного сына и не удержалась задать вопрос, который волновал её больше всего. Особенно часто вопрос звучал, когда Ильяс приезжал погостить в Махачкалу, или в Маху, как сокращённо называла Махачкалу здешняя молодёжь, и это Мадину несколько раздражало. «Откуда берутся все эти словечки?! Что за поколение?»

– Ильясик, ты когда женишься?

Она была уверена, что сейчас он, как обычно, удивлённо вскинет на неё свои глазки-шоколадки, уйдёт от ответа или скажет, что ему всего двадцать пять и торопиться некуда.

– Как некуда? – возражала Мадина. – Не принято у нас так! – И во всём винила Москву и её нравы.

Ещё настораживал тот факт, что сына на этот раз она не узнала – подолгу с кем-то висит на телефоне и не пойми чему улыбается. С друзьями почти не встречается, если только накоротке, и слишком спокойный стал, не заряженный, как обычно. С мужем посоветовалась – Расул отмахивается:

– Взрослый парень! Не хочет по твоей указке жить. Хороший у нас сын, правильный, и нечего на него давить!

– А если он опять вертихвостку какую-нибудь встретил и она его околдовала?! Ещё небось старше, как та…

Мадина осеклась, не любила вспоминать ни ту девицу, ни те времена, когда её Ильясик чуть было не совершил необдуманный поступок. И ведь сразу почувствовала неладное, не могла душой принять эту Веронику. Мало того что еврейка, так и старше на целых десять лет. То, что еврейка, – с этим она бы ещё смирилась, но что старше – никогда! Расул виноват – считала Мадина, он первым сдался и напомнил ей, как и его родители против их брака настроены были, какие только козни не строили. Особенно мать Расула старалась, по сей день у Мадины обида на сердце. Вредная свекровь женщина, не было случая, чтобы не напомнила, что всего одного внука ей подарила, не чета жёнам других двух сыновей.

Так что спасибо Провидению, подружка Вероники вовремя скинула Ильясу их переписку, и он воочию увидел истинное лицо невесты. Поступок вероломный, ничего не скажешь, но что впрок её сыну, всё есть правильно и справедливо. За месяц до назначенной даты свадьбу отменили. А уж как Ильяс добивался, чтобы вся родня выбор его приняла и добро на свадьбу дала! А коварная в переписке хвасталась, что скоро Ильяс полностью под её влиянием окажется. Как скажет, так и будет, и что дай ей только замуж выскочить и ребёнка родить. Мол, всё сделает, чтобы Ильяс забыл дорогу в родной дом, и с ребёнком никому видеться не позволит, коли к ней с таким отношением. Много в той переписке всякого оскорбительного в адрес Мадины было, глаза на лоб лезли, когда читала.

У неё с сыном отношения близкие, доверительные, даже Расул порой ревновал:

– Ты сына больше меня любишь! – Но это так, не по-серьёзному, шутил больше.

Когда всё вскрылось с Вероникой, отец её встречу Ильясу назначил. Ильяс не увиливал:

– Как я могу жениться на девушке, которая мою мать ненавидит и не уважает?!

Тот порядочным человеком оказался, выслушал и сказал: правильно Ильяс всё сделал, и ему стыдно, что такую дочь воспитал.

Мадина всегда поражалась, откуда у сына такое влечение к тем, кто постарше, и не просто постарше, порой и к совсем взрослым. В школу как-то раз директриса вызвала, в восьмом или девятом классе он учился. И не жаловалась, нет, но просила обратить внимание, что Ильяс своей классной руководительнице всё время конфеты приносит и странно на неё смотрит, словно влюблённый.

– Может, вы слишком его любите? Подумайте над этим, – присоветовала директор школы.

Возражать Мадина не стала, но про себя сильно возмутилась. Ильясик у неё самый лучший! Почтение это простое. Вон с пяти лет в школу пошёл. Через знакомых договорились, привёл его отец в лучший лицей на собеседование. Директор удивилась:

– Так и сколько ему лет? Пять! Он и на пять-то не тянет! Расул Мусаевич, какая школа?!

Расул сына перед директором поставил и сам за дверь.

– А вы поговорите с ним. Потом и решение примете.

Так что успел Ильяс к двадцати пяти годам получить одно высшее образование, заочно оканчивать магистратуру и устроиться на работу в госучреждение Москвы. На столице настояла Мадина, подняла всех знакомых, кого возможно, и тех, кого вовсе невозможно, но с задачей справилась и в сына верила – краснеть за него не придётся. Как ни противилось её материнское сердце отпускать от себя сына – отпустила, понимая, что карьеру только в Москве возможно сделать, а дома болото и никто по достоинству не оценит её мальчика.

Звонила Мадина сыну с утра перед работой, вечером после работы и когда он, по её мнению, спать ложился. Не было дня, чтобы не давала о себе знать, и Ильяс, надо сказать, звонил регулярно и на звонки её отвечал незамедлительно. Мадине было интересно всё: и как спал, и что ел, и какая обстановка в коллективе на работе. Погоду в Москве ежедневно проверяла. Коли похолодало, предупреждала, чтобы без шапки не вздумал выходить и из спортивного клуба – прежде остыть, а не бежать сразу после душа на улицу. Советы выдавала по любому поводу и обязательно через день спросит: «Не нашёл ещё невесту? Ищи! Сдам ей свои полномочия, и душа за тебя болеть перестанет». Ильяс на такую чрезмерную заботу реагировал спокойно, делал вид, что все материнские заветы выполняет, отчитывался перед ней, как мальчишка, но делал всё по-своему и не по легкомыслию – виднее самому, как жизнь строить, только обижать маму язык не поворачивался.

Вот и сейчас Ильяс под пристальным взглядом матери улыбался и отводил глаза.

– Мам, ну что ты заладила: когда, когда?

– Так ты ничего для этого не делаешь! – не уступала Мадина. – Подожди! – Проворно выбежала из кухни и вернулась с фотокарточкой. – Посмотри, какая хорошая! Какая красивая! В Ростове-на-Дону учится в медицинском. Джамиля. Из наших! Это дочка моей знакомой. Да ты её знаешь! Они к нам в гости раньше часто приходили, пока не переехали. Мать у неё – Ума, а отец – Ахмед. Ты ещё говорил, что дядя Ахмед самый высокий во всём Дагестане…

– Не помню, мам!

– Ну посмотри повнимательней!

– Сколько этой девочке тогда было?

– Лет двенадцать, наверно.

– И как я её узнать должен? Здесь на фотографии совсем взрослая девушка.

– Красивая ведь?

– Ну красивая, и что теперь?

– Отличная кандидатура! Я уже переговорила с ними, они считают, что вас познакомить надо.

– Не надо меня ни с кем знакомить!

– Как не надо? Что опять надумал? Не появился ли у тебя кто? Давай рассказывай! Кто такая? Сколько лет? Русская?

Ильяс смеётся, но от матери ничего не скроешь, нутром чует: есть у него кто-то, и совсем недавно это случилось, ещё сам толком ничего не понимает, но глаза блестят, так и светятся от счастья. «Дай Бог!» – молится Мадина за сына, чтобы на этот раз всё правильно сложилось, и, пока сын не уехал назад в Москву, повнимательней проследит за ним, может, случайно и узнает, кого он на этот раз выбрал. Только опять тревожно на душе, места себе не находит: «Почему скрывает? Что за секретность? Если девочка-ровесница и порядочная, зачем прятать, ведь всегда с матерью делился, не стеснялся, а тут как подменили моего Ильясика».

Ильяс бы и рад открыться, только понимал, что не порадует маму правда. Ох как не порадует, с сердцем бы плохо не стало от таких новостей. Он, когда с Вероникой расстался, переживал долго, страдал, но простить не смог, сколько она ни пыталась извиняться и клясться, что всё это было сплошным бахвальством перед подругой и ничуть она так о его матери не думает. Ему казалось, он любит Веронику, ведь до этого ни с кем так долго не встречался и близости ни с кем не было. Они даже вместе один год в Москве прожили, где он с ней и познакомился. Балованная, из состоятельной семьи, отец во Владивостоке бизнесом крупным ворочает. Ильясу импонировало, что такая видная девушка на него внимание обратила, – стимулирует к росту и уверена в нём, что всего в жизни добьётся. Но не было спокойствия с ней, словно он пытается себя убедить, что это и есть настоящая любовь.

Как один остался, затосковал, загулял по-чёрному, дорвался до всех запретных утех. Целый год эта вакханалия длилась, хорошо, мать с отцом ничего не узнали, скрывал тщательно. Потом противно стало от жизни такой – вымаливал на намазах у Бога прощения, поутих, ушёл в работу, в спортзал каждый день ходить начал. Он же с детства борьбой занимался – мужчина за себя постоять обязан, если ты настоящий кавказец, а не размазня какая-нибудь. Женщины случались – не так, конечно, часто, как в тот проклятый год, – только отношения с ними быстро сходили на нет. «Если не чувствуешь влюблённости и отсутствуют серьёзные намерения, к чему продолжать и давать надежду?»

Марию он увидел совсем случайно, и не в ресторане или ночном клубе, а в «Доме книги» на Новом Арбате. Недавно снял квартиру неподалёку и часто забегал купить что-нибудь; к чтению с детства был приучен, глотал одну книжку за другой без разбору, с возрастом избирательней стал и всё больше серьёзную научную литературу предпочитал или психологов признанных.

Огромную привязанность к поэзии имел. Дома в Махачкале хранилась его тетрадка с переписанными от руки стихами, в основном про любовь. Тетрадку он бережно хранил и прятал под ключ в верхнем ящике письменного стола, а ключ всегда при нём на связке с другими болтался. Как-то раз опаздывал в школу и случайно тетрадку на подушке оставил – пересматривал перед сном. Мадина ничего сыну не сказала, но на его столе стали появляться томики стихов разных поэтов. Ильяс между делом говорил маме простое спасибо, а самому каждый раз неловко становилось: он же мужчина, а не сентиментальная девчонка.

В тот день в «Доме книги» проходила презентация нового сборника поэтессы из Петербурга, которая начала издавать свои стихи совсем недавно, но уже снискала немалую популярность среди людей, чьи души всё ещё требовали прекрасного и волнующего. Он сразу заметил афишу, поднимаясь на второй этаж, но имя поэтессы – Мария Шувалова – ему ни о чём не говорило, как и её большой чёрно-белый портрет. Ползая вдоль стеллажей, увлечённый поиском правильного чтива, Ильяс вовсе не обращал внимания на царившую вокруг суету и народ, который шумно, гуськом пробирался по проходу к литературному кафе магазина.

Вдруг наступила тишина, и через микрофон до него начали доноситься звуки необычного голоса. Это был голос поэтессы – глубокий, объёмный, низкий по тембру и немного хриплый, словно простуженный. Она читала свои стихи в непривычной манере, несколько монотонно, но в этой монотонности чувствовалась мудрая сдержанность, а не наигранная, надрывная театральность. Уловить каждую фразу было сложно, и он медленно двинулся к сцене, где, возвышаясь над сидящими в несколько рядов слушателями, стояла миниатюрная фигурка уставшей и, по всему, разочарованной девушки неопределённого возраста. Одета она была просто и мрачновато – в чёрном свитерке с вытянутой горловиной и чёрных кожаных брючках. Волосы коротко подстрижены, и длинная русая чёлка всё время падала на глаза, мешала ей, и она безуспешно пыталась заправить её за ухо. Когда заканчивалось очередное стихотворение, она застенчиво улыбалась, смущённо опускала в пол глаза, растерянно шарила ими, словно что-то искала, потом медленно поднимала их и начинала читать новое стихотворение. В этом была какая-то магия – не оторваться, растворяешься в её голосе и в том, как необычно она себя преподносит.

Мария. Он запомнил только имя автора и только потому, что это было одно из его любимых женских имён. В его представлении она вовсе не тянула на красавицу – заурядные черты лица, слишком худенькая, но с загадкой, особой непохожестью на других. В целом всё в ней выдавало человека с большими странностями.

Ильяс посмотрел на часы и понял, что опаздывает: договорился с совершенно незнакомыми людьми заехать и забрать посылку, которую по случаю из Дагестана передала мама. Мадина использовала любую возможность что-нибудь передать сыну. Для этого у неё имелась большая сумка-холодильник, в которую она тщательно упаковывала контейнеры с замороженными курзе, голубцами, блинчиками с творогом и мясом, обязательно урбеч – вместо нутеллы на хлеб намазывать. Как бы Ильяс ни сопротивлялся и ни убеждал мать, что в Москве с продуктами полный порядок, бесполезно – домашнее есть домашнее, твердила Мадина, и что так ей гораздо спокойней живётся, а то каждый раз приезжает худой, смотреть больно.

Ильяс, покидая «Дом книги», всё же решил купить сборник стихов странной питерской поэтессы, больше от любопытства к её персоне, чем к творчеству, уж больно пессимистическим и безрадостным показалось всё, что услышал. Странно, но эта Мария никак не выходила у него из головы, навязчиво кружилась в мыслях – мыслях ни о чём. Он закрывал глаза, пытаясь вспомнить её лицо, и видел лишь размытый образ, а вот звучание голоса слышал отчётливо, словно наяву. Что его зацепило, он не понимал и не находил в ней для себя ни капли женской привлекательности.

Но ему захотелось узнать о ней больше, и он полез в интернет. Мария Шувалова. 42 года. Не замужем. Детей нет. Живёт в Санкт-Петербурге. Пишет стихи с детства. Первый сборник вышел в 2018 году. Окончила педагогический. Преподаёт историю. Совсем скудные, ничего не значащие сведения и несколько фотографий с творческих вечеров. «Мне просто скучно, и я ищу там, где для меня ничего нет и быть не может! Права мама, пора жениться».

Все будни он был занят обычной рутиной – работа, спортзал. Спать, как всегда, ложился рано, чтобы проснуться свежим и начинать всё сначала. Пятница и суббота – допоздна с друзьями, а в воскресенье как следует выспаться и зарядиться на следующую рабочую неделю. Недавно он какое-то время общался с одной женщиной, она сама подошла познакомиться с ним в ночном клубе. Друзья подсмеивались:

– Ты находка для тех, кто жаждет молодой крови, добровольно идёшь на заклание, и на аркане тащить не надо!

Начиналось между ними всё мило – красивая, ухоженная, разведённая, двое детей. Только оказалась замужней и сей факт скрывала, дабы не спугнуть красивого парня. Как уж она там выкручивалась, было непонятно, иногда у него и на ночь оставалась. В итоге, прообщавшись около месяца, он поставил её в известность, что на этом их приключение заканчивается, делиться ни с кем не имеет привычки, да и не особо зациклен на ней, чтобы разрушать чужую семью. А ей посоветовал ерундой не страдать, а то, не ровен час, одна окажется. Неприятно ему было: муж вкалывает, всё для неё делает, а она такие финты откалывает. Неправильная.

От нечего делать в инете нашёл инстаграм Марии Шуваловой. Всего пятнадцать фотографий за несколько лет! Последняя фотка сделана три месяца назад, значит, гость она здесь редкий, решил Ильяс.

Чего греха таить, писал он зрелым женщинам в директ, молоденькие девушки не интересовали – глупенькие и неинтересные. Отвечали ему охотно, хоть личных фотографий в его профиле и не было, одна-единственная на аватарке, там он особо хорошо получился. Чаще всё перепиской и заканчивалось, остывал, но иногда встречался. Бывало, что нравились, но редко, как правило, разочаровывался и после первого свидания исчезал.

Когда тоска сильней прежнего схватила за горло, Ильяс не выдержал и написал Марии. Ему просто захотелось с кем-нибудь поговорить. С тем, кто сможет хоть немного его понять и объяснить, почему ему так тяжко в последнее время. Молодой, сильный, красивый, работа хорошая, мать с отцом живы-здоровы, а ему плохо. Долго не мог придумать, что написать. Перебрал все варианты – получалось искусственно и навязчиво. В итоге остановился на трёх коротких фразах: «Я был на вашей презентации. У вас очень красивый голос. Мне нужен ваш совет». Отправил, тут же засомневался и удалил сообщение. Потом всё-таки решился, почему-то покраснел и от стеснения крепко зажмурился, словно спрятался.

Ильяс три дня заходил на её директ и не понимал, прочитала она его сообщение или нет. Ответа не последовало, и он вовсе перестал о ней думать.

* * *

Ильяс давно не заглядывал в инстаграм и не сразу заметил, что в директ пришло несколько сообщений от его бывших и одно короткое от Марии Шуваловой: «Спасибо! Чем могу быть вам полезной?»

«Ничем, – честно признался Ильяс. – Просто хочу поговорить с вами. Меня Ильяс зовут». – «Говорите. Слушаю».

Маша, как её называли мама и близкие друзья, сообщение незнакомца прочитала сразу. Ей никогда не писали мужчины, тем более такие молодые и красивые. Она сделала скрин аватарки, увеличила фотографию и внимательно рассмотрела её. «Что ему от меня надо? Ильяс. – Она полезла в инет искать значение имени. – Господь – мой Бог. Нерусский. Скорее всего, кавказец. Мусульманин». Сделав вывод из полученной информации, удивилась ещё больше и грустно улыбнулась сама себе: «Ну и напридумывала я!» Может, у парня какая-нибудь проблема, а ей всякие глупости в голову лезут!

Чтобы всё выглядело прилично, выждала пару дней и вступила с ним в переписку, за чем и застала её мама, Светлана Александровна, историк со стажем, которую никакими силами было не заставить уйти на заслуженный отдых. Маша пошла по её стопам, и это стало их общим делом, только Светлана Александровна преподавала в университете, а дочь последние восемь лет – в частной гимназии. Именно мама настояла: пора издаваться и для начала показать Машины творения знающим людям. Благодаря Светлане Александровне ровно через полгода Маша со слезами на глазах прижимала к груди сборник со своими стихами разных лет. Книга благоухала новой бумагой, типографской краской и переплётным клеем, и позабыть этот запах невозможно, потому что это не простая книга, а своя, родная, выстраданная.

Не всегда Маша писала стихи о неразделённой несчастной любви и горькой женской доле. В иные годы рождались и совсем другие – солнечные, полные романтизма и надежд. Всё изменилось, когда на последнем курсе познакомилась с Даней, своим ровесником, весёлым и безалаберным парнем. Он был у неё первым – опыта никакого, скромная и с кучей комплексов. Влюбилась, себя потеряла, дни напролёт ждала, когда позвонит и опять встречу назначит. Даня – парень современный, особо ухаживать не хотел, тянул в койку – она отказывала, потом сдалась. Забеременела, не прошло и месяца, маме говорить не стала. По убедительному настоянию Дани сделала аборт, что-то пошло не так, занесли инфекцию, отчего лишилась она возможности в будущем иметь детей. Когда Светлана Александровна всё узнала, приняла горе без слёз и упрёков, лишь сказала: хорошо, что отец не дожил до этого дня, всегда бредил внуками, стал бы самым несчастным из несчастных.

Вскоре Даня исчез из жизни Маши, и через пару лет нарисовался невыразительный женатик, который всё время пребывал в миноре, жаловался на свою несчастливую семейную жизнь и обязательства перед сыном. Маша детей любила и его понимала, но и он вскоре пропал. Был коллега, преподаватель физкультуры, даже поговаривал о женитьбе, но другой, грубый и простецкий, и очень не любим Машиной мамой. Не везло Марии в личной жизни, и в себе она давно уверенность потеряла. Выглядела тускло, на фоне сверстниц выделялась неприметностью, и уже всем вокруг, да и ей самой казалось, что такой она была всегда и ничего в ней ровным счётом не изменилось. Только мама иногда пристально смотрела на Машу, словно видит впервые, и молча отводила глаза.

– И с кем это ты второй час переписываешься? Вон щёки красные. Не заболела? Или от волнения? – Хитро улыбнулась Светлана Александровна и тихонько выскользнула из комнаты дочери.

Ильяс с Марией сразу нашли общий язык. Сначала общались ни о чём, смешно философствовали, обменивались впечатлениями о книгах, кинофильмах, о том, почему так стремительно меняется мир и в нём так мало становится доброты, зачем вокруг столько лжи и недосказанности. Машу поражала его глубина и то, с какой лёгкостью он говорил на любые темы. Теперь всё свободное время Ильяс посвящал Марии и при этом никогда не касался личных тем, сплошная абстракция. Это было единение двух людей, близких по духу и мироощущению. Она читала ему свои стихи, и он внимательно слушал, затаив дыхание. Маша спрашивала:

– Ну как тебе?

Ильяс вздыхал и отвечал, что они прекрасны. Только теперь он по достоинству оценил её поэтический дар. Ему хотелось разговаривать с ней по видеосвязи, она отказывалась и вдруг уступила. Да бог с ним! Зачем прятаться?! Ильяс увидел совсем близко её большие серые глаза, узнал, как мило она то смущается, то вдруг ни с того ни с сего странно улыбается и уходит в себя.

– Почему ты вечно сидишь в потёмках? Я тебя с трудом различаю.

Он знал ответ и хотел, чтобы она перестала его стесняться, чувствовала себя как обычно, без напряжения и недоверия к нему.

* * *

– Я так рада, что ты опять улыбаешься! – несколько дней подряд повторяла Мадина.

И Светлана Александровна замечала в дочке перемены: «Вдруг решила волосы отрастить! Сколько раз просила – ни в какую, а тут на тебе! И зачем она себя так обкромсала?! Если уж приспичило, сделала бы каре по плечи. Такие роскошные волосы срезать!»

– Я приехать хочу, – который раз выпрашивал разрешения Ильяс. – Хоть на один день. Утром в субботу приеду, в воскресенье вечерним «Сапсаном» назад.

– Не знаю… Давай потом… – нерешительно мямлила Маша.

– Когда потом? Сколько ждать? Уже два месяца общаемся! Чего ты боишься?

– Не знаю чего… Но очень боюсь. Болтать по телефону – одно, а в жизни встретиться – это совсем другое. Молодой ты! Так всё хорошо сейчас. Зачем портить?

– С чего такие мысли? Что портить? Я уже привык к тебе, дня прожить не могу, чтобы не увидеть тебя. Пойми, в сто раз лучше станет!

– А где ты жить будешь? У меня мама. Ко мне нельзя!

– Я и не собирался к тебе. Квартиру сниму. Я смотрел. Сколько хочешь в центре квартир сдаётся, и недорого. В Москве в разы дороже. Ты на какой улице живёшь? Далеко от центра?

– Совсем недалеко от Московского вокзала.

– Значит, там рядом и сниму. Только скажи да – и я тут же начну всем заниматься. Сегодня четверг. Ну что, завтра еду?

– Может, на следующие выходные?

– Нет, давай на эти. Не будем откладывать. Всё! Заказываю билеты! И смотри мне, не передумай со мой встречаться. У меня, кроме тебя, знакомых в Санкт-Петербурге нет. Знаешь… А ведь я никогда не был в Питере. Ни разу! Всегда мечтал. Не складывалось. Видишь, как всё здорово получается! Покажешь город?

– Конечно, покажу. Куда я денусь? – задумчиво протянула Мария, притихла и подумала: «Господи! Страшно-то как!»

На следующий день, в пятницу, Ильяс не звонил ей весь день. Мария держалась до последнего, потом не выдержала и разревелась, как маленькая, забилась в угол кровати и горько разревелась. Звонок раздался после одиннадцати ночи, и она услышала радостного Ильяса.

– Я уже в поезде! Квартиру снял на улице Марата, говорят, рядом с Московским вокзалом. С виду приличная. Не звонил специально, боялся сглазить. Вот, думаю, поезд тронется, и сразу позвоню! Ты ждёшь меня?

– Жду! – тихо, но уверенно сказала Мария, растирая по лицу непрошеные слёзы.

– Плачешь?!

– Не-е-е-е… Ты хоть тепло оделся? Сегодня холодно, а завтра ещё холодней. Мороз! Снег с утра немного пошёл, и всё! Когда снег валит, теплее гораздо. Чувствую, этот Новый год без снега встречать будем.

– Не волнуйся! Я тепло оделся. И шапка, и шарф. Ложись спать. Утром, как устроюсь, сообщу и сразу заеду за тобой.

– Да мне пешком до тебя пятнадцать минут. Ты только точный адрес напиши. Я сама приду.

– Всё! Целую! До встречи!

– Це-лу-ю, – по слогам вслух произнесла Мария и помчалась в ванную приводить себя в порядок.

Светлана Александровна несколько раз постучалась.

– Ты что там застряла? Случилось что?

– Мам, ничего не случилось. Моюсь! – громко крикнула из ванной Маша.

– Ночь на дворе! Раньше не могла помыться?!

– Значит, не могла! – огрызнулась Мария.

«К счастью, мама утром уходит на факультативное занятие в Эрмитаж. Не придётся объясняться, куда это я вдруг намылилась. Оставлю на столе записку, что ушла, а когда вернусь – неизвестно. Привыкла, что я все выходные под боком! Везде вместе – в театр вместе, в магазин вместе, к её подругам вместе!» – разворчалась Мария и не заметила, как заснула.

Всю ночь в Петербурге валил снег, засыпал крыши домов, дороги и тротуары. Деревья ещё не так давно от любого дуновения ветерка радостно шелестели листвой, переговаривались друг с другом, к середине октября покрылись золотом увядания, а вскоре, потеряв последнее убранство, безмолвно принимая свою участь, ушли в зимнюю спячку. Разыгравшаяся ночью метель украсила их бесстыдно-белоснежным нарядом, и они словно вновь ожили. Никто не ожидал такой напасти, и питерские коммунальные службы впали в глубокий ступор, не понимая, как вылезать из подобной ситуации – не готовы, – и искренне молились наступлению оттепели. Но оттепели не предвиделось, и прохожие на тротуарах усердно топтали ногами потемневший снег. А на дорогах от шин и выхлопных газов выпавшие осадки вообще превратились в сплошное грязное месиво, и водители, кто вчера потратил деньги и время, намывая свои авто, нещадно матерились, преимущественно вслух, невзирая на попутчиков.

Маша выскочила на улицу в замшевых светлых ботиночках, как раз по погодке, видно, совсем позабыла о возможных последствиях снегопада. Замшевые носы тут же некрасиво потемнели, впору вернуться, но возвращаться – плохая примета, и она, махнув рукой, по возможности аккуратно ступая по протоптанным дорожкам, устремилась на встречу к Ильясу.

Мороз трепал щёки, проникал под капюшон пуховика, пытаясь во что бы то ни стало добраться до ушей, и невыносимо стыли пальцы в тонких кожаных перчатках. Оказалось, до указанного Ильясом дома по улице Марата было вовсе не пятнадцать минут хода, а гораздо больше, и в минус тринадцать питерских влажных градуса эта разница ощущалась конкретно. Ильяс уже несколько раз звонил и нетерпеливо спрашивал:

– Скоро?

– Что ты такой нетерпеливый?! Время не рассчитала! Чуть-чуть осталось.

Приятное, волнующее ожидание медленно покидало Машу. Шла и сильно нервничала, что совсем себе не нравится, представляла, какой у неё сейчас красный нос, слипшиеся неаккуратно подкрашенные ресницы и на губах свернувшаяся от холода бледно-розовая помада, которая неприятно стягивала губы и вовсе ей не подходила. Она сняла перчатку и тыльной стороной ладони со злостью её стёрла. «Всё от чрезмерного старания! Даже к Новому году так никогда не готовилась! Закон подлости! Сейчас случится облом – катастрофа! Как же я хочу домой! К маме…» – без остановки бубнила Маша и пыталась отыскать нужный номер дома.

Ильяс, изнывая, ходил взад-вперёд по однокомнатной квартирке, которых посуточно полно сдаётся в любом российском городе, и, не зная, куда спрятаться, от нетерпения быстро накинул куртку и вышел ждать её у подъезда. Она издали увидела его и чуть замедлила шаг. Со стороны Ильяс выглядел старше, и только когда подошла ближе, поняла, насколько он молод, и совсем не такой, как по видеосвязи, в разы лучше.

Особого типажа мужчины, который бы ей понравился, у Маши не существовало, оттого что как раз настоящих мужчин в её жизни никогда и не было. Для неё мужчина – это просто человек противоположного пола, чисто внешние характеристики никогда не играли роли. А принцы на белом коне, красивые и благородные, – лишь выдуманная сказка, и она давно перестала в них верить.

Маша часто гадала, думала, что произойдёт, когда они встретятся и он окажется на расстоянии её вытянутой руки. «Между нами ничего ровном счётом ещё не было – ни слов, ни намёков на некую особую симпатию. Не мог же он просто так приехать, чтобы поболтать со мной вживую?! Странный молодой человек!»

«Какая она странная… и забавная…» – Ильяс заглянул в её настороженные серые глаза и улыбнулся.

– Пошли! Ты совсем замёрзла. Почему не дала заехать за тобой на такси? Как-то оказалось совсем не рядом с вокзалом.

– Ну что теперь говорить! – Мария улыбалась и понемногу начала отходить.

В жизни Ильяс показался ей таким же мягким и спокойным, только держал себя гораздо уверенней. Простенько обставленная квартира с маленькой застеклённой лоджией во двор напоминала номер в трёхзвёздочном отеле, только с кухней.

Именно в таких жили Маша с мамой, когда раз в год летом на две недели ездили на море в Турцию или Грецию, а зимой на недельку в Лапландию, покататься на беговых лыжах. Часто принимали приглашения от подруг мамы, которые в большинстве своём давно обосновались за границей. И это очень спасало семейный бюджет. Раз пять планировали съездить в Америку, в Майами, к самой близкой маминой подруге, она шикарно там устроилась. Получили трёхгодовые визы и каждый раз в последний момент передумывали – далековато для Светланы Александровны – и в итоге отказались от этой затеи.

Маша разулась на коврике, влезла в тапочки, которые аккуратно стояли рядом и выглядели как новые, только оказались прилично великоваты.

– На вокзале купил. По-моему, с размером напутал!

Он помог Маше снять куртку, повесил её на вешалку, хотел взять из рук сумку – она вцепилась в неё, не выпускает. Накануне собираясь, положила зубную щётку с пастой, нашла самую тоненькую пижамку, чтобы места много не занимала, расчёску, нижнее бельё на смену. Старалась покомпактнее, но всё равно сумка выглядела пузатой и увесистой, за что ей стало неловко – вдруг ничего такого не предполагается.

– Да брось ты свою сумку куда-нибудь! Я, между прочим, в продуктовый успел сгонять. Он в двух шагах отсюда. 24 часа. Если что ещё захочешь – только скажи. Пойдём покажу!

Ильяс открыл холодильник, и Маша с интересом заглянула вовнутрь. Яйца, сливочное масло, куриные сосиски, помидоры с огурцами, зелень, несколько йогуртов… На столешнице – упаковка ржаного хлеба, две пачки печенья, коробка зефира в шоколаде, чай и банка растворимого кофе.

– Ты хозяйственный!

– Я в Москве один живу, – рассмеялся Ильяс. – Поневоле научишься. Ой, забыл! Он смешно стукнул себя по лбу и побежал в комнату.

– Это тебе, Мария! – Ильяс протянул Маше большой букет багряных роз. От неожиданности она растерялась, не решаясь принять цветы, будто он шутит и они предназначались кому угодно, только не ей.

– Это мне? – едва выговорила Маша и заплакала.

– Ты шутишь?! – Он вытаращил глаза. – Тебе что, мужчины цветы не дарили?

– Не помню… Дарили, наверно… – Она старалась успокоиться, остановить поток дурацких слёз, давилась, сдерживая горькие всхлипывания, и Ильяс не выдержал. Он бросил розы на стол, аккуратно обнял и тихонько, чтобы Маша не испугалась, прижал к себе.

– Ты в душе маленькая девочка. Не плачь! – он нашёптывал ей слова утешения, уж больно ему стало жаль Марию. – Я буду часто-часто дарить тебе цветы, разные, самые красивые. Ты привыкнешь и навсегда перестанешь плакать.

Маша блаженно шмыгала носом и улыбалась сквозь слёзы. В голове рождались стихи, она обязательно должна их сохранить, иначе они исчезнут, растворятся, канут в безызвестность.

– Подожди!

Она суетливо вырвалась из его рук, залезла в боковое отделение сумки, вытащила школьную общую тетрадку на 48 листов, шариковую ручку, села за стол и начала быстро, судорожно записывать набежавшие мысли, то и дело откидывая чёлку с глаз. Иногда она замирала, смотрела мимо него и снова продолжала строчить корявым почерком, не понятным никому, кроме неё.

– Мария… Мария… – он звал её почти шёпотом.

Она словно ничего не слышала, сосредоточенно грызла кончик ручки, складывая рифмы.

– Твори! А я пока приготовлю свою фирменную яичницу. Есть хочешь?

Маша отстранённо кивнула головой и вдруг неожиданно спросила:

– Как тебя мама называет?

– Мама? – Он расплылся в улыбке. – Мама называет меня Ильясиком.

– Можно я тебя тоже так называть буду?

– Конечно!

– Ильясик, Ильяс, Илья… Знаешь, у тебя красивое имя! – Маша многозначительно посмотрела на Ильяса.

– Когда я перечитываю свои стихи, всегда поражаюсь – неужели это я написала?! Как так получилось?! Мне сведущие люди сказали, что я поймала творческий поток и все эти строки существовали всегда, но пришли именно ко мне. Так выпало. Я, честно говоря, не сильно понимаю, почему ко мне, а не к кому-то другому. И знаешь, с каждым годом они всё лучше и лучше. Прочитать что получилось?

Наблюдать за Марией было любопытно: каждым словом, каждым движением она вызывала у него улыбку. «Я никогда столько не улыбался… Трогательное создание. У неё свой мир, отличный от других. Она существует отдельно от всех и всего. В этом и есть её главная особенность, отсюда и дар писать стихи».

– Ты читай, а я всё-таки начну готовить. Постараюсь тихо-тихо…

– Как мышка?

– Нет, как мышка я не умею!

– Постарайся! Только учти, это самое начало. Всё не так быстро, как ты думаешь, – предупредила Маша, набрала в лёгкие побольше воздуха и медленно выдохнула:

Мария читала медленно, спокойно, делала паузы и, казалось, совсем не смущена его присутствием. Голос звучал так же монотонно и протяжно, как на Новом Арбате, только совсем сбилось дыхание. Ей было не справиться с ним, и в конце она чуть не подавилась кашлем, быстро оправилась и, потупив глаза, ждала, что он скажет.

Ильяс молчал, он потерялся в этих совсем простых словах и, чтобы не показывать излишних чувств, начал невыносимо стучать дверцей холодильника, посудой, которую доставал без разбору из верхних шкафов, пока не остановился на белой фарфоровой миске, куда одно за другим разбил шесть яиц. Долго искал разделочную доску, по очереди рывком открывая ящик за ящиком, громко тяпал по ней ножом, нарезая помидоры и зелень. Стихи предназначались ему и только ему. Странное чувство! Ещё с юных лет он грезил, как прочитает строки из любимых стихотворений той, которой удастся завладеть его сердцем, мечтал, но этого так и не случилось, не получилось даже у Вероники.

Маша с удивлением смотрела на Ильяса и жалела, что поторопилась прочитать незаконченное стихотворение. «Может, оно так и останется незаконченным? Что жалеть?!» Не подозревая сама, она написала не о надуманном и несуществующем, как обычно, а о себе и о нём. «Между нами возникла связь, связь родилась сама по себе, и никто не властен её разрушить, пусть она хоть тысячу раз не соответствует установленным правилам. У меня лишь силой смогут отнять Ильясика, силой, превосходящей мою силу, перед которой мне будет не устоять, как бы самоотверженно я ни билась!»

Ильяс накрыл на стол, разложил яичницу по тарелкам, включил электрический чайник. Приметил на окне большую прозрачную вазу, налил побольше воды и утопил в ней огромный букет роз. Мария обняла вазу руками и уткнулась носом в сочные бутоны.

– Мне неудобно. Ты мужчина, всё делаешь, а я сижу…

– Ты приготовишь мне обед и пригласишь в гости.

– Сегодня? Сегодня нельзя… Мама не поймёт.

Ильяс не мог сдержаться и громко расхохотался.

– Ну почему сегодня? Кстати, моя мама тоже бы не поняла. На следующей неделе поеду на пару дней в Махачкалу, у дяди день рождения, юбилей. Знаешь, какой вопрос мне мама задаст первым? «Ильясик! Когда ты женишься?»

– И когда ты женишься? – как можно беззаботней спросила Мария.

– Вот теперь и не знаю когда… Детей очень хочу. Умираю, люблю тискать их, за щёчки трепать.

Ильяс представил детские щёчки, не выдержал и, от удовольствия стиснув зубы, потянулся обеими руками к Маше – показать, как он будет это делать. Она увернулась, вскочила подлить кипятка в чашку. Ей стало грустно, но сдержалась, не расплакалась по привычке, только дыхание опять сбилось.

– Почему у тебя нет детей? – вдруг ляпнул Ильяс и по лицу Марии понял, что залез на чужую территорию. Он быстро встал из-за стола и подошёл к окну.

– Красиво! А ты говорила, снега не будет. Вон сколько навалило!

– Растает… – тихо произнесла Мария своим простуженным голосом.

Ильяс перемыл всю посуду, не дал ей ни до чего дотронуться. Потом опять болтали ни о чём.

– Пошли в комнату, телевизор включим? – предложил Ильяс. – Что мы облюбовали эту кухню?

Маленькая комнатка представляла собой обычную спальню с двухспальной кроватью, застеленной нелепым бельём с аляповатым рисунком, тумбочкой с настольной лампой, встроенным в нишу платяным шкафом, большим кожаным креслом и торшером с залихватским абажуром, драпированным грязно-персиковой тканью. Глухие тяжёлые шторы неровно висели с двух сторон окна, а между ними – полупрозрачный молочный тюль.

– На картинке всё выглядело гораздо интересней. Хоть чисто, и на том спасибо!

Он включил телевизор, сделал звук потише и завалился на кровать прямо в спортивном костюме.

– И ты располагайся поудобней. Может, подремлем немного? Плохо спал в поезде. Если не хочешь, и я не буду. Или пройдёмся, сходим куда-нибудь?.. Решай… Всего три часа дня… Ильяс прикрыл уставшие глаза.

– Спи… – тихо устроившись рядом, прошептала Мария, повернулась к нему и начала внимательно разглядывать.

Жгуче-чёрные волосы с виду казались жёсткими, но, когда едва коснулась их пальцами, ощутила невероятную мягкость.

«Кожа на лице без единой складочки, морщинки, лишённая привычных для человека пор. Такую и у молодых редко встретишь. И эта маленькая коричневая родинка на щеке. Она добавляет ему нежности… Страшно даже подумать, какая между нами разница! – Она невольно загибала пальцы – Раз, два, три… восемнадцать лет! Ужас! Только я этого не чувствую. Взрослый он какой-то не по годам».

Тишина и лёгкое дыхание Ильяса усыпили Машу, и когда она проснулась, часы показывали шесть вечера. С экрана телика ведущая передачи что-то пыталась донести до неё, но не хватало звука разобрать, что именно. Ильяс откатился на самый край кровати и сладко спал на животе, раскинув руки.

Мария вспомнила свои стихи, написанные пару лет назад. Они не относились ни к кому, просто её иллюзия присутствия любви. Сейчас они приобретали смысл, и она уже знала, что начнёт в каждом своём стихотворение искать его, и это станет неизбежностью.

Приподнялась и тихонько спустила ноги с кровати. «Мама, поди, уже раз сто позвонила. Зря звук отключила, ответила бы – и на душе спокойней. Теперь гадай, как она там… Нервничает, накручивает себя!»

– Ты куда? – Услышала Маша за спиной сонный голос Ильяса. – Только не говори, что тебе пора уходить.

– Я и не собираюсь… – бросила Маша и встала.

– Прости, вырубился. Так глупо вышло! Ты же не обиделась? Останешься на ночь? – Ильяс вскочил и преградил ей путь.

«Если скажу нет, он что, силой станет удерживать?»

Ильяс стоял совсем рядом, и Мария заглянула ему в глаза. «Так смотрят маленькие дети, когда слопали положенные им конфеты и просят ещё».

– Маме надо написать, чтобы не ждала, – сказала Маша и тут же представила выражение лица Светланы Александровны, строгой во всём женщины, кандидата исторических наук. «Придётся объясняться, никуда не денешься. И в подробностях – как зовут, возраст, образование, семейное положение, наличие жилья».

– Почему ты должна быть в курсе всего, что происходит в моей жизни? – частенько возмущалась Мария. – Можно подумать, на сегодняшней день ты на неё как-то влияешь?!

– Ещё как влияю! – категорично заявляла мама.

Как правило, после подобных разговоров Светлана Александровна гордо пряталась в своей комнате, пообижаться, правда, долго у неё не получалась, хоть и убеждала себя каждый раз, что надо бы продержаться до вечера. После смерти мужа дочь стала, пожалуй, единственным слабым местом, и Маше приходилось отдуваться за двоих, за себя и за него. Мама всегда была в семье и головой, и шеей, отец ни во что не вмешивался, тихо жил и тихо ушёл во сне. Как и полагается, Маша безутешно плакала, когда безвозвратно и так внезапно потеряла близкого, родного человека, мама же не проронила ни слезинки, словно окаменела. Вскоре Светлана Александровна пришла в себя, вернее, заставила себя ко всему относиться философски, без излишнего трагизма: жизнь продолжается, и у неё есть ответственность перед Машей.

На удивление, ни одного звонка от мамы не поступало. Вздохнув с облегчением, Маша написала в WhatsApp короткое сообщение: «Сегодня меня не жди». Сообщение было прочитано, и тут же пришёл ответ: «Ок». И мало того что с ненавистным ей словечком, так ещё и без точек и восклицательного знака. «Интересно, это от деликатности или от великого огорчения? По сей день Даню забыть не может! Если чуть задержусь, сразу с ехидством: “С кем была? Тебя же положительные мужчины не интересуют, только хамы, неудачники и проходимцы!”» Мария никогда на маму не обижалась, строила смешные мордочки, улыбалась, а про себя думала, что порой бы и от проходимца не отказалась, но, увы, и таковых не имеется.

– Мне тоже надо маме позвонить. Замучила расспросами: зачем в Питер еду, чего вдруг. Сказал, по работе. Мама смеялась, подкалывала: “По работе? На выходные?” А сегодня не звонит, ждёт, пока сам наберу. Я её только с утра слышал, сказал, что добрался. Кстати, здесь напротив я видел итальянский ресторанчик. Может, выйдем?

Выходить на улицу, где опять повалил хлопьями снег, Марии совсем не хотелось. Ильясик рядом, ей хорошо и так спокойно, как никогда не было ни с одним человеком противоположного пола.

– Давай дома останемся. – Маша выглянула в окно. – Ой! А благодать-то какая! Как же я люблю такую погоду! Мороз спал, вокруг всё белым-бело…

– Ну и что ты тогда ленишься? Быстро оденемся и вперёд! Главное – решиться и начать движение, поверь!

Движение они так и не начали: сели пить чай, потом устроились на кровати, смотрели древний американский боевик и оба делали вид, что им крайне интересно.

– Есть хочешь?

– Ильясик! Это, видно, ты захотел! – рассмеялась Маша. – Сделать сосиски?

– А ты умеешь?

– Сосиски отварить? Умею, конечно.

– Вкусно готовишь? Мама в Москву звонит, первым делом спрашивает: “Ты ел? Что ел?” Домой приезжаю – весь день спрашивает: “Не голодный? Может, поешь что?” В комнату мне постоянно тащит то орехи, то фрукты. Для неё самое важное, чтобы моя будущая жена хорошо кормила её Ильясика.

– Твоя мама – счастливая женщина. Ты её, наверно, больше жизни любишь.

– Очень люблю! Сильно люблю! Мама постоянно от меня отмахивается, когда я её обнимать лезу. Говорит: “Что ты как русский!”

Ильяс смеялся на весь дом, заливался смехом, а Мария с неописуемым восторгом наблюдала за ним. «Ну до чего же хорош! Зараза! И сколько в нём чувственности и огня. Аж разряды тока летят в разные стороны. Не порадовалась бы сейчас его мать и меня бы считала распутницей».

– Только давай договоримся: я всё приготовлю и тебя позову.

– А чем это я тебе помешаю?! Может, я помогать хочу!

– Ильясик! Мне помощники не нужны, справлюсь.

Уж как только Ильяс не расхваливал салат с сосисками – она и не знала о существовании стольких эпитетов. Самой так приятно, что одними его словами сыта, ничего в рот не лезет. Вкусно готовить у Маши в крови, от бабушки, папиной мамы, досталось. Та такое творила, ничего подобного даже в интернете не найдёшь. А вот Светлана Александровна к кулинарному делу была равнодушна, если только что-то простое, обычное, без творческого подхода, по необходимости.

Посуду после ужина взялся мыть Ильяс, Маша на подхвате – всё по местам расставить, со стола вытереть.

– Двенадцать ночи. Давай спать ложиться, – предложил Ильяс, а сам в полном смущении, смотрит на неё растерянно. – Я в душ? Или ты первая?

– Иди, Ильясик, первый. Я хоть пару строчек напишу, весь день поймать их пытаюсь.

Ей стало страшно, и она, ломая руки, заходила по комнате. Сейчас у них случится то, о чём она боялась думать, боялась, но думала и мечтала. А если это окажется банальной близостью, после которой он отвернётся от неё, заснёт, утром встанет, не решаясь посмотреть ей в глаза, выпьет кофе, для приличия прогуляется по городу, потом сядет в поезд и тут же всё забудет, вычеркнет из памяти как бесполезное и напрасное? Он уже занял место в её охладевшем сердце, и совсем непросто будет выгнать его оттуда.

«Не надо всего этого! Зачем позволила ему приехать?! Теперь поздно и глупо идти на попятную. Пусть будет что будет!»

«Как мне хорошо с ней. Удивительно. Что в ней такого? Отчего так тянет дотронуться, обнять, прижаться?.. Неужели я влюбляюсь в эту странную, не похожую ни на кого из тех, кого знал раньше?.. Она талантлива и умна… Но не за это же! Не понимаю… ничего не понимаю! Не знаю, как вести себя с ней… Не хочу обидеть, сделать что-то не так… Она как из тонкого стекла, дотронешься чуть сильнее – разобьётся вдребезги на мелкие осколки…»

Это была длинная ночь, без сна и без пустых разговоров, ночь-откровение для обоих. Она то и дело шептала: «Ильясик, Ильясик», вбивая в своё сознание и подсознание его красивое имя. Он так же шёпотом спрашивал:

– Что, милая?

– Ничего… Просто зову тебя по имени… Оно мне очень нравится. Очень!

– Что ты всё бубнишь, Мария? Ничего не разберу.

– Тихо! – Она едва прикоснулась ладонью к его губам. – Не спугни… Пытаюсь каждое слово запомнить… Это очень важно!

– Я так понимаю, завтра мы опять никуда не пойдём, – засмеялся Ильяс, укутал Марию в одеяло и покрепче прижал к себе. – Холодная, как ледышка. Это оттого, что худенькая совсем. Никогда бы не поверил, что у меня будет девушка с короткой стрижкой. Для кавказских мужчин главное украшение женщин – это глаза и длинные густые волосы. Мусульманки покрывают голову и прячут свою красоту от посторонних взглядов. А тебе и прятать нечего.

– Не нравится?

– Непривычно.

– Я сразу поняла!

Маша вылезла из-под одеяла, схватилась с двух сторон за волосы – получились смешные хвостики.

– Видишь? Отросли немного. Через год по плечи будут!

– Если только для меня – не надо. Вроде уже привыкать начал. Даже прикольно. – Он опять рассмеялся. – У нас совсем маленьких девочек бреют налысо, чтобы потом волосы густые росли.

– А мальчиков?

– И мальчиков тоже! Сейчас фотку покажу, смеяться будешь.

– Ой какой! Глазки на пол-лица. Прелестный ребёнок! Это мама твоя?

– Да-а-а-а-а…

– Красивая… Тут совсем молодая. Во сколько она тебя родила?

– В девятнадцать.

Маша долго высчитывала в уме, хотя ответ был очевиден: с мамой Ильяса они ровесницы.

– Я могла тебя родить… – сказала Маша, и от удивления уголки её рта поползли вниз, будто она только что узнала страшную тайну.

– Могла, но не родила, – смеялся Ильяс. – Теперь у меня две мамы! Это ужасно смешно.

– Не хочу я быть никакой мамой!

– А чего ты хочешь? – захлёбывался хохотом Ильяс и не мог остановиться.

– Есть хочу! И не смей никогда меня так называть! Мама! Придумал, тоже мне!

– Ну не дуйся. Я же пошутил. Глупенький ещё. Всякую ерунду несу. Простила?

– Неизвестно, кто больше глупенький из нас! Очевидно, я.

Мария тяжело вздохнула: «Как быстро пролетело время. Ещё несколько часов, и останусь я опять одна-одинёшенька».

– Ну что ты взгрустнула? Всё же отлично. Я очень рад, что приехал. Честно.

– Нет, соври… лучше.

– Врать не хочу. Я очень сомневался. Мне необходима была эта встреча. Требовалось понимание…

– И что ты понял?

– Что ты мне нужна.

– Не говори ерунды! Тебе надо жениться! Ты хочешь семью, детей!

Она не могла говорить спокойно, бесконечно на разные лады тараторила одно и тоже – что всё это неправильно и он не отдаёт себе отчёта, всуе бросается словами. Потом, обессилев, как водится, расплакалась.

Ильяс не стал мешать ей упиваться своими страданиями, не уговаривал, не убеждал в обратном – он молча наблюдал за ней. Ему хотелось до конца разобраться в себе, но, глядя на Марию, предчувствовал, что будет невыносимо скучать. Спокойствия – вот чего ему никогда не хватало ни с одной женщиной. С Марией всё было по-особенному, без излишней страсти, но с теплотой и нежностью. При всей её экзальтированности, постоянной смене настроения с бесконечными слезами в ней была сокрыта тишина. Она не насаждала себя, не забирала его силы – наоборот, наполняла энергией. Хотелось к чему-нибудь придраться – не получалось, и он заранее простил ей любой недостаток.

– Почему ты молчишь?

– Слушаю тебя… – улыбнулся Ильяс и протянул к ней руки. – Иди, жалеть буду… Плакса.

Поход в ресторан заменили на доставку пиццы. Долго выбирали какую, решили заказать три разные. Лопали прямо в постели. От голодной суетливости у Маши свалилась верхушка от большого куска пиццы. Мария мгновенно схватила её руками, но она выскользнула и вновь оказалась на том же месте. На цветастом пододеяльнике отпечатался хороший жирно-красный след.

– Ну ты и неряха! – захихикал Ильяс, и с ним тут же приключилась точно такая история.

– Сам такой! Кто же ест в кровати?!

– Мне показалось, что Ильясик с Марией. Или это не они?

– Не-а! Не они, – с набитым ртом невнятно пробормотала Маша.

– Так хозяйке и скажу. Кстати, сколько времени? Она придёт ровно в восемь. Ого! Уже семь тридцать.

– Зачем придёт?! – Чуть не подавилась Маша и с ужасом вылупилась на Ильяса.

– Как зачем? Ключи забрать, проверить, всё ли в порядке. Может, мы нанесли ей большой материальный ущерб? Что и есть чистая правда. Она ещё и залог в пять тысяч взяла на всякий случай. Попали!

– Это всё из-за меня! – Маша вскочила с кровати. – Надо срочно застирать пятна!

– Я пошутил! Мы что, духи?! С любым может случиться. За это никто залог не забирает.

– Смотрю, ты хорошо осведомлён по части съёмных квартир на ночь!

– Ты что, ревнуешь?

– Нет! Просто констатирую факт. Я собираться. Не хочу с ней сталкиваться.

– Стой! Куда ты помчалась? Сейчас вместе и выйдем. Только ключи ей отдадим.

Но Марию было не остановить – одна мысль, что посторонний человек увидит её в компании совсем молодого парня, ещё и нерусского, лишала возможности здраво оценить ситуацию. «В кафе или просто на улице, пусть даже за руку… Но здесь! Ещё и пятна красные на постельном белье! Стыд кромешный!»

– Всё! Я готова! – Она стояла в коридоре с крепко зажатой сумкой в руках, и Ильяс ничего в ней не почувствовал, кроме её желания поскорее покинуть квартиру, а значит, и его. На прощание в спешке она едва коснулась щекой его щеки.

– Может, передумаешь? Я сначала отвезу тебя, потом на вокзал?

– Нет! Прекрасно дойду пешком.

Маша выскочила, вызвала лифт, потом передумала и понеслась галопом вниз. Снег с тротуаров почти убрали, и она быстро зашагала по улице Марата и остановилась у Невского проспекта перевести дух – на душе было мерзко, словно на самом деле столкнулась с хозяйкой квартиры и теперь невыносимо переживает по этому поводу.

Господи! Какой бред! Кто-то за деньги сдаёт квартиры. Им абсолютно наплевать на меня и на таких, как я. Ильясик! Ильясик! – бормотала вслух Маша и неслась почти бегом к тому дому, из которого совсем недавно вышла. Такси уже стояло у подъезда и вскоре появился Ильяс, расстроенный, с глазами чернее чёрных.

– Прости меня… – Маша, как провинившаяся школьница, с опущенной головой, топталась на месте.

– Садись в машину. Опаздываю.

– Я провожу тебя на вокзале? Ладно?

Мария тише тихого сидела на заднем сиденье, Ильяс уселся на переднее рядом с водителем. Когда они подъезжали к вокзалу, он повернулся к ней и спокойным голосом сказал, что выходить из машины не надо.

– Тебя отвезут домой. Я рассчитался.

Ильяс уходил, не оборачиваясь, словно навсегда.

«Дура! Какая я дура! Всё испортила!»

Она не успела подняться в квартиру, как он прислал сообщение: «Никогда так больше не делай! Если я рядом, значит, я несу за тебя ответственность. И если ты забыла мои слова, то напомню: ты нужна мне такая, как есть. Мне всё равно, сколько тебе лет и какой длины твои волосы, худая или толстая. Только ты должна видеть во мне мужчину, а не сопляка, который не способен защитить свою женщину. Никто не посмеет даже косо посмотреть в твою сторону!»

Сообщение Ильяс написал, как только дошёл до платформы. Можно было сначала сесть в поезд, до отправления оставались считаные минуты, но он не мог иначе, представляя, какую боль причинил ей своей холодностью, и наверняка она опять роняет слёзы. Несколько месяцев общения и одна-единственная встреча перевернули его жизнь. Мария, как фантом, стояла перед его глазами, и он думал только о ней, вспоминая каждый момент их встречи. Запомнилось всё: бледный цвет её нежной кожи, голубые прожилки на хрупкой шейке, уставшие огромные серые глаза и губы, вовсе не пухлые, но красиво очерченные. Руки с нервными тонкими пальцами, которые никак не могли успокоиться и совершали немыслимые движения, когда она что-то пыталась донести до него или спорила. И эти худенькие плечики, как у несформировавшегося подростка… Что он знал раньше о красоте женского тела? Ничего! Оказывается, красота сокрыта в тех эмоциях, которые она вызывает, и вовсе не важны пропорции и правильные параметры. Это волшебство, когда ты видишь то, что хочешь видеть, в этом и кроется настоящая реальность восприятия. До него стало доходить ощущение большой потери, утраты чего-то очень важного, несправедливости их расставания. Ильяс хотел спать, но не заснул ни на минуту, всю дорогу думал, порой не понимая, к чему все эти мысли, но он был бессилен отпустить их. Он позвонил Маше с утра, она спешила на работу, голос был бодрый и радостный.

– Ильясик! Напиши мне что-нибудь хорошее. Я потом прочитаю. Только не два слова! Напиши что-нибудь длинное.

– Я ещё тот писатель!

– А ты попробуй! Побежала, опаздываю на первый урок! Целую тебя! Очень целую!

Мария, по давно сложившейся традиции, на работу в гимназию ходила пешком, редко прыгала на остановке в троллейбус, коли подошёл и ждать не надо. Весь путь составлял тридцать минут и заменял ей прогулки и занятия спортом. Каждый раз она меняла маршрут, но больше всего любила идти по Невскому. В гимназию, как правило, неслась сломя голову, а назад шла спокойным, размеренным шагом, любуясь родным городом. Сегодня ей пришлось поторопиться, и с радостью счастливого человека, минуя квартал за кварталом, она бежала на работу. За завтраком отвлекла мама, что-то рассказывала, спрашивала совета, купить ли ей новое тёплое пальто или можно вполне обойтись старым. Смешные несущественные вопросы. При этом она искусно делала вид, что её совсем не интересует, где и с кем была Мария. По дочери и так было заметно, что она переполнена восторгом.

«Господи! Хоть бы кто приличный!» – как умела, молилась Светлана Александровна, будучи ярой атеисткой, но в таком случае все методы хороши.

Теперь каждое утро Ильяса начиналось со звонка Марии, он обязательно должен был услышать её простуженный голос, мысленно обнять, пожелать хорошего дня. И каждый раз он улыбался, когда вспоминал её, где бы ни был, даже на работе. Сослуживцы хитро переглядывались и с пониманием улыбались ему в ответ, всем было знакомо это ощущение, его ни с чем не спутаешь. Когда приехал в Махачкалу, показалось, что находится за тридевять земель от Марии. Всегда с удовольствием гостил у родителей, а тут нестерпимо захотелось назад, в Москву, поближе к Маше. Он ещё не произнёс самых главных слов, но они уже теплились в его сердце. «И кто сказал: чтобы полюбить человека, требуется время?! Уважать – да. А полюбить – достаточно мига».

* * *

После отъезда сына Мадина места себе не находила, особенно смущала его поездка в Петербург. «Какая работа?! Эх, запутают моего Ильясика!» Как ни старалась что-нибудь выпытать – бесполезно. Такой скрытный сын стал, ни одного намёка, ни одной зацепочки разгадать сложную головоломку. Спать плохо стала, по ночам по квартире взад-вперёд бродит.

– Хватит уже нагнетать! Только одно и слышу теперь в доме: «Ильясик! Ильясик!» Ну если и нашёл кого, что плохого?! В Петербурге так в Петербурге! У Ильяса вкус хороший, весь в отца. Поди кого не выберет, – успокаивал Расул. – Если хорошая девочка, так свадьбу сыграем. Что раньше времени причитать!

– На своей должен жениться! И точка! Не нужна мне русская невестка.

– Может, она татарка! – подсмеивался над Мадиной Расул.

– Э-э-э-э!!! Что ты такое говоришь? Только из наших, так и знай!

* * *

– Ну рассказывай, как домой съездил? – допытывалась Мария.

– Мы же с тобой каждый день созванивались! Мама, как партизан, за мной следила, в телефон заглядывала, когда с тобой переписывался. Всё приставала: «Зачем в Питер ездил?» Она меня хорошо знает, сложно от неё что-то скрыть. Ну и опять: «Жениться надо!» Покоя не давала. Я так смеялся! Невесту мне подыскала. Видно, уже и с её родными успела переговорить. Только меня спросить забыла.

У Марии сердце стучит как сумасшедшее, в глазах потемнело, ревность странная накрывает. Она каждый день об этом думает, стихи писать перестала, не складываются рифмы, перепутались в голове. Страшно представить ей, что однажды так и произойдёт. «Не судьба мне счастливой быть, как сглазил кто! Только кому я нужна, чтобы такое наказание ниспослать!»

– Может, права твоя мама? Обычаи у вас свои, рано вы женитесь. Она желает тебе счастья, семьи, детей…

– Да я и сам хочу. Но ты мне нужна, Мария. Я впервые человека встретил, с которым мне так спокойно и легко на душе. Сейчас не готов жениться. Может, через год, два… Была бы ты хоть на десять лет младше… Я бы убедил маму, заставил принять тебя… Такая тоска порой нападает…

Мадина звонила сыну чаще прежнего, спрашивала, почему не в настроении, не на работе ли что приключилось. Ильяс заверял, что ничего существенного, хандрит немного, с каждым случается.

– Жениться надо, Ильясик, жениться! Вот увидишь, сразу жизнь полной покажется. Ты подумай, родной!

– Подумаю, мам… Подумаю…

– Ты хорошо подумай!

– Хорошо подумаю, мам.

– Мам, мам! Только обещаешь! Я тебе карточку Джамили с собой давала? Почему не взял?

– Ну зачем мне карточка? – смеялся Ильяс. – Что я с ней делать буду?

– Смотреть и решение принимать.

«Ничего! На Новый год приедет, придумаю что-нибудь! Правильно Расул говорит – нечего раньше времени бучу поднимать. Я не я буду, если не женю его на Джамиле. Такая славная девушка! Не ровен час, уведут из-под носа!»

– Мария, так скучаю по тебе! Работы полно под конец года. Сплошная нервотрёпка! Но всё равно перед Новым годом к тебе хоть на денёк выберусь. Все твои стихи по сто раз перечитал твоим голосом. Представляешь, читаю и слышу твой голос!

– У меня в одном классе мальчик есть. Его Илья зовут. Так я его сегодня два раза Ильясом назвала. Хорошо, хоть не Ильясиком! Самой смешно, сил нет, а ученики спрашивают, что за имя такое. Пришлось объяснять, что оно означает и что книжку на ночь читала, а там как раз главного героя Ильяс зовут. Они как начали: «Что за книга? Интересная? Как называется?»

– И как же ты выкрутилась?

– Никак! Сказала: все вопросы после урока. А как урок закончился, бегом в учительскую прятаться. Забудут! Несильно сейчас дети и читают. Но порыться в инете надо, может, найду что, на всякий случай.

– В Коране упоминается это имя, в сурах.

– Странно будет, если скажу, что по ночам Коран читаю. Не находишь? – рассмеялась Мария. – Ты на Новый год к родителям, в Махачкалу?

– Да… – смеётся Ильяс. – Есть другие предложения?

– Я просто так спросила. Понимаю, что к ним…

– Мама не переживёт, если скажу, что у меня другие планы. Очень хочу с тобой праздновать! Вдвоём – ты и я. Ничего так не хотел…

Мария тихо-тихо слёзы утирает, чтобы не услышал, что плачет.

Она ведь во всём маме созналась. Очень захотелось, чтобы мама узнала, что есть у неё Ильяс, нежный и бесконечно любимые. Что любимый – она не сомневалась, потому что важнее себя самой стал, важнее всех на свете. Столько радости принёс и от этого много огорчений и мыслей нерадужных. Светлана Александровна сама дочь на разговор вывела, чувствовала, что Мария хочет с ней поделиться, только начать боится. Светлана Александровна, поджав губы, внимательно выслушала дочь.

– Маш, а не слишком ли поспешно называть это любовью? Прошло так мало времени. Ты ведь его совсем не знаешь. Допустим, он хороший человек и, как ты говоришь, оканчивает в этом году магистратуру, у него хорошая работа, будущее… Но какое отношение ты имеешь к его будущему? Подумай своей головой – он молод, у него вся жизнь впереди.

– Ты что, хочешь сказать, что у меня она уже закончилась?!

– Не кипятись, Маша! Ничего у тебя не закончилось, но у вас разные пути. Он дагестанец! Ему настоящая семья нужна, с детьми, с роднёй. Никогда ему не позволят быть с тобой. Никогда! Пойми это! Не мучь себя и дай ему идти своей дорогой. Рано или поздно он всё равно исчезнет из твоей жизни, и оправиться после такого удара тебе будет очень сложно. Не рой яму, в которую сама и упадёшь. Поверь, чем старше женщина, тем больней падать. Да что я тебе говорю, ты и сама всё знаешь без моих нравоучений. Если решила хлебнуть немного счастья – хлебни! Только не строй оптимистических планов на его счёт. Ещё раз повторюсь: пусть он и самый расчудесный, но финал будет не в твою пользу.

Умела Светлана Александровна ёмко, но метко высказаться, не жалея никого, за что многие в университете её не жаловали, обвиняя в отсутствии деликатности, но были и те, кто уважал за смелость говорить правду и только правду.

* * *

В последние выходные перед Новым годом, как и обещал, Ильяс собрался к Маше в Петербург.

– Только давай я сама квартиру найду, настоящую, питерскую.

Она перерыла весь интернет, обзвонила всех знакомых, заставила их поспрашивать у своих и нашла квартиру в старинном доме, с видом на набережную реки Фонтанки, в двух шагах от Летнего сада. Скинула Ильясу контакты, картинки – тот сопротивляться начал:

– Может, что посовременней? Странно как-то всё выглядит, и мебель – старьё одно.

– Что бы ты понимал! – возмущалась Мария. – Приедешь и сам всю прелесть оценишь! Одни печи изразцовые чего стоят! А вид из окон какой!

Ильяс на всё согласен, мало в красоте понимает; Мария – натура тонкая, ей виднее.

– Мам, Ильяс приезжает в пятницу, в воскресенье вечером уедет. Меня дома не будет…

– Не будет так не будет. Хотела сказать – дело молодое, но ведь тут же обидишься. Ты хоть в гости его к нам на чай пригласи. Посмотреть на него хочу. Уж больно он для тебя во всех смыслах замечательный. Вот желаю убедиться, что такие ещё не перевелись на белом свете. И помни наш разговор. Пусть он и неприятный получился, молчать не умею, ты меня знаешь. И если что в нём не понравится, так прямо и скажу. Не пожалею!

Маша, не предупреждая, отправилась встречать Ильяса на вокзал и вовсе не от желания преподнести ему сюрприз, а от нетерпения поскорее увидеть. Светлана Александровна сама закрыла за Машей дверь, вздохнула и пошла готовиться ко сну – устала за неделю. «Ничего путного не получится. Настрадается… наплачется… Разок встретились, и хватит. Зачем голову терять? Так и заиграться можно. Не в меня она пошла, слабая, вся как есть отец».

Скорый поезд Москва – Санкт-Петербург минута в минуту по расписанию прибывал на Московский вокзал. Встречающие встрепенулись, засуетились, кто-то поспешил вдоль платформы к предполагаемой остановке нужного вагона, другие вместе с Марией остались стоять на месте. Она издали увидела Ильяса в толпе и с каждым стуком её сердца он становился ближе. Яркий электрический свет вокзальных фонарей лился сверху, переливаясь на его иссиня-чёрных волосах.

«Та-а-а-а-а-ак!!! Шапку забыл. Вот глупый, простудится!»

Правда, погода выдалась на редкость отличная – небольшой морозец, к вечеру наступило полное безветрие и совсем не чувствовалась обычная питерская промозглость. Ильяс так бы и прошёл мимо неё, не заметив, если бы она не подбежала к нему первая.

– Мария?! – Он растерянно улыбнулся, смутился, видно, отвык от неё немного. Немудрено, всего одна встреча, и та накоротке. А их бесконечное виртуальное общение искажает реальность, и должно пройти время, чтобы два восприятия слились воедино.

– Хотел по дороге цветы тебе купить… Обрадовать… Теперь сама выбирать будешь.

– Давай без цветов… Потом… – пролепетала Мария и крепко схватилась за рукав его куртки. Ильяс словно очнулся, обнял Марию и прижался к её холодной щеке.

– Скучал!

– И я очень скучала… – Она так бы и стояла, молча, без слов и событий, ненужных движений, когда отступают тревоги и в голове царствует блаженная невесомость, которая передаёт импульсы покоя по всему телу.

– Ты сейчас заснёшь стоя. Пошли… Я такси заказал. Хозяйка уже должна быть на месте. Мы ещё вчера на время договорились. Не боишься её?

– А что мне её бояться?!

– Не знаю. Это же ты в прошлый раз как угорелая выскочила из квартиры.

– То было в прошлый раз, а сейчас всё по-другому. – Маша рассмеялась, вспомнив, как глупо себя повела, и предпочла не вдаваться в подробности – она безмерно счастлива и не собирается тратить нервы по пустякам. Но как только она оказалась в парадной, сникла и попросила Ильяса идти первым.

– Я и не сомневался, что в последний момент ты струсишь. Давай сумку отнесу.

– Она же женская! Нас сразу выкупят!

– Как выкупят, если тебя никто в глаза не видел и не увидит?! Да кому какое дело, что за сумка у меня! Опять за старое?

Но Маша с упорством держалась за сумку и отпускать её не собиралась. Ильяс махнул рукой и открыл двери лифта. «Упёртая, как баран!» – в сердцах выругался Ильяс и всё же напоследок вежливо спросил ещё раз, вдруг перестанет ломаться и они поднимутся вместе. Чтобы прекратить препирания, Мария мигом заскочила на один лестничный пролёт и оттуда зашептала своим скрипучим голосом:

– Иди уже! Сейчас кто-нибудь лифт перехватит! Я тут пережду!

Она удобно расположилась на подоконнике окна, которое выходило в маленький питерский дворик с арками, ведущими в соседние дворы. «Ильяс даже не подозревает, какие тут лабиринты и как из одного места города легко оказаться совершенно в другом. Правда, уже давным-давно многие входы и выходы позакрывали решётками с кодовыми замками и так, как раньше, не получится. Жаль! Удобно было, особенно если спешишь. Прошмыгнул дворами-колодцами и сократил путь вдвое, а то и больше. По вечерам, как сейчас, конечно, было страшновато. Внутренняя часть разновысотных домов, прилепленных друг к другу, сильно обветшала, освещение тусклое, и казалось, будто в каждом тёмном уголке прячется нечисть. С облегчением вздыхаешь, когда выбираешься на фасадную сторону, где даже поздней ночью нет-нет да пройдёт парочка обычных горожан. Вот так благодаря жадности владельцев этих земель, что строили доходные дома и гнались за большей прибылью, и появились питерские загадочные дворы-колодцы! Тишина-то какая, словно никто тут не проживает…»

Неожиданно наверху громко хлопнула дверь, и она услышала поскрипывающий звук старого лифта, замученного годами службы. Затаив дыхание, Маша заняла правильную позицию, чтобы тайком разглядеть, кто же из него сейчас выйдет, скорее всего, женщина-арендодатель. Но это был мужчина в игривом нейлоновом пальто, смешной каракулевой шапке, похожей на пилотку, и с портфелем из кожи рептилии. Ожидания не оправдались, и она приготовилась снова присесть на подоконник, как позвонил Ильяс.

– Давай дуй ко мне, партизан! Путь свободен.

– А она где?

Он заржал.

– Блин, ну какая ты смешная! Не она, а он. Доверенное лицо хозяйки. С самой хозяйкой ты при желании сможешь познакомиться, когда мы будем съезжать.

Мария не стала дослушивать его шуточки, нажала отбой и от бессилия на него обижаться со злостью запихнула телефон поглубже в карман пуховика. Дверь в квартиру была открыта настежь, и у порога, на коврике, прямо перед ней стояли те самые тапочки, которые он купил ей на вокзале в свой первый приезд. Распинаться в благодарностях не стала, а то расклеится и расплачется. Эта устойчивая реакция на любую трогательность исправлению не подлежала, прижилась ещё с детства. Светлана Александровна под натиском подруг списывала излишнюю эмоциональность Маши на особенность нервной системы, капала ей валерьянку в чай, пока не хватило ума признать, что дочка такая, какая есть, – слишком чувствительная и ранимая.

– Ну как тебе здесь? Правда, здорово?! – защебетала Мария и забегала по старому, потёртому деревянному паркету, выложенному мелкой ёлочкой. – Потолки какие высокие! А лепка! Вот это настоящая питерская квартира. Подойди к окну. Ну подойди же!

Она рывком отдёрнула тюль – раздался треск, и край видавшей виды тонкой ткани печально повис, лишившись крепления.

– Ой! Неси стул, я сейчас всё поправлю!

– Заканчивай суетиться! От тебя с ума сойти можно. Что с тобой сегодня? – Он взял её за руку и повёл к витиеватому диванчику. – Такое тут количество мебели, и всё беспонтовое! Целых два дивана, и ни на одном толком не развалишься. Какие-то столики, тумбочки, креслица, коврики. Как в лавке старьёвщика!

– Ничего ты не понимаешь! А печка белая? Видел такую в Махачкале?

– Ничего, что я в Москве живу последнее время? Не видел и, знаешь, не сильно жалею.

– Здесь пахнет временем, Ильясик!

– Нет, Мария, здесь пахнет затхлостью! – рассмеялся Ильяс, схватил её в охапку и зашептал на ухо: – Зато есть одна хорошая новость! В спальне стоит нормальная большая современная кровать, и мы именно туда сейчас и направимся.

– Опять заснёшь, как в тот раз?

– Не дождёшься! И предупреждаю – готовить на этот раз я не буду. В магазин схожу, так и быть! Всё остальное на тебе!

– И посуду мыть?

– И посуду. Женщина ты или не женщина?!

– Вот возьму и уйду!

– Далеко?

Ильяс так искренне смеялся, что она не выдержала и рассмеялась в ответ. «Если бы он только знал, как мне хорошо с ним. Я готова не то что посуду, всю квартиру перемыть, включая лестницу, сверху донизу!»

– А теперь садись и слушай внимательно!

Мария торопливо полезла в заветный карман своей сумки, вытащила ту же общую тетрадку на 48 страниц, полистала её веером и остановилась на нужной странице.

«Стихи! Неужели она сейчас начнёт читать стихи?!» Желание внимать её новым сочинениям в данный момент у Ильяса напрочь отсутствовало. Но, не показывая виду, он поудобнее устроился на неудобном диванчике, сделал серьёзное лицо и, чтобы не заржать, постарался смотреть чуть поверх Маши, лишь бы не столкнуться с ней взглядом.

– Та-а-а-ак! – Мария заводила пальчиком по тетрадке, пытаясь разобраться в своих каракулях. – Как проснёмся, идём в Эрмитаж. – Она тут же коротенько ознакомила его с планом обзорной экскурсии.

– За два-три часа мы вряд ли успеем много посмотреть… Время везде поставила ориентировочное. Ну это завтра подкорректируем. Далее обед. Найдём что-нибудь по ходу. Я тут выписала кое-какие ресторанчики. Дальше…

Ильяс делал вид, что внимательно и с большим интересом слушает, а сам, невольно улыбаясь, разглядывал Марию. «Училка. Очков только не хватает. Ну какая она смешная! Чисто питерский воробей».

– Я ему программу подготовила, а он ехидно лыбится!

– Всё, всё! Извини! Продолжай…

– Потом мы приглашены к моей маме на чай, – выпалила Мария и уставилась в тетрадку, не решаясь поднять голову. Ильяс аж привстал от удивления.

– А это обязательно?

– Тебя это ни к чему не обязывает! Не хочешь – не пойдём. Мама просто решила с тобой познакомиться. Но если ты против…

Такого оборота Ильяс совсем не ожидал: «Да как такое возможно?!»

Серые глаза Маши испуганно распахнулись: что она скажет маме, если Ильяс откажется? Значит всё, что рассказывала о нём, – неправда и просто испугалась вести его к ним домой?

– Это всё на завтра? – спокойно спросил Ильяс, точно ничуть не растерялся и пока со всем согласен.

– Нет! Мы ещё идём на балет в Мариинку. Начало в девятнадцать ноль-ноль. В Государственный академический Мариинский театр оперы и балета Санкт-Петербурга, – гордо повторила Мария и многозначительно посмотрела на Ильяса, желая подчеркнуть, с какой благостью ему предстоит соприкоснуться.

Хорошие билеты в двенадцатом ряду партера достала Светлана Александровна, предложила сама, чем очень удивила Марию.

– А любить-то мы когда друг друга будем? – не выдержал Ильяс. – Можно было и на воскресенье что-нибудь переложить!

– В воскресенье Казанский собор, Исаакиевский… Если время останется, то и Александро-Невская лавра.

– Я туда не пойду! Я мусульманин.

– И что?! Это ещё и памятники культуры, между прочим. Нельзя быть таким отсталым!

Что касалось ислама – Ильяс был нетерпим.

– Закончим эти разговоры! Сказал не пойду, значит, не пойду. Со стороны посмотрю, вовнутрь – не уговаривай! Я же не заставляю тебя посетить мечеть!

Воевать с Марией ему не хотелось, хотелось поскорее затащить в кровать, обнимать, гладить по чуть отросшим волосам, говорить глупые слова, в потёмках глазами искать её глаза… Он так долго скучал, представляя её рядом, отчего порой засыпал с подушкой в обнимку. «Может, я всё напридумывал?» – не раз задавался вопросом Ильяс. Но ему неосознанно хотелось, чтобы Мария всегда оставалась в его жизни или ровно столько, сколько отведено. Он называл это полной совместимостью, душевной и физиологической, принимая её естество всеми органами чувств, которые есть у человека. Маша тихо лежала у него на плече, и Ильясу показалось, что она заснула.

– Спишь? – тихо спросил он.

– Нет. Слушаю гул проезжающих машин…

– Зачем?

– Не знаю… Удивляюсь… Тишина, и только редкое шипение шин по промёрзшему асфальту… Впору стихи слагать… Не получается…

– Мария, тебе хорошо со мной?

Маша уткнулась в него носом, обняла крепко-крепко и зашмыгала.

– Опять плачешь?! Ты меня убиваешь своими слезами! Ну что ты как маленькая?!

– Просто мне хорошо с тобой! Так хорошо! А ты женишься!

Ильяс, как мог, успокаивал Машу, целовал мокрые от слёз глаза и заверял, что жениться пока не собирается.

– Да и как я найду невесту, если у меня есть ты?! Не смогу я ни перед кем так открыться. Понимаешь или нет? По доброй воле пожертвовать тобой я не в силах… Пять утра! Мария!!! Накрылся твой Эрмитаж, хоть стреляй – не встану.

– А я есть хочу… – неожиданно заявила Маша.

Она тут же перестала реветь, приподнялась и уселась, как кузнечик, поджав коленки. Шум проезжающих машин слышался всё отчётливей – город потихоньку просыпался, настраивался, как оркестр в оркестровой яме, чтобы в одно мгновение разразиться ритмами питерских площадей, улиц и переулков, уже вовсю украшенных к празднованию Нового года.

– Говорил тебе, давай в магазин схожу. Хорошо хоть бутылка воды случайно в сумке оказалась. Хочешь – прямо сейчас сбегаю?

– У самого голос со-о-о-онный-пресонный… – Маша хихикнула и плюхнулась назад на подушку. – Спим, Ильясик, спим. Есть завтра будем. Первый пункт нашего маршрута отменяется. Начнём с обеда. – И уже засыпая: – А потом к маме… чай пить.

Встали разбитые, отстранённые, будто не ожидали увидеть друг друга в одной постели.

– Ты что злая такая?

– Я-я-я-я? Это ты как туча. Жалеешь, что приехал?

– С чего ты взяла?! Если спать до двух дня, не то ещё померещится.

Они немного повздорили, толкаясь в ванной у одной раковины на двоих, поспорили, кто первый пойдёт в душ, потом понемногу стали приходить в себя, а когда оказались на улице, глубоко вдохнули декабрьского морозного воздуха и окончательно успокоились.

– Это что было?

– Когда? – Мария сделала виновато удивлённое лицо.

– Почему ты такая вредная? Маленькая, ершистая, ещё и плакса.

Маша сделала вид, что обиделась, и, ускоряя шаг, пошла вперёд вдоль набережной Фонтанки. Ильяс не торопился, спокойно следовал за ней и думал, что она выкинет на этот раз.

– Ну что ты так медленно! – крикнула, обернувшись, Маша. – Мы так околеем! Где шапка?

– Не ношу. Не люблю, – буркнул Ильяс, догнал её, схватил за воротник пуховика и с силой притянул к себе.

– Не хочешь по-хорошему – скручу тебя в бараний рог и шашлык из тебя сделаю.

– Это вы можете! – Мария вырывалась и заливалась смехом. – Вон, смотри, кафешка! Или сразу рванём к маме?

– Нас вроде на чай приглашали, а не на обед.

– Не переживай!

– Сосиски?

– Не-е-е-е! Я заранее кастрюлю борща наварила.

– Борщ не люблю!

– У нас так не принято! Что подали на стол, на том и спасибо!

На Невском они всё же забежали в первую попавшуюся едальню и вполне сносно поели.

– Может, такси вызовем?

– Так тут минут пятнадцать идти. Прогуляемся.

– Знаю я твои пятнадцать минут! У меня уши мёрзнут.

– Потому что ты глупый и шапку не носишь.

– А ты, значит, умная, потому что в шапке? – Ильяс вызвал такси. – Если всё время идти у тебя на поводу – ничего хорошего между нами не будет. Одни ссоры, потом примирения, извинения…

Мария промолчала. «И то правда! Что по морозу шляться? Вон сидит, щёки как у рака, в тепле отогрелись и покраснели. Или это румянец такой молодецкий?..»

По пути к Светлане Александровне по настоянию Ильяса они заскочили в цветочный.

– Какие цветы маму порадуют?

– Не могу сказать, что она их сильно жалует. Но принимает, – рассмеялась Мария. – Мама – человек без особых сантиментов. А я обожаю!

– А какие на тебя смотрят?

Мария огляделась и представила, как сейчас они припрутся к маме с двумя букетами в руках и та обязательно, как бы невзначай, отпустит едкую колкость.

– Маме без разницы. А я обойдусь.

– Не обойдёшься! Может, ещё коробку конфет?

– Не надо никаких конфет! У нас ими всё забито. Такое впечатление, что учителя и врачи – самые главные сладкоежки. По любому поводу тащат и мне, и маме.

Они остановились у подъезда, вышли из машины, и Ильяс заартачился.

– Что-то неловко мне. Давай лучше ты одна поднимешься, подаришь букет и скажешь, что у нас изменились планы.

«Чушь какая-то – идти к матери девушки без особой цели! Так свататься приходят, а не чайку попить!»

– Нет уж! – воскликнула Маша. По ней и без слов было понятно, что крайне возмущена: договорились, а он на попятную.

– Ты хоть позвони, предупреди, что поднимаемся.

– Не надо звонить, и так знаю, что ждёт!

Светлана Александровна открыла сразу, будто стояла у порога, как часовой на посту. Холодными, ничего не выражающими глазами она внимательно оглядела Ильяса с ног до головы. Ильяс взгляда не отвёл, был спокоен, немного смущаясь, протянул цветы и представился. Стол Светлана Александровна накрыла в гостиной, хотя поначалу планировала на кухне, по-простому, и так много чести.

Квартира Маши чем-то напоминала ту, которую снял Ильяс, но гораздо уютней и рациональней, во всяком случае, большой диван в гостиной внушал доверие, и пара массивных кресел, хоть и старинных с виду, производили впечатление вполне удобных для сидения. Вдоль стен располагались бесконечные книжные стеллажи, и на потолке, окружённая причудливой лепкой, висела большая хрустальная люстра с множеством рожков в виде свечей. На столе в центре красовалось блюдо с разнообразными фруктами, и занимал он приличную площадь, только гостей принимать. У окна в кашпо дремал длинный раскидистый фикус, и свет торшера освещал его толстые сочные листья. Такие фикусы стояли по всем этажам его школы, потом, наверное, вышли из моды, и уже в университете он их не встречал, как, впрочем, и другие растения. Светлана Александровна предложила Ильясу присесть, а сама позвала Машу помочь на кухне.

– Мам, ну что ты такая суровая? Неудобно даже, – шептала Маша и беспокойно искала подходящую вазу для букета. – Вот что он должен подумать? Что ему здесь не рады? Я и так с трудом уговорила его подняться. Можно было бы и поприветливей встретить. Ты ему даже спасибо за цветы не сказала. Так… кивнула, точно одолжение сделала!

Светлана Александровна пригладила зачёсанные назад, едва покрытые сединой волосы, поправила воротничок блузки, одёрнула подол строгой трапециевидной юбки, взяла вскипевший электрический чайник, выпрямилась и гордо направилась в гостиную.

– Торт не забудь! И какую-нибудь коробку шоколадных конфет. И чайные ложки прихвати… Забыла совсем! И салфетки. Не память, а ведро дырявое!

– Ну как вам Санкт-Петербург нынче, молодой человек?

Ильяс неожиданно засмеялся и покраснел.

– Так я его и не видел толком!

– Вроде второй раз приезжаете?

Ильяс пожал плечами, посмотрел на Машу и прыснул от смеха.

– Извините, пожалуйста!

– Ничего-о-о-о, ничего-о-о… – пропела Светлана Александровна и с улыбкой посмотрела на Ильяса. «Забавный. Старается казаться старше, а в душе совсем мальчишка. Взгляд чистый, открытый, сам вежливый, стеснительный…»

– Про вас я от Маши всё знаю. А чем ваши родители занимаются?

– Мама с отличием мединститут окончила. Но никогда не работала. Посвятила всю себя воспитанию единственного сына, то есть меня.

При упоминании матери он тепло улыбнулся, и это не ускользнуло от въедливой Светланы Александровны.

– Папа главврач в большой частной клинике, раньше возглавлял городскую больницу. Родители поженились, когда совсем молодыми были. Вместе в школе учились, в институте. Даже в один детский сад ходили. Считай, всю жизнь вместе.

– А ты почему по стопам не пошёл? Слышала, у вас это в порядке вещей.

– Не знаю! Не настоял никто.

– До сих пор во всём их слушаешь? Похвально, если так!

– Особенно маму. Мама у меня строгая. Это отец – великий демократ. Они часто из-за меня ссорятся. Ну не ссорятся в полном смысле. Мама никогда не уступит. Папа всегда первым сдаётся.

Светлана Александровна с укоризной глянула на Машу. «Вот как надо к матери относиться. Не то что ты! Хоть бы раз прислушалась!»

Мария сидела молча в тревожном ожидании, когда же мама наконец что-нибудь ляпнет в свойственной ей манере. Пока всё было пристойно, и Ильяс явно произвёл приятное впечатление, как вдруг Светлана Александровна всё-таки не выдержала и ляпнула:

– Простите, не знаю имени-отчества вашей мамы…

– Мадина Асламовна.

– Как Мадина Асламовна относится к тому, что Мария гораздо старше вас? Русская… Я не думаю, что это не имеет для неё никакого значения, коли она так печётся о своём единственном сыне.

– Мама, к чему все эти разговоры?! – вспыхнула Маша и, не скрывая раздражения, зыркнула на мать.

– Почему же! Я отвечу. У меня дома никто ничего не знает.

– И вы, Ильяс, как я понимаю, намерены сей факт скрывать, как и сам факт существования моей дочери? – Голос Светланы Александровны звучал чётко, беспристрастно, словно она на экзамене опрашивает своего нерадивого студента и услышать правильный ответ, то есть правду, совершенно не надеется.

– Да, наверно, вы правы. Маму бы это сильно огорчило. Она мечтает, чтобы я женился и поскорей подарил ей внуков, и мама чётко знает, кого бы она хотела мне в невесты.

Прямой ответ Ильяса поразил видавшую виды Светлану Александровну.

– Молодую, из хорошей дагестанской семьи, чтобы не было стыдно перед родственниками?.. Я права?

– Мама! – Мария не выдержала и побежала на кухню.

«Сейчас расплачется! Но я же не мог соврать или просто промолчать?!»

Ильяс аккуратно встал из-за стола, стараясь делать всё как можно спокойнее.

– Нам пора… Спасибо за гостеприимство. Приятно было познакомиться.

Ильяс дошёл до дверей гостиной и обернулся. Светлана Александровна безмолвно сидела на своём стуле, уставившись в одну точку, но уже не так величественно, вся сникла, ссутулив плечи, словно устала нести непомерную ношу.

– Вы не переживайте. Мне очень дорога ваша дочь, и я клянусь: никогда ничего не сделаю, что унизит её или оскорбит… И я никогда не оставлю Марию по доброй воле.

Ильяс не имел права давать обещаний, но не мог поступить иначе, и это были не пустые слова, не ложь, а то, что он чувствовал и чем жил последнее время.

– Прекращай хлюпать носом, сейчас слёзы превратятся в ледышки, а потом ты превратишься в Морозко. Сказка вроде такая русская есть.

– Ильясик! – Маша расхохоталась сквозь слёзы. – Морозко – это Дед Мороз. У тебя все сказки в голове перепутались.

– Может, и так! Ну там какая-то девушка прыгала через костёр и растаяла.

Маша смеётся, не уймётся.

– Так это совсем другая сказка. «Снегурочка» называется.

– Смысл один! Холодно невыносимо! Зиму ненавижу!

– А мы сейчас в театр опоздаем…

– Было бы совсем неплохо. Та-а-а-ак лень! Нет, я бы с радостью, конечно…

– Тогда вызывай скорей машину! Ильяс? Ты ведь на маму не обиделся?

– Как можно на правду обижаться? Хорошая у тебя мама. Честная. Они бы с моей точно подружились, та тоже правдолюб.

Ильяс представил, как все сидят за столом, только не в Питере, а в его родном доме в Махачкале, у всех счастливые, радостные лица, и больше всех рада мама, потому что желает своему Ильясику счастья.

На спектакль они едва успели, в центре города образовались невероятные пробки, совершенно несвойственные субботнему питерскому вечеру – не будни. Мария подгоняла водителя и всю дорогу бурчала, что быстрее пешком добраться. Тот, видно, выходец из Средней Азии, стойко помалкивал, а если и пытался оправдываться, то понять его было практически невозможно. Ильяс тихонько брал Марию за руку, призывая успокоиться: ничего страшного, если и опоздают, на что втайне очень рассчитывал.

В Мариинке давали «Жизель», и Ильяс честно признался, что совсем не заядлый театрал, а на балете вообще был пару раз от силы. Вдаваться в подробности Ильяс не стал: оба раза был приглашён дамами и тащили они его туда чуть ли не на аркане. Хорошо запомнил, как страдал, но стоически держался от нечеловеческого желания вздремнуть под звуки чарующей музыки. Мария окинула Ильяса недобрым взглядом своих серых буравчиков, попросила купить программку, и не успели они занять свои места, как заставила его внимательно ознакомиться с либретто. Переспрашивать, что значит это незнакомое слово, не решился – сам додумается, и нехотя скользил глазами по брошюрке, то и дело отвлекаясь, разглядывая публику.

– В Москве народ попонтовей будет. Как-то у вас всё по-будничному.

– Ты тоже не во фраке, хочу заметить! Здесь на представление приходят, а не себя показать!

– Ну это понятно! Только в красивом всё должно быть красиво.

– Ты про женщин? – съехидничала Мария.

– И про мужчин тоже. А разве кто-нибудь предупреждал, что у меня театр по плану? Нет! Хорошо хоть брюки взял на всякий случай. В джинсах бы чувствовал себя как последний лох!

– Тише! Видишь, свет гаснет. Сейчас вступит оркестр и раскроется занавес. Самый волшебный момент. До мурашек! – зашептала Мария, придвинулась плечом поближе, с нежностью взяла его за руку и восторженно, затаив дыхание, отдалась происходящему на сцене.

Ей хотелось своим примером показать Ильясу, как надо отвлечься от всего суетного и лишь внимать звукам музыки, наблюдать за мастерством танцоров и словно вместе с ними парить в виртуозном рисунке па-де-де. К своему удивлению, Ильяс с огромным удовольствием отсидел два акта и неистово кричал вместе со всеми «Бис!» и «Браво!», ожидая очередного выхода артистов.

– Да-а-а-а… Грустная история… Я даже расстроился. Бедная девушка…

– Тебе понравилось?! Честно?

– Очень! Куда уж честней.

«Наверно, важно, кто с тобой рядом. Совсем другое восприятие», – решил Ильяс и, натолкавшись в гардеробе, бережно помогал Марии накинуть пуховик. «Зря она так без интереса относится к своей внешности… Откуда такое желание во чтобы бы то ни стало выглядеть как можно неприметней? Что это – неуверенность или некий протест?..» Ему легко было представить её совсем в другом обличье, например в женственном светлом платье, а не в этих скучных брючках в трубочку и неизменных свитерах, почти ничем не отличающихся друг от друга. Если бы он увидел Марию на улице, не слыша её странного, чуть охрипшего голоса, никогда бы не обратил на неё внимания. Всё началось с любопытства. Она не торопилась раскрываться, притягивала как магнит, а после встречи он понял, что влип, безоговорочно влюбившись.

Они вызвали такси, и Мария предложила доехать до Дворцовой площади. Там установили новогоднюю ёлку, и он обязательно должен её увидеть.

– Давай лучше домой! Ветер такой колючий. Скользко! Сейчас растянусь где-нибудь в своих ботиночках. Это я для форсу к твоей маме надел. Видно, не сработали. – Он засмеялся, представив строгое лицо Светланы Александровны. – Мы с тобой как Ромео с Джульеттой.

Мария хмыкнула в ответ и смешно закатила глаза.

– Особенно я! Ильясик, ты как скажешь – хоть стой, хоть падай!

– Ну а что?! Такая вопиющая несправедливость! Не могу родным сознаться, что есть у меня девочка Мария, умненькая и хорошенькая, в меру вредная и очень добрая. Ещё и стихи какие пишет!

Окончательно замёрзнув, прогуливаясь по празднично украшенной Дворцовой площади, они вышли на Невский и забежали в кафе.

– Это всё ты! У меня сейчас пальцы на ногах отвалятся, не чувствую совсем! И сама как синяя щипаная курица, которую только что вытащили из морозилки!

– Прекрасное сравнение! Значит, так ты обо мне и думаешь. И это вовсе не шутка. Я никогда не сомневалась, что именно так!

– Не бубни! Пей чай и поедем в настоящую питерскую квартиру, как ты её называешь. Дышать воздухом времени!

Петербург ложился ему на душу только потому, что здесь жила она, Мария. Город напоминал Ильясу калейдоскоп зрелищных картинок: застывших исторических зданий, набережных рек и каналов, чугунных решёток. Так обычно представляют Санкт-Петербург в красочном путеводителе. Питер был созвучен с Марией – они дышали в унисон, имели один пульс и один ритм сердцебиения. Самому гораздо ближе Москва – большая, многоголосая, говорящая с разными акцентами и с разной интонацией, безжалостно коверкающая и ломающая русский язык. Москва давно перестала быть чисто русским городом, она превратилась в нечто особенное, этакий новый Вавилон, чем-то напоминала Нью-Йорк, в котором он хоть и не был, но отчётливо представлял. По сравнению со столицей, Питер виделся старцем, который всё ещё кичился порохом в пороховницах, но стал тяжёл на подъём и с трудом цеплялся за былое величие. Горожане сплошь казались ему озабоченными, уставшими от внутренней борьбы с самими собой и не дающими себе перерыва в постоянном поиске смысла жизни, своего места и назначения, растрачивая впустую энергию и драгоценное время. Может, когда-нибудь ему и удастся переманить Марию в Москву. Ей бы точно пошло на пользу. Дело за малым: немного крепче встать на ноги, снять приличную квартиру – до покупки собственной ещё далековато.

– Ты Новый год с друзьями будешь встречать или дома с родителями? – между прочим спросила Мария и отвела глаза.

– У нас в Дагестане не все отмечают. Грех, считается. Мы дома всегда за стол садимся. Кто-то из гостей приходит, родственники. Потом числа второго с пацанами в горы махнём. У моего близкого друга дом хороший, пару часов езды. Его родители в Махачкале остаются, а мы за город рванём. Компания собирается человек восемь.

– С девочками?

– У нас с девочками не принято. Да и какая порядочная поедет?! Есть, конечно, и другие… Те на всё подпишутся. Но вроде на этот раз в чисто мужской компании. Хотя кто его знает?! За всех не скажу. Моя девочка в Питере остаётся. Да?

– Хватит уже! Какая я тебе девочка!

– Неужели не можешь спокойно реагировать! Я что, выбирать слова должен?! Как захотел, так и назвал! Э-э-э-э, Мария… Ну почему ты такая?!

– Какая?

– Не знаю. Недоверчивая, что ли.

– Осторожная. Жизнь научила.

– Стихи ты хорошие пишешь, а слова сплошь казённые говоришь. Ты словно боишься меня… Ни от кого столько не терпел! Вот-вот! Опять носом шмыгаешь? Плакса!

А как ей не заплакать, если так вдруг жалко себя стало, аж нету мочи терпеть? Она представила новогодний стол с хрустальной ладьёй оливье, маминой селёдкой под шубкой, которую та отвратительно готовила, но никому больше не доверяла, даже Маше. Таким образом Светлана Александровна отдавала дань памяти отцу. Именно он внушил маме, что сие блюдо в её исполнении – есть верх кулинарного искусства, и она, несмотря на нелюбовь к самому процессу, каждый Новый год аккуратно разделывала тушку селёдки, чтобы, не дай бог, не попалась хоть одна самая тонюсенькая косточка.

Стол Светлана Александровна по обыкновению накрывала персон на шесть, приходило от силы две: мамина подруга институтской молодости Эллочка и одинокая женщина из соседней квартиры – и то по особому настоянию. Бабушкам и дедушкам не по годам разъезжать по гостям, и они ограничивались тёплыми поздравлениями по телефону. В роли усилителя сомнительного веселья, как всегда, выступал телевизор, который обязательно включался на повышенную громкость, и с экрана, сверкая белыми, как унитаз, зубами, лыбились незаменимые звёзды отечественной эстрады, многие из которых за долгий творческий путь изрядно поистрепались. Три года назад за столом сидела неугомонная болтушка Гуля. Мария с ней близко дружила, и она была частым гостем в их доме, особенно когда развелась с первым мужем. Потом выскочила замуж за турка, с которым познакомилась в Анталии. Светлана Александровна ярко, не скупясь на эпитеты, описывала судьбы подобных браков, всячески по-доброму отговаривая Гулю. Гуля к советам не прислушалась и зажила спокойной жизнью с турком, и полгода назад родила ему прелестного пацана. Идти к кому-то праздновать Новый год Маша не любила, однажды была – после тоской страдала. У всех семьи, дети, да и маму жалко оставлять, хоть та и не противилась.

– О чём задумалась? Хорошо хоть носом не шмыгаешь! У тебя, наверное, какое-то реле стоит – чуть что, в слёзы.

Им опять не удавалось заснуть, только Мария была по-особому тихой и по-другому нежной. Она, не переставая, гладила его по голове, по многу раз называя по имени, через раз добавляя «мой»:

– Мой Ильясик!

Когда он не сумел справиться с усталостью и заснул рядом, Маша встала и тихонько пошла на кухню, отдёрнула занавески, села напротив окна и достала свою общую тетрадку. Свет заведомо включать не стала, тетрадку освещал яркий фонарь со двора. Ей ничего бы не стоило писать и в потёмках, никогда не пробовала, но почему-то сейчас была в этом уверена. Строчка ложилась за строчкой. «Надо раствориться в чувствах, под кожей ощутить каждое рождённое слово, тогда появится искренность, нечто настоящее, что способно тронуть не только мою душу». Мария безжалостно зачёркивала фразы, на их месте появлялись новые, более точные, объёмные, которым суждено было остаться навсегда, и неважно, опубликуют их или нет: они спрятаны в её сердце – в самом укромном и надёжном месте.

Она не сразу услышала, как Ильяс тихо подкрался сзади и склонился над ней. От неожиданности Мария вскликнула, но он не дал ей возможности обернуться и заглянуть в глаза. Нет, он не плакал, плакал кто-то внутри него – совсем новый, незнакомый человек, к которому ему ещё предстояло привыкнуть.

– Мария, это так красиво! Ты даже сама не представляешь насколько! – Ильяс крепко прижимал к себе её по-детски хрупкие плечики, целовал в макушку и дурел от нахлынувшей нежности.

– Первую дочку я назову в честь мамы – Мадина. А вторую Марией. Обещаю тебе!

– Может, у тебя будут сыновья, – выдавила Маша. «Прекрасный момент рассказать о своих планах!»

– У меня будет две девочки и два мальчика. Я давно так решил.

– Порой не всё зависит от нас, Ильяс. – Она высвободилась из его рук, встала и подошла к окну.

– Опять идёт снег… Как медленно он падает… И этот свет фонарей… Похоже на кадры пожелтевшей от времени старой киноленты. В такие минуты я часто слышу, будто кто-то играет на фортепьяно. Играет красиво, без напряжения, словно музыка рождается сама по себе и пианист едва касается клавиш. А когда вижу встревоженное море и рокочущие волны, в моём воображении звучат протяжные звуки виолончели. С тобой такое бывает?

– Нет, Мария. Я не так сложно устроен. Ты творческий человек и принадлежишь к особому типу людей, призванных пробуждать чувства. А таких, как я, большинство – простых и приземлённых. Мне никогда больше не встретить женщину, подобную тебе, и меня это сильно тревожит. Я бы не хотел тебя потерять.

– Ты никогда меня не потеряешь!!! – Она бессознательно хваталась за него, не понимая, за что взяться покрепче, чтобы он, как сейчас, всегда был рядом.

– Даже если я женюсь?

Маша отстранилась, чуть не оттолкнув его.

– И как ты себе это представляешь?!

– Прости, прости меня! Да в том-то и дело, что никак я себе это не представляю. Просто не исключаю, что в любой ситуации ты остаёшься со мной хоть рядом, хоть на расстоянии. Ты босая?! С ума сошла! Быстро в постель!

Маша послушно зашлёпала в спальню, забралась на кровать и нырнула под одеяло. Ему хотелось сказать что-нибудь смешное, развеселить, но Мария отвернулась и затихла.

– Заснёшь?

– Да… И ты спи, Ильясик. Никуда мы завтра с тобой не успеем.

Ильяс хотел возразить, что готов встать по первому зову и даже зайти вместе с ней в Казанский собор, но промолчал: Мария не настроена на разговоры, а навязываться он не любил – тоже отвернулся и, как ему показалось, обиделся. «Я абсолютно честен с ней! Сказал правду – рано или поздно мне всё равно придётся жениться, и я хочу, чтобы она оставалась со мной. Если есть другой вариант в пользу Марии, я буду только счастлив. Но я его не вижу. Чёртова несправедливость! – Вспомнил, что опять не позвонил маме. – Сейчас поздно, она перепугается. Встану утром и сразу наберу. Сама ведь не позвонит! Молчит, как партизан. Всё понимает и молчит!»

Ильяс проснулся, а Мария в той же позе лежала, уткнувшись в подушку. Он потихоньку, чтобы не разбудить её, начал собираться в магазин.

– Ты куда? – вдруг совершенно бодрым голосом спросила Мария.

Глаза у неё были покрасневшие, уставшие, немного припухшие.

– Ты что, не спала всю ночь?!

– Не знаю… То ли спала, то ли нет. Иногда снился дурацкий сон. Один и тот же. Начинался, доходил до определённого места, и опять всё начиналось сначала.

– О чём?

– Не поверишь. Ничего не запомнила. Помню, что снился, и всё.

– Это нервное, когда такие сны снятся. Мне дедушка говорил. И они ничего не несут, никакого смысла.

– А почему ты намазы не совершаешь? – вдруг спросила Мария.

У неё был кое-какой опыт: жених-физрук, крымский татарин, вечно прямо при ней коврик расстилал, вставал на колени и бубнил себе что-то под нос.

– Не знаю, не получается, когда ты рядом… Но я все пропущенные намазы подсчитываю и потом обязательно восполню. Даже больше, вдруг забыл какой. А ты в церковь ходишь?

– Редко.

– Не веришь в Бога?

– Верю, наверно… Только по-своему.

– По-своему – это неправильно. Везде система нужна.

– Ой, только давай о чём-нибудь другом! Хочешь – я выйду из комнаты, а ты свой намаз сделаешь.

– Время упустил, нельзя сейчас.

– Странно, если подумать. Какая разница, в какое время, главное же, что делаешь!

– Тебе не понять. А объяснять бесполезно, ты не услышишь. Я не в обиду, Мария. Для меня вера – святое, и ничего нет выше её, хоть и грешу иногда.

Они собрались, выпили по чашке чая, благо в буфете завалялась коробка с пакетиками от прошлых квартирантов, наскоро оделись и вышли на улицу. Дневной белый свет отдавал морозной синевой, но погода стояла мягкая, прогуляться – одно удовольствие. Прошли мимо Летнего сада и Михайловского замка, потом вдоль Марсова поля – слева через канал маячил заснеженный Михайловский сад, и Мария без умолку рассказывала обо всём, что попадалось по пути. Как-то пару лет назад хотела переквалифицироваться в экскурсовода. Одна знакомая из частной туристической компании место предложила с хорошим окладом, и Мария загорелась. Светлана Александровна категорично заявила, что только через её труп. Педагог звучит гордо, а экскурсовод, по её мнению, что-то типа обслуживающего персонала. Редкое заблуждение, но спорить с мамой было бесполезно – себе дороже.

– Тебя ученики любят в школе или ты слишком строгая?

– Я не строгая, я требовательная. Не люблю, когда ленятся, когда легкомысленно относятся к моему предмету. Все должны знать историю. Это основа основ. Ты хорошо учился по истории?

Ильяс засмеялся.

– Я вроде по всем предметам отлично учился. Особенно в младшей и средней школе. Потом поведение стало подводить, был шустрый больно, но на учёбе особо не отражалось.

– Это оттого, что слишком рано в школу пошёл. Незрелый.

– Какой незрелый! Я умнее всех был! Что, мне дома надо было сидеть, ждать, пока созрею?! Столько книг перечитал, тебе и не снилось!

– И что же ты перечитал?

– Спроси лучше, что не прочитал!

– Не кипятись, Ильясик! Давай поспокойней!

– А ты не разговаривай со мой, как со своим учеником!

– Это как же?

– Снисходительно!

У Спаса на Крови он попросил себя сфотографировать. Долго выбирал место, мешали прохожие, и не нравилась ни одна фотка.

– Ты просто не стараешься! Тяп-ляп!

– Не нравится – попроси кого-нибудь другого. Нечего меня мучить всякой ерундой!

– Ну ещё разок попробуй. Мне чтобы с перспективой и во весь рост. Подожди, давай на мостике!

– Ты лучше шапку купи! Вон в сувенирной лавке, какие хочешь. И с гербом российским, и «Зенит».

– Точно! Мама довольна будет.

– Так это ты для мамы?

– А для кого ещё?!

– Думала, может, есть кому.

– Плохо думаете, Мария, плохо! Садитесь, двойка!

Ильяс выбрал две фотографии: одну в шапке, чтобы мама не волновалась, и без, где, по собственному мнению, выглядел мужественно и достойно. Незамедлительно отправил, считая это лучшим напоминанием о себе, чем просто позвонить. Мадина получила фотографии сына, сначала заулыбалась, готовая бежать показывать Расулу, потом передумала, нахмурилась и написала, что фотограф подкачал, можно было бы и получше сделать, на себя не похож. Мария, как барометр, научилась считывать настроение Ильяса и сразу заметила, как по его лицу пробежала тень. «Точно как моя Светлана Александровна! Даже если не захочет, всё равно подпортит душевное равновесие! Что этой Мадине не понравилось?! Может, она и замечательная женщина, но нельзя же такое пагубное влияние на сына иметь!»

– Ильясик, пышки любишь?

– Пончики, что ли? Люблю, конечно!

Она схватила его за руку и поволокла в сторону Большой Конюшенной.

– Спроси у любого петербуржца, как пройти к пышечной на Конюшенной, – уверена, с радостью покажет каждый, ещё и вызовутся проводить. Её открыли в 1958 году, сюда ещё моя бабушка маму водила в знак поощрения за хорошую учёбу в школе. Там до сих пор чай и кофе из ведра наливают, а вместо салфеток нарезанная бумага. Сахарную пудру просеивают, ни одного комочка! Тают во рту!

– Ты так вкусно рассказываешь, как о шашлыке из молодого барашка.

– Ты только попробуешь, ещё и с собой попросишь.

Пышки на Ильяса произвели впечатление, только ворчал, что не нравится стоя есть, столы все заняты, ни одного свободного местечка и в очереди пришлось помаяться.

– Я наелся на неделю вперёд! Куда теперь? Может, домой потихоньку?

– По Невскому пройдёмся? – трогательно попросила Мария, сложив на груди ручки ладошками.

Ильяс махнул рукой, не в силах отказать. Они проходили мимо Казанского, Маша даже не заикнулась, что мечтала затащить его вовнутрь и показать гордость и чудо Петербурга. А у статуи Екатерины Второй в Катькином саду подзадержались. Она ходила вокруг бронзового памятника, тыкала пальцем и рассказывала о каждой из девяти фигур видных деятелей Екатерининской эпохи.

– Посмотри на неё! Видишь, она едва улыбается. Такая величественная осанка и загадочная женская улыбка.

– Мария! Как быстро летит время! Нам надо уже возвращаться. Хочу с тобой побыть. Потом соберёмся, отдадим ключи и посидим в ресторанчике где-нибудь рядом с вокзалом.

Ильяс ждал, что она захлюпает, как всегда, носом, – нет, стойко держалась, улыбалась, вышагивала по-солдатски, размахивая руками. «Смешная! Никогда не догадаешься, как отреагирует на одно и то же – заплачет или рассмеётся. Скучаю, уже скучаю по ней… Как же мне будет её не хватать!» До дома на Фонтанке они шли медленно, заглядывали в окна, где тут и там сверкали наряженные ёлки. Да и город переливался новогодними огоньками, во всём чувствовалось приближение праздника, даже по лицам прохожих. Теперь питерцы не казались ему отстранёнными и задумчивыми, многие улыбались сами себе, некоторые стремительно спешили куда-то почти по-московски.

– Быстро раздевайся! У нас всего один час. – Ильяс смеялся, стягивал джинсы и путался в штанинах.

– Какая ты тёплая и всё ещё пахнешь пышками и сахарной пудрой. Сладкая Маша! Зефиринка моя нежная!

– Я же пышками пахну, а не зефиром! – неумело кокетничала Мария.

– Это одно и то же… – шептал Ильяс – Закрывай глаза и просто чувствуй меня.

– Ильяс…

– Тихо, Мария… Тихо…

Не успели они собраться, как в дверь позвонили. В квартиру вошла молодая женщина, спросила, всё ли понравилось, нет ли нареканий, бегло осмотрелась вокруг, улыбнулась и пожелала им хорошей дороги. Ни удивления, ни вопросительного взгляда в сторону Марии брошено не было, но она всё равно заливалась стыдливым румянцем.

– Видишь, совсем и не страшно. В следующий раз сама пойдёшь принимать квартиру и ждать меня с бараньей ногой в духовке.

Такси задерживалось, и им пришлось постоять у подъезда, приложение показывало, что машина на подходе.

– Давай сумку. Опять вцепилась?!

– Не отдам! – И тут у Марии от ужаса округлились глаза. – Я забыла! Я забыла свою тетрадку! Срочно надо подняться! Набирай код!

– Так я его не знаю. На ключах брелок висел. Я их только что при тебе отдал.

– Ищи срочно телефон хозяйки! У тебя же был!

– Блин, удалил! Откуда я знал, что он нам ещё понадобится?

Глаза у Марии налились слезами.

– Ты не представляешь, что для меня значит эта тетрадка!

– Да не истери ты так!! Сейчас кто-нибудь будет выходить или заходить. Делов-то!

– Как ты не понимаешь?! Дом старый! Жильцов мало!

Вдруг отворилась входная дверь и на пороге показалась та самая женщина. Она, как была, выскочила из квартиры, не накинув верхней одежды.

– Вы оставили тетрадку! Ой, как здорово, что успела! У меня ваш телефон сохранился, не пропала бы.

– Спасибо вам огромное! – сквозь слёзы залепетала Мария.

– Да что вы! Я ведь ваша большая почитательница. Очень люблю ваши стихи. Только по ним и признала. А теперь и по голосу. Такие жизненные они у вас! Читаю – душу по живому царапают. Простите, что в тетрадку заглянула. Не поняла сразу, что это. Эх, жаль, книжки вашей с собой нет, автограф бы попросила. Вот бы подружки обзавидовались!

Мария смущённо поглядывала на Ильяса.

– Тебя любят. А как тебя можно не любить? Ты одна такая.

– Ой, не говори глупости!

– Какие глупости? Народ сознание теряет от восхищения.

На площади Восстания, в маленькой кофейне, долго коротали время. Ильяс то и дело отвечал на звонки, говорил складно, по делу, без воды. «Серьёзный. Точно знает, чего хочет, всё по полочкам, во всём присутствует смысл. Я одна выбиваюсь из стройного ряда его намеченных планов, и как он ни старается впихнуть меня в свой предначертанный путь – ничего не получается. Дальше начнёт тяготиться нашей связью. Это наступит в один миг и больше не отпустит его, пока не примет решения расстаться. Интересно, мне будет невыносимо или я быстро смирюсь и привыкну жить без него, сохранив лишь воспоминания, как однажды мне было по-настоящему хорошо и как, наверно, выглядит счастье». Они молча рядом двигались вдоль перрона и остановились у вагона.

– Подожди, я только вещи кину.

Когда вернулся, смотреть на Машу было больно: она показалась ему совсем маленькой девочкой с круглыми испуганными глазами. Ильяс протянул ей маленькую коробочку.

– Это тебе, Мария. С наступающим Новым годом!

Она взяла её дрожащими пальцами, тихонько приоткрыла и сильно прикусила нижнюю губу – так сильно, что Ильясу показалось: вот-вот из неё прольётся капелька алой крови.

– Только, умоляю тебя, не заплачь!

Маша разглядывала маленькое колечко в виде вытянутой восьмёрки, знака бесконечности, покрытое крошечными брильянтиками.

Он долго выбирал ей подарок, искал что-нибудь символичное и нашёл.

– Тебе нравится?

– Очень! Можно я примерю его?

– Оно твоё. Дай помогу.

У Марии были настолько тонкие пальцы, что подошло оно только на указательный палец и то было чуть великовато.

– Ну как так?! Я опять облажался с размером!

– Ничего, я буду пальчик прижимать, не свалится, – на полном серьёзе заявила Маша и показала ему, как будет это делать. Брильянтовые камушки игриво сверкнули под холодным электрическим светом платформы.

– Какое оно красивое! И такое нежное! Ильясик… Мне никогда не дарили ничего подобного, кроме мамы… Я всё-таки должна заплакать…

– Не смей!

Они обнялись и так и стояли, не шелохнувшись, пока проводница не окликнула Ильяса.

– Пора! Я, как доеду, напишу.

– Ты пиши мне всю дорогу! Хоть по строчке, хоть по букве, хоть по точке…

Поезд тронулся, она ещё видела его несколько секунд в окне, потом – только уходящий состав. Связь между ними тут же оборвалась, постучалось одиночество, прятаться не имело смысла, всё равно оно не сдастся и найдёт путь к её сердцу.

В вагоне «Сапсана» не было ни одного свободного кресла, москвичи возвращались домой, питерцы, наоборот, уезжали – кто по работе, а кто и просто так, развеяться. Рядом с Ильясом сидела смазливая длинноволосая блондинка, она то и дело бросала на него заинтересованные взгляды и всячески привлекала к себе внимание. В другой раз Ильяс непременно заговорил бы с ней – сейчас её назойливость, кроме раздражения, ничего не вызывала. «Вот если бы на её месте была Мария!»

Он представил, как она безмятежно спит на его плече, иногда просыпается, кладёт свою стриженую головку ему на грудь, зарывается, словно хочет вырыть там ямку и спрятаться, а он держит Марию за руку и тихонько перебирает её тонкие пальчики с короткими ноготками. В её неприметности он разглядел особую приятность, близкую его душе, и ни одна самая красивая женщина теперь не сможет с ней сравниться. После первого расставания он скучал, но как сильно будет скучать на этот раз, даже не мог представить. Он написал Марии длинное сообщение о том, как был счастлив и что она для него значит… В его грусти присутствовали все краски и оттенки нежности. «Это только начало. Я пока не до конца ощущаю разлуку. Мария ещё здесь, со мной. Завтра станет труднее. Дня два будут выкинуты из жизни, всё повалится из рук, потом начну привыкать и скучать спокойно, без драматизма. Самое главное, что она у меня есть, есть та, с чьим именем я просыпаюсь и кому непременно хочу сказать “Спокойной ночи” и пожелать самых добрых снов».

Мария уже десятый раз перечитывала его послание, стоя у своей парадной. Она закинула голову и посмотрела наверх. На кухне горел яркий свет, значит, мама смотрит телевизор и пьёт чай. Почему за чаем она включала полную иллюминацию, мама объясняла витиевато и непонятно, якобы чай требует освещения, а вот кофе – наоборот, так как это интимный напиток. В данном случае в слово «интимный» вкладывался ею совсем иной смысл. В её представлении это были не отношения мужчины и женщины, а отношения человека с кофе, то есть с самим собой.

Все эти странности у неё появились совсем недавно и несколько озадачивали Машу, и она безуспешно искала причину столь экстравагантных маминых трактовок всего на свете. Наверняка ей просто хотелось слыть этакой оригиналкой, а может, и от усталости жить без присутствия мужчины в доме. «Вот и я от такой жизни однажды начну бредить, как мама. А с виду умные, толковые женщины. Если копнуть, все одинокие с прибабахом. И это неоспоримый факт. Но у меня же есть Ильясик. Есть он у тебя! Держи карман шире!» – сама с собой разговаривала Маша, медленно открывая входную дверь. Она без особого желания переступила порог родного дома и пошла по лестнице наверх, минуя лифт. Предстоял разговор с мамой, и его не избежать – обидится.

– А я и не надеялась сегодня тебя увидеть.

– Я же сказала, что вернусь в воскресенье вечером, – уныло кинула Маша.

– Ну мало ли! Пошли на кухню, поболтаем. Я чай пью. Травяной сбор. В аптеке посоветовали. Успокаивает, нормализует сон и что-то там ещё полезное для пищеварения.

– Не пишут, что вдобавок худеют и мыслительные процессы ускоряются? – съязвила Маша и ускользнула в ванную мыть руки.

На пальчике сверкало колечко. Она подставила руки под поток воды, колечко соскользнуло с пальца, и она едва успела его поймать. Мама опять забыла поставить в отверстие раковины заглушку, и, если бы кольцо провалилось вовнутрь, пришлось бы раскручивать стояк не без помощи водопроводчика. «Его могло смыть дальше по трубам!» У Маши закружилась голова, и она чуть не грохнулась в обморок.

– Ты что такая бледная? Садись! Видно, уже не так много силёнок по двое суток в любовь играть!

– Почему играть? А если это любовь? В этом разве есть что-то плохое?

– Ничего плохого в этом нет, Маша. Только это не твоё счастье. Что хочешь мне говори, как хочешь убеждай! И не потому, что я не верю Ильясу. Вполне предполагаю, что он влюблён. Повторяю: ему нужны семья и дети! А этого ты дать не можешь. Да, я говорю горькие вещи. Тебе обидно. Но это правда. Отпусти ты его. Или, на худой конец, станешь неофициальной женой. У них, кажется, до четырёх жён брать можно, коли всех потянешь. – Светлана Александровна задорно рассмеялась. – Шучу я! Какая русская женщина на такую роль согласится! Для нас это аморально. Хотя то, что ты с таким молодым связалась, тоже вне понимания многих будет. А что за колечко новое? Он подарил?

Маша согнула палец покрепче, будто под маминым взглядом оно опять соскользнёт или растворится.

– Пойду к себе. Ты, как всегда, права, мама.

– Хочешь, в комнату чай принесу? Тебе бы ванну принять, расслабиться. Да не тоскуй ты так!

Мария промолчала и прямиком побрела в свою комнату.

Светлана Александровна через час заглянула к ней – спит Машенька крепко, лежит на кровати поверх покрывала в чём была, даже тапочки с ног не сбросила. Будить не стала, лишь тихонечко прикрыла пледом. «Не заболела бы только! От душевных переживаний иммунитет падает». Светлана Александровна до смерти мужа вовсе не болела, а как не стало его, одна простуда за другой, ещё и с осложнениями. «Если счастлив, то никакие травяные сборы не нужны! Баловство это для одиноких. Глядишь, чем-то заняли себя, якобы полезным и важным».

У Ильяса оставалось всего два дня до отъезда в Махачкалу, и он ломал голову, что бы подарить маме, – с отцом было проще, к подаркам он относился равнодушно: взглянет, сделает вид, что крайне доволен, ещё и покряхтит для наглядности. А вот мама подарки от сына обожала, складывала на видном месте и всем подряд хвасталась. Духи на полочке так и стояли нераспечатанные, на что Ильяс обижался, не для этого же он их дарил.

– Что маме подарить, ума не приложу. Разбогатею – ожерелье дорогое куплю. А сейчас-то что? Посоветуй, Мария!

– Я же не знаю вкусов твоей матери. Кому, знаешь, и книга подарок!

– Ну что ты опять! Какая книга?! Это разве подарок?

– Чем не подарок! Сборник моих стихов подари, – пошутила Маша и захихикала.

– Скажешь тоже!

– Тогда что-нибудь простое, но трогательное. У вас же полно в Москве уличных художников. В Питере на Невском собираются, многие с художественным образованием, неплохо пишут. Подыщи, что на сердце ляжет. Тебе понравится – значит, и ей понравится.

– Нет, сложно для меня это. Если бы с тобой выбирать, другое дело.

Но к словам Марии всё-таки прислушался. Пробежал по всем локациям, что по запросу выдавал интернет, и на Старом Арбате нашёл то, что зацепило. Молодая девушка продавала свои небольшие работы, написанные маслом на холсте, с видами Москвы. Только это была особенная Москва, так её видела художница, очень по тёплому и с большой любовью. «Будет смотреть на картину и меня вспоминать. Умница Мария, такую идею подкинула!» Картину он красиво упаковал в торговом центре, там же приобрёл расписной дуэт чашек для чая, а в модном магазине сладостей накупил – несколько наборов шоколадных конфет в красивых новогодних коробочках. Оставался букет белых роз, но это уже в Махачкале, по дороге из аэропорта.

Дарить маме белые розы давно стало традицией. В школе учился – деньги копил, что бабушки с дедушками дарили. На себя почти ничего не тратил, маме белые розы по случаю и без случая покупал. Отец тоже как-то принёс огромный букет белых роз, так мама нет чтобы радоваться – скандал закатила, что белые только от сына принимает, и ворчала несколько дней – неужели роз другого цвета не нашлось! Ильяс всегда удивлялся отцовскому мягкому характеру, как не кавказец вовсе – легко мог вспылить, если заденут, но только не с мамой.

– Как ты, милая? В аэропорт еду. Прилечу – сразу напишу. С наступающим тебя, родная! Я тебе часто-часто звонить буду, не дам соскучиться. Мария! Что молчишь? Ну скажи хоть слово!

– С наступающим тебя, Ильяс. Хорошо провести время! Только береги себя, пожалуйста.

– Ну ты как мама моя. Береги, береги! Ну конечно, сберегу. Куда я денусь?! А ты пообещай мне, что плакать больше не станешь. И жди сюрприз на Новый год!

– Какой? – Маша закрыла глаза и заулыбалась.

– Трогательный, как ты говоришь!

Он позвонил ей ещё раз из аэропорта, потом когда сел в самолёт и разговаривал с ней до самой последней секунды, пока не оборвалась связь. Весь полёт не мог уснуть – думал, вспоминал, строил планы на будущую жизнь, и во всём присутствовала она, его любимая женщина.

– Сынок, родной! – Мадина с криками выбежала в прихожую, чуть не сбив с ног Расула. – Боже мой! А розы-то, розы! Белей не бывают! Зачем же так много, у нас и вазы такой нет. Расул, неси срочно ведро!

– Да не суетись ты так, мам! На, держи, это тоже тебе.

Ильяс протянул Мадине картину, укутанную в золотую бумагу и перевязанную золотыми лентами.

– Что там? – Мадина схватилась за сердце.

– Ничего особенного, но от всей души.

– Раскрывай скорей, Мадина! Не томи!

– Расул, а ты-то что нервничаешь?! Это же не тебе, а мне. Да, сынок?

– Мне тоже интересно. Хочешь – помогу?

Расул в шутку протянул руки, делая вид, что сейчас выхватит у неё подарок сына.

– Не смей трогать! – прикрикнула на мужа Мадина и тоже в шутку едва ударила его кистью руки, словно погладила.

Ильясу было смешно наблюдать за родителями: сколько живут, столько по-доброму и цапаются. Охая и ахая, Мадина бережно развязывала банты, потом аккуратно, стараясь не повредить, разворачивала золотую обёрточную бумагу, точно собралась сохранить её на память.

– Москва! Прямо в сердце подарок.

Она забегала по квартире в поисках подходящего места, Расул едва поспевал за ней.

– Почему именно сейчас надо этим заниматься?!

– Потому что хочу!

Сначала она решила, что картине место в гостиной, напротив дивана, но работа была слишком мала и сиротливо смотрелась на большой стене. В спальне Мадина категорически не захотела – заходит туда лишь перед сном, а ей надо, чтобы картина всегда перед глазами. Место нашлось на кухне. Расул отстаивал столовую, но и там собирались только по праздникам, а вот на кухне Мадина чаще всего.

– Неси инструменты, Расул! Хватит спорить! Подарок мой, значит, мне и решать, где висеть будет. Посмотрю на неё и представлю, как там мой Ильясик дорогой в Москве поживает. Будут спрашивать: «Мадина, что за картина новая появилась?» А я с гордостью: «Ильясик, сынок, подарил». Пусть завидуют!

– А мне, сынок, как я понимаю, конфеты, – улыбнулся Расул и вопросительно взглянул на строгую Мадину.

– Тебе сладкое нельзя! Сам врач, а такое несёшь! У кого сахар повышенный? Ладно, по такому случаю одну разрешаю. Не больше! И без своих фокусов!

– Один раз всего было. Всю жизнь вспоминать будешь?

– А что было-то, мам?

– Твой благочестивый отец как-то съел полкоробки конфет, а фантики скрутил так, как будто не притрагивался. К нам гости пришли. Я коробку на стол. Сама-то я, знаешь, к сладкому равнодушна. Они одну конфету – пусто внутри, вторую – то же самое. Так неловко было! Но очень смешно. Ещё и люди не слишком близкие, из Министерства здравоохранения республики. Мы потом с отцом смеялись два дня, вспоминали, как у них лица вытянулись. Я, конечно, соврала, что родственница с маленьким сыном заходила, видно, его рук дело. Один гость тоже с юмором попался, говорит: «Какие у мальца руки золотые, что так аккуратно фантики сложил, никогда не догадаешься, что внутри пшик».

Ильяс смеётся, остановиться не может.

– А мне почему не рассказывали? Давно было?

– В прошлом году. Отец просил тебе не говорить. Да, Расул?

– Ну вот как раз ты мою просьбу и выполнила! Женщина, не можешь язык за зубами держать!

– Только не ссорьтесь! – Ильяс чуть не плакал от смеха. – Папа, никогда не думал, что ты такой изобретательный, даже я так не делал. Что-то у вас Новый год не сильно чувствуется! В Москве на каждом шагу ёлки стоят нарядные, как никогда город украсили, словно в сказке. А у нас, как всегда, на центральных улицах гирлянды висят и ёлка на площади.

– Ещё пара есть! – заступилась Мадина за Махачкалу. – То-то ты первый раз слышишь, что не принято у нас Новый год справлять. Только в Махачкале да в Каспийске ёлки в городе увидишь. Дома многие ставят.

– А вы что в этом году не поставили? Странно как-то, каждый год, сколько себя помню, ёлка в доме была.

– В этом году дедушка упёрся: «Будет ёлка, – говорит, – порога не переступлю». Так и сказал! Едет исключительно на семейный ужин. Он с возрастом шибко строгих правил стал, только жену себе на тридцать лет моложе взял!

– Что вы там шепчетесь? Мадин, зачем отца своего обсуждать?! Это его личное дело. Жены давно нет, что ему одному век доживать?!

– Мог бы взять и постарше век доживать! – не унималась Мадина.

– Вот дела! Вы что за моду взяли всё от меня скрывать? Столько интересного узнал, часа не прошло! Давайте всё рассказывайте, а то порциями выдаёте. Дед, конечно, молодчик. Так он что, с молодой женой будет?

– Ещё чего! Жена! Привёл в дом, вот и женой стала, – фыркнула Мадина.

– Не слушай мать. Мы не против были, она сама не захотела. Ты не думай, дедушка с ней и в мечети был. Имам никах сделал. Всё как положено. Жена она ему по обычаю.

– Жаль только, без ёлки Новый год. Скучно как-то…

– А ты не переживай, сынок. Я уже со всеми гостями переговорила, всех в курс ввела. Мы и за стол сядем раньше обычного. Только дедушка уедет, мы сразу ёлку в дом притащим. У соседей стоит, спрятали. Дай бог им здоровья! Вошли в положение, не отказали.

– Ну вы и кадры! С вами не соскучишься! А кто будет? Всё те же?

– И те же, и ещё кое-кто… – хитро улыбнулась Мадина.

– Кое-кто – это кто?

– Джамиля с родителями. Представляешь, они на праздники в Махачкалу к родным собрались. Я, как узнала, думаю: что не пригласить?

Откровенно врать Мадина не любила, всячески избегая подобную практику, но сейчас было бы крайне глупо сознаться, что сама в Ростов позвонила, убедила Уму с Ахмедом в Махачкалу на Новый год приехать – такой хороший случай детей поближе познакомить, грех не воспользоваться.

– Только учти, мам, начнёшь всякие намёки делать – встану из-за стола и уйду.

– Ишь ты, грозный какой! Если мать с отцом уважаешь, такого не сделаешь. Я ведь не скрываю, что Джамиля мне нравится и семья её нравится. Вот с такими, как они, я с радостью породнюсь. А детки какие сладкие получатся! Ты что молчишь, Расул?! Я хочу счастье твоему сыну устроить, а ты в молчанку играешь! Мог бы и поддержать!

– Я тоже считаю, что мама права. Она всегда права, Ильяс, – робко вставил Расул.

– Тоже?! – Мадина встала в любимую позу – руки в боки – и сверкнула глазами. – Как-то неуверенно говоришь, словно потешаешься надо мной.

Ильяс улыбнулся и без слов пошёл к себе в комнату. Он ещё не успел позвонить Марии, встречал приятель и всю дорогу болтал с ним без умолку, да и неудобно как-то при посторонних с девушкой разговаривать, вроде как неуважение высказываешь.

– Мария! Привет! Прости, милая, что не сразу набрал.

– Ильясик! Знаешь, а завтра Новый год!

– Знаю! – засмеялся Ильяс. – И у нас в Дагестане. Какое совпадение! Чудеса, да и только!

Неожиданно вошла Мадина, остановилась посередине комнаты и ждала, пока Ильяс наговорится.

– Мам, я занят. Ты что хотела?

– Хотела спросить, когда кормить тебя?

Ильяс телефон рукой зажимает, чтобы Мария ничего не услышала.

– С кем это ты?

– По работе.

– Работа в Петербурге живёт?

– Мам, ну пожалуйста!

Мадина выпрямилась как струна, поджала губы и поплыла на выход, дверь прикрывать за собой не стала.

– Мама-а-а-а! Закрой дверь!

Реакции не последовало, тогда он вскочил и выглянул из комнаты – за дверью мамы не было, не унизилась подслушивать чужие разговоры.

«Кто у него там в Петербурге? Кого скрывает? Не дай бог, что-то серьёзное! Уже с Умой всё порешали, только его согласия все ждут».

– Прости, милая! Мама заходила.

– Я так и поняла. Да не надо всё время прощения просить, а то возьму и не прощу однажды.

– Шутишь?

– Шучу, – засмеялась Мария. – Так сильно скучаю по тебе, и всё равно очень радостно на душе. Отчего, как думаешь?

– Потому что любишь меня?

– Правильно, Ильясик. Пятёрка тебе сегодня. А мы с мамой за продуктами собрались. Представляешь, вдруг моя подруга Гуля из Турции приехала.

«Одни неожиданности кругом!» – подумал Ильяс, но про свои неожиданности рассказывать не стал.

– Она-то заранее знала, что в Питер едет, только мне не говорила, – тараторила Мария. – С мужем, с ребёнком! Ребёнок крошечный совсем. Вот смелые люди, не боятся с такой крохой путешествовать. Теперь точно весёлый Новый год получится! Гуля такая смешная – и споёт, и станцует. Всю компанию заведёт. Ещё мама какого-то сослуживца с кафедры пригласила. Доктор наук! Вдовец, как и мама. Сергей Павлович. Она говорит: ничего личного, просто мужика жалко, человек хороший. А я думаю, неспроста позвала. Может, у них какие отношения наклёвываются? Только порадуюсь за маму.

* * *

– Ты что такая довольная? Ильяс позвонил? Целый час на телефоне висела. Вроде кто-то грозился со мной за продуктами.

– Мам, а ты как этого Сергея Павловича пригласила?

– Просто. Подошла и пригласила.

– Вот так подошла и ни с того ни с сего пригласила?

– Именно так.

Никогда Мария не видела маму такой смущённой и растерянной.

– Маш, сама не понимаю, как так получилось. Он сразу согласился, благодарил, чуть ли не руку полез целовать. Мне так стыдно было, что на такое решилась.

– Он тебе нравится, что ли?

– Не пойму сама… Мужчина он видный, обходительный и, главное, умный. – Светлана Александровна раскраснелась и высказала Марии свои предположения, что давно ему нравится, только робкий он, на отца чем-то похож.

– Какая ты, однако, у меня смелая! Я бы так не смогла.

– Доживёшь до моих лет, натерпишься – ещё не то сможешь.

– Ты ведь любила папу?

Светлана Александровна задумалась, погрустнела и совсем тихо:

– Любила…

– Только не показывала?

– Отец своеобразный был. Мне всегда казалось, что ему не столь важны проявления моей любви. Меня сильно любил, только сдержанно.

Мама совсем сникла, и Маша уже пожалела, что вдруг затеяла этот разговор.

– Вот так и жили, Машенька. Любили и боялись показать, ждали друг от друга первого шага. А потом всё перешло в уважение, в принятие, в простое существование двух близких людей. Чувства внутри прятали. Жаль, очень жаль. Только теперь стала это понимать. Да слишком поздно, как оказалось. Это ты у нас другая, как будто мы тебя в капусте нашли, а не сами на свет произвели. Живёшь сердцем. Теперь вот Ильяс. Я что, не видела, сколько раз ты любить пыталась, на жертвы шла, о себе забывала…

– Ой, мама, не надо только об этом! Новый год на дворе! Меня прямо на части разрывает от эмоций. Слов таких нет, чтобы описать. – Маша, как маленькая, скакала вокруг Светланы Александровны, смеялась, заражая её своим весельем: – Вот посмотришь! Две тысячи двадцатый станет самым для нас счастливым. Мам, ну что ты как истукан!

Она схватила Светлану Александровну за руки и закружилась вместе с ней.

– Стой, сумасшедшая! – Светлана Александровна плюхнулась на диван, откинулась назад и вытянула ноги. – Мы сейчас были похожи на двух идиоток. Увидел бы кто из моих студентов, не поверил, что я на такое способна.

– Ты у меня ещё то огнище. Вот Сергей Павлович тебя сразу приметил.

– Он на нашей кафедре уже лет десять работает.

– И что? Скрывал, и вдруг прорвало. Так бывает. Прозрел!

– Забавная ты, Маша, – смеялась Светлана Александровна. – Вроде совсем уже взрослая, а иногда ведёшь себя как ребёнок! Иди присядь лучше рядом.

* * *

Наутро вставать Маша не спешила: надо отлежаться как следует, впереди новогодняя ночь. Обычно, как пробьют куранты, посидят ещё от силы часок-два и расходятся. В этот раз хотелось отпраздновать по-настоящему, как в студенческие годы, до самого утра, и если сложится, то и с гуляньем по Невскому. Мама, скорее всего, откажется и приглядит за Гулькиным пацаном.

Уже два раза написал Ильяс и загадочно расспрашивал, как дела и что новенького. Только когда позвонила курьерская служба, поняла, что это обещанный сюрприз и Ильяс забавно пытается разузнать – доставили его или ещё нет. Мария вскочила и по привычке босиком побежала на кухню. Мама, нацепив очки, тщательно потрошила селёдку, а отварные овощи остывали в кастрюльке.

– Селёдка под шубой? Доброе утро!

– Доброе! Она самая! – недовольно пробурчала Светлана Александровна.

– Ты что, мам, не в настроении?

Светлана Александровна угрюмо махнула рукой и продолжила ковыряться в скользкой жирной рыбьей тушке.

– Иди давай, умойся и начинай оливье строгать. Думаешь, еды хватит? Студень в кулинарии мы, кстати, отличный купили. Не говори, что покупной, выглядит вполне как домашний. Ещё рис надо отварить для салата с крабовыми палочками… И яйца… Вот мясо неудачное купили.

– Так ты ж его выбирала!

– С виду показалось красивым. Сейчас пригляделась – всё в жилах. Не ту часть взяла. Придётся котлеты вертеть. Из одной говядины не очень получатся. Может, за кусочком свинины сбегаешь? Или ты теперь в знак солидарности с Ильясом свинину ни-ни?

– Мам, так что всё-таки с настроением? Стоишь с кислым лицом, будто трагедия приключилась, меня цепляешь.

– Зря я своего коллегу пригласила. Вот зачем он нам? Чужой человек… Толком его не знаю… Другой бы спросил, чем помочь, может, к столу что купить или спиртное на себя взять.

– Отлично! Вот сразу и определим, что за фрукт этот Сергей Павлович. С пустыми руками придёт – значит, жмот и халявщик.

– И кому от этого легче станет, когда поймём, что он из себя представляет?

– Легче не станет, а выводы сделаем.

В дверь позвонили.

– Кого это нелёгкая несёт?! – вытаращила глаза Светлана Александровна – в очках для близи они и так казались в два раза больше.

– Это ко мне!

Маша помчалась открывать и, увидев на пороге Гулю, обвешанную пакетами, невольно сделала разочарованное лицо.

– Я что, не вовремя? Ребёнка мужу оставила, молоко сцедила, на подмогу приехала. Звонить не стала, думала, обрадуешься.

– Конечно, рада, Гуль! Проходи! Столько не виделись!

Она полезла обнимать подругу.

– Мам, Гуля приехала! – закричала Мария из прихожей.

Светлана Александровна мигом оказалась рядом.

– Руки грязные, обниматься потом будем. Да брось ты свои мешки! Раздевайся поскорей!

Гуля навезла всяких диковинных восточных сладостей, кучу копчёностей, острые соусы и две бутылочки красного вина.

– Ну чем помочь? Сейчас руки вымою – и в бой! У меня пара часов есть, а к вечеру всем караван-сараем припрёмся. Только бы у Эминчика животик не прихватило, а то всем достанется. – Гуля хихикнула и тут же примолкла, заметив, как изменилась в лице Светлана Александровна, в чьи планы совсем не входило слушать детский рёв, – ей бы пережить присутствие Сергея Павловича.

В дверь опять позвонили.

– А это кто? Маш, ты ещё кого-то ждёшь?

Маша, оставив Светлану Александровну без ответа, выскочила из кухни и тут же вернулась с огромным букетом белых роз.

– Мамочки ро́дные! – запричитала Гуля. – Это от кого же такая красота неземная?!

Мария притихла, спряталась за розами и до боли сжала зубы, чтобы не расплакаться от счастья.

Ильяс страшно переживал, когда заказывал белые розы, какие дарил только маме, боялся, что нарвётся на недобросовестную компанию. Ждал с нетерпением звонка Марии и вздохнул с облегчением, когда она прислала несколько фотографий букета. Сто одна белая роза. Они были прекрасны и, судя по едва распустившимся бутонам, простоять обязаны дней пять, не меньше.

В квартире у Ильяса царил невероятный гам: приехали на подмогу жёны братьев отца, мамины двоюродные сёстры, и все с дочерьми и внуками – мужчины и остальные гости ожидались к шести вечера. Расул с Ильясом втащили в столовую дополнительный стол из кухни, из гостиной приволокли диван, который с трудом пролез в дверной проём, насобирали отовсюду стульев и то, на чём можно хоть как-то разместиться.

– Стихийное бедствие! – для порядка ворчала Мадина, твёрдо зная, ради чего всё затеяла.

Получались самые что ни на есть настоящие смотрины, хоть никто, кроме неё, Расула и семьи невесты об этом не догадывался. Одно слово «невеста», даже сказанное про себя, делало Мадину счастливой.

Все подтянулись точно в назначенное время, опаздывать на Кавказе не принято. Последними пришли Ума, Ахмед и их дочь Джамиля. Дядю Ахмеда по его выдающемуся росту Ильяс узнал сразу, Уму, жену Ахмеда, помнил смутно, а вот дочь словно увидел впервые. Она была действительно хороша собой – статная, высокая, с манящей поволокой миндалевидных глаз. Каштановые волосы девушки покрывал светлый шёлковый платок, скорее всего, из уважения к присутствующим, в обычной жизни она вряд ли его носила, о чём свидетельствовала фотокарточка, которую показывала ему мама. Платье по фигуре из дорогой расшитой серебром ткани выделялось, но соответствовало всем нормам приличия. Черты лица тонкие, и она больше напоминала осетинку, чем девушку любой дагестанской национальности. На вид казалась скромной, едва улыбалась уголками губ, но держала себя с гордым достоинством.

Дальновидная Мадина оставила для их семейства три места, как раз напротив сына, чтобы молодые могли беспрепятственно разглядеть друг друга. Ильяс знал, что Джамиля младшая в их семье и очень любимая, судя по тому, как смотрел на неё отец, а мать всё время что-нибудь поправляла: то плечико на её платье, то косыночку.

Ильяс случайно сталкивался с Джамилей взглядами, и у неё мгновенно розовели щёчки. Её смущение мог заметить только он, вела она себя безупречно и специально в глаза ему не заглядывала. «Красивая девушка. Женился бы, не задумываясь. Только не могу. Сердце в другом месте оставил». Он невольно сравнивал Джамилю с Марией, Маша явно проигрывала, но у неё было одно самое важное преимущество перед Джамилей – его влюблённость. «Красота недолговечный товар и, подобно срезанной розе, однажды лишится свежести и увянет безвозвратно».

От Мадины ничего не скроешь, чувствует, понравилась сыну девушка.

– Расул, посмотри, ну разве не красивая пара?! Как они друг другу подходят, словно сокол с соколицей.

– Ты ещё стихами заговори. Ильясу решать. Не смей толкать его на необдуманный поступок! Сама намекала, что у него кто-то есть в Петербурге.

– Намекала! – не стала отрицать Мадина. – Только пустое это. Ты ли не знаешь, какие русские девки бесстыдницы.

– Среди наших тоже случаются. Скрывать хорошо умеют. Вон сколько в клинике новоиспечённых девственниц! Говорю тебе, Ильяс с такими рядом не сядет, не то чтобы романы крутить!

– Твой сынок тоже не из тихонь в этом деле.

– Что значит тоже? Не меня ли имеешь в виду?! Я ни разу в сторону не посмотрел! По любви женился, по любви живу с тобой. Только бы языком молоть!

Ильяс то и дело выходил из-за стола позвонить Марии.

– Ну как ты, милая? Чем занята? Наденешь сегодня платье?

– Юбку.

– Со свитером?

– Не-е-е-е! – смеётся Маша. – С блузкой! Нарядной! А что?

– Посмотреть на тебя хочу. Соскучился. Включи видео.

– Вот когда приведу себя в порядок, тогда и посмотришь. Времени всего ничего! Мы за стол сядем не раньше одиннадцати.

– А мы уже сто лет сидим! Как мне тебя не хватает, если бы ты только знала!

– И мне тебя не хватает, Ильясик. Но я всё равно знаешь, как радуюсь!

– Смешная ты… Жду не дождусь, когда с друзьями в горы уеду, а то мама проходу не даёт.

– Почему не даёт?

– О-о-о-о, она мне невесту на смотрины пригласила! Сама молчит, типа случайно получилось. Я сразу всё просёк, ещё в прошлый раз, когда её фотографию показывала.

– Красивая? – зачем-то спросила Маша, а у самой внутри всё вздрогнуло и повисло в невесомости.

– Красивая… – тихо, словно с досадой, ответил Ильяс.

– И за чем же дело стало?!

– Ты у меня есть, и вместо того чтобы сидеть спокойно за столом, дёргаюсь, тебе бегаю звонить.

Поначалу у Маши подпортилось настроение, но она себя мигом уговорила, что понять мать Ильяса можно и ничего это ровным счётом не значит. «Нельзя об этом думать и раньше времени страдать, ещё настрадаешься, как бы выразилась мама».

После очередного разговора с Марией Ильяс спокойно протискивался к своему месту, стараясь не смотреть ни на мать, ни на Джамилю, словно делал что-то противоправное, аж сам себе удивлялся. Дедушка уехал только в десять тридцать. Когда за ним закрылась дверь и Мадина увидела в окно, как Расул усаживает его в подъехавшее такси, замахала руками Ильясу.

– Бери ребят – и в соседнюю квартиру за ёлкой!

Под шумные возгласы и аплодисменты новогоднюю богато украшенную ёлку всем миром установили в дальнем углу столовой для всеобщего обозрения. Торжество приобрело смысл, а то некоторые понемногу начали сдуваться за долгим однообразным застольем. Детские жизнерадостные крики смешались с голосами повеселевших взрослых. Все внезапно разбрелись по квартире, и лишь немногие остались сидеть на месте. Расул утащил одного из братьев в свой кабинет выпить по рюмочке коньячка; хорошо, их старики отказались от приглашения, а то обязательно бы выследили, особый нюх на своих сыновей имели и с годами его не утратили. Ильяс тоже вышел из-за стола и уже приготовился отыскать укромное местечко, опять позвонить Марии, как его окликнул Ахмед:

– Ильяс, ну как в Москве живётся?

– Хорошо. Привык. Два года уже.

– Слышал, заканчиваешь у нас магистратуру?

– Да, двенадцатого прилечу. Экзамены, защита диплома. До двадцатого февраля тут буду.

– Назад в Москву на недельку и опять возвращаться?!

– На работу надо и учебный отпуск оформить.

– В Махачкале навсегда остаться не думал?

– Нет, дядя Ахмед, не хочу.

Ахмед засмеялся своим особым глухим баритоном.

– Ну и правильно. Я тоже переехал в Ростов и не жалею. У нас в республике бардак ещё не скоро закончится. Старший Арсен прекрасно в Петербурге устроился. В прошлом году второго внука мне подарил! А Гаджи к нему вчера на праздники улетел. Гаджи живёт здесь, в Махачкале, у дедушки, у моего отца. Отец настоял, что пусть хоть один мой сын на родине останется, нечего слоняться по чужим сторонам. – Ахмед улыбнулся и по-свойски похлопал Ильяса по плечу. – Тебе обязательно с Гаджи познакомиться надо. Вы с ним быстро найдёте общий язык. А наша Джамиля в этом году медицинский заканчивает, думает, идти дальше учиться или нет. Хорошая она у нас девушка, нарадоваться не могу. Когда сыновья родились, думал не смогу так сильно дочку полюбить. Ещё как смог! Умираю за ней. Не дай бог, кто обидит! За себя не ручаюсь!

Вдруг послышался громкий голос Мадины.

– Быстро за стол! Старый год проводить надо. Обращение президента скоро!

Она кое-как собрала часть гостей и сделала погромче звук телевизора.

– Э-э-э-э! Что нового он нам может сказать?! – встрял младший брат Расула.

– Так положено! – на все лады запротестовали мужчины.

Женщины продолжали невозмутимо сплетничать между собой, им было не до речи президента, а дети по-прежнему носились по квартире, иногда с дикими визгами влетая друг за другом в столовую. Когда раздался бой курантов и пробило двенадцать, все дружно заорали «Ура!». Ильяс незаметно положил телефон на колени и написал Марии сообщение: «С Новым годом, любимая!»

– Гуль!!! Он назвал меня любимая!!! – через весь стол неожиданно закричала Маша и тут же осеклась под маминым взглядом. Это был не просто взгляд, а целая пулемётная очередь в лучшем исполнении Светланы Александровны.

– Кто? – ничего не понимая, воскликнула Гуля.

– Как это преле-е-е-естно! – мечтательно пропел Сергей Павлович и тепло, почти по-отечески посмотрел на Марию. Реджеп за год жизни с Гулей немного освоил русский язык, и что значило «любимая», понимал отлично, отчего широко улыбался, одобрительно кивал головой, трепетно прижимая к себе спящего Эмина, похожего на игрушечного пупса в голубом вязаном костюмчике. Все опасения Гули были напрасны: малыш и не думал никого беспокоить и давно проспал очередное кормление. Только Светлана Александровна всем своим видом демонстрировала раздражение – шумно передвигала полупустые салатницы, зачем-то меняла местами тарелки с остатками закусок и истерично приглаживала ладонью давнишние заломы на белой льняной скатерти.

«Ну ляпнула и ляпнула. Не сдержалась. Что не так? – гадала Мария. – Другая бы за дочь порадовалась! И Сергей Павлович оказался премилым человеком, принёс итальянский рождественский кекс в сказочно красивой коробке. Мы с мамой видели подобные в «Азбуке вкуса», но выложить почти пять тысяч за пусть и удивительно вкусный кекс посчитали непозволительной роскошью даже на Новый год. Мама весь вечер выпендривается, а её подружка Элла оказалась куда дальновидней. Глаз с Сергея Павловича не сводит, внимательно с интересом слушает, не то что мама – постоянно перебивает, спорит, точно любым способом старается разочаровать его и заставить обратить внимание на Эллочку. Удивительно устроены некоторые женщины! Не могут принять возраст, отыскивают остатки былой привлекательности там, где её давно уже нет, точно приглушили в своём сознании свет и не способны разглядеть реальность. Как можно надеть платье с таким глубоким декольте, из которого торчит грудь, и при малейшем телодвижении из лифчика навстречу к увядающей шее ползут складки и морщины! Ничего подобного мама никогда себе не позволяла и, несмотря на то что немного старше Эллы, выглядит на порядок моложе и точно достойней! Ей бы немножечко женственной мягкости! А Элла – женщина-женщина, и, помимо кошачьих повадок, глаз горит, и это, как ни странно, компенсирует её нелепость».

– Давайте чай пить! Гуль, поможешь? А ты, мам, сиди, сами справимся.

«Вот бы Эллочку вытащить из-за стола и дать возможность Сергею Павловичу спокойно пообщаться с мамой. – Маша вопросительно взглянула на мамину подружку, но та даже глазом не повела, что-то без умолку вещала Сергею Павловичу, точно мамы и в помине нет рядом. – А ведь соберётся он уходить – Эллочка тут же выскочит следом. Вот проныра! И зачем мама это терпит?! Взяла бы и осадила. Нет, делает вид, что ничего не понимает». Как только Гуля оказалась на кухне, подальше от посторонних ушей, засыпала Марию вопросами: кто же назвал её любимой и насколько всё серьёзно?

– Не скажу! Не расспрашивай! Да, появился человек, а насколько серьёзно – время покажет.

– Пишешь стихи?

– Конечно, куда же я без них.

– Талантливая ты, Машка. Может, почитаешь нам что-нибудь? Такие они у тебя трогательные, до слёз пробирают.

– Не-а! Сегодня не хочу, – засмеялась Мария. – У меня нытьё одно. Ты же знаешь! Я радостно-счастливые пока писать не научилась.

– Какие твои годы! Напишешь ещё.

– Да уж! Про напишешь – не знаю, а вот про годы в самую точку. – Мария вздохнула и развела руками. – Были годы, да все вышли…

– Не нагоняй! По нынешним меркам ты девушка. Что мне нравится в Турции, так это отношение к женщине. Для них зрелая женщина считается самой красавицей и духовно, и физически.

– Так то у них, Гуль! – посмеивалась Мария, распечатывая коробку с кексом. – Как они такие мягкие и сдобные получаются?

– Химию, поди, пихают разную. Этот кекс ещё неделю простоит открытый, не зачерствеет.

– Да ладно?!

– Так и есть.

– Гуль, до чего же ты счастливая! Муж хороший, сын прелестный… Что ещё надо для счастья?!

– Ещё надо любви.

– Ты же любишь Реджепа. Он славный.

– Люблю. Нет… Полюбила. Я вслепую замуж выходила. Подвернулся – думаю: что тянуть? Может, последний шанс. Не ошиблась. А могло по-разному сложиться. Мы же друг друга толком не знали – ни он меня, ни я его. В лотерею сыграли. И ты не тяни.

– Мне нечего тянуть… – Мария не выдержала и отщипнула кусочек сдобного кекса. – Вкусны-ы-ы-ый!! Тает во рту! Тебе как Сергей Павлович?

– Давай не увиливай! Видать, не всё так просто.

– Не-а! – засмеялась Мария и залила кипятком добрую порцию цейлонского чая. Чаинки ожили, забегали по заварочному чайнику, начали одна за другой причудливо изгибаться, раскрываясь и окрашивая воду в тёмно-коричневый цвет с примесью золота.

Никакого веселья до утра не получилось. Первым вызвал такси Сергей Павлович, долго мялся в прихожей, отыскивая на вешалке свою шапку, долго благодарил за чудесный праздник. Эллочке оказалось совсем не по пути, но она предложила завезти сначала его, а потом уж её – зачем ещё одну машину брать? Сдержаться не хватало сил, и Маша, чтобы не высказаться резко, ушла помогать Реджепу с Гулей собирать малыша и его бесконечные пожитки.

– Ты чем расстроена?

– Вот объясни мне: как так можно? Дружить с мамой сто лет и вдруг в момент потерять доверие из-за какого-то мужика.

– Из-за приличного мужика, прошу заметить!

– Какая разница?! – хмыкнула Маша.

– Большая! В таком возрасте забулдыгу захудалого не найдёшь. А тут такое сокровище. И для своих лет выглядит отлично, и доктор наук, и вроде говорил, дача в Лисьем Носу. Там, знаешь ли, не даром землю раздают. Всё, готовы! – Гуля передала мужу большой пуховый конверт с Эмином, повесила ему на плечо огромную сумку и вытолкала за дверь.

– Иди, иди, постой на улице, чтобы ребёнок не вспотел.

– Ты с ним всё время по-русски изъясняешься?

– По-разному. Он всё простое понимает, только не говорит пока. Иногда вперемешку с английским.

– Когда это ты успела английский выучить? Ты же ни бельмеса.

– Припрёт – и китайский освоишь. Вот так и общаемся: я на английском, как он на русском.

– Турецкий не пробовала учить?

– Не-а. Специально нет. Слова сами прилипают. В магазинах объяснюсь на раз. А больше мне зачем?

– Тоже верно. Мама к себе в комнату пошла, не жди её, я за тебя попрощаюсь. У неё сейчас настроение, думаю, совсем поганое. Может, позвонить Эле завтра и всё, как есть, выложить?

– Я бы не стала вмешиваться. Если переметнулся, то туда ему и дорога! И кексы у нас в Турции гораздо вкуснее и в несколько раз дешевле!

– А кекс-то тут при чём?

– Это я так высказываю своё негодование. С другой стороны, как он должен был ответить Элле – «Вызывайте себе такси сами, не хочу в одной машине ехать»? По-моему, это вообще чёрт-те что! А лицо какое у него было, когда прощался со Светланой Александровной!

– Лицо как лицо. Немного расстроенное.

– Значит, просто попал в дурацкую ситуацию.

– Гуль, это твоё любимое – найти всем и всему оправдание. Знаешь, а ведь он мог просто от одиночества воспользоваться маминым приглашением, и нету у него никаких планов насчёт неё, да и ей никто не нужен. Напридумывала она всё на старости лет.

– Ей и шестидесяти пяти нет! Какая старость?! Почему не устроить жизнь? Столько лет одна!

– Ладно, давай не будем спорить, я маму лучше знаю. Она самой себе порой не нужна.

– Это у вас семейное, – засмеялась Гуля и от дикой, нежной привязанности закинула руку вокруг тоненькой Машиной шейки и с силой притянула к себе.

– Тише ты, свернёшь! До чего же у тебя рука тяжёлая. Кувалда какая-то! Бедный твой турок.

– Это точно! – радостно закивала головой Гуля. – Учти, я тут на целую неделю. Совсем ты у меня, подруга, в синий чулок превратилась. Чистая училка!

– А вот это неправда! – хихикнула Маша. – Знала бы ты, какой я чулок!

– Хочу знать! Немедленно!

– Беги! Сейчас ребёнок на улице как разорётся.

– Точно! – спохватилась Гуля, быстро скинула манерные лодочки, не глядя бросила их в большой бумажный пакет, ловко засунула одну ногу за другой в тёплые сапожки, от вольного намотала на голову шарф, и, на ходу застёгивая белую норковую шубку, наскоро обняла Марию, и помчалась в свою счастливую семейную жизнь.

– Завтра позвоню! – гулко раздался её голос с одного из лестничных пролётов, потом хлопнула дверь и наступила вселенская тишина. В квартире повсюду горел свет, ещё ярче обнажая неустроенность её обитателей. Ёлка подмигивала разноцветными огоньками, на столе оставались чашки с недопитым чаем и кусок недоеденного кекса, похожего на некрасивый огрызок.

Телефон Мария всё время таскала с собой, куда она – туда и он, но телефон молчал и после сообщения Ильяса не издал ни звука. Ей хотелось написать самой, они ведь так и не увидели друг друга по видео, и она в суете не ответила на его короткое поздравление, точнее, была уверена, что ответила такими же словами, и даже написала их, но забыла нажать «отправить». Сообщение так и осталось висеть неотправленным и не полученным адресатом. Уже слишком поздно, завтра она объяснит ему, и он обязательно её поймёт.

Ильяс был всё время рядом, она чувствовала его и ни на секунду не забывала, даже смотрела на часы и фантазировала, чем он может быть занят в данную минуту. Немного по-глупому ревновала, рисуя образ красивой девушки, которую так настойчиво прочат Ильясу в невесты. Сейчас в тишине опустевшего дома она медленно погружалась в печальную меланхолию. Тревожно щемило в груди, как предчувствие чего-то нехорошего. За окном падал снег, особенный снегопад, такой же как в его последний приезд, когда снежинки исполняли изящный, медленный танец, поставленный искусным незримым хореографом. «Интересно, наши отношения доживут до весны? А до лета? Надо показать ему, как прекрасен Петербург в белые ночи, сходить на Марсово поле, где вовсю распустится нежная сирень, пройтись по Дворцовому мосту от Эрмитажа к Ростральным колоннам и потом спуститься по гранитным ступенькам к самой Неве, и он сможет потрогать воду руками. Столько всего надо! А главное, чтобы был он». Мария не заметила сама, как привыкла к тому, что теперь не одна, и уже не сможет стать прежней, у неё просто не хватит сил снова остаться одной, ни на что не хватит сил – ни на творчество, ни на саму жизнь.

– Маш, что ты там выглядываешь в окне?

Мария услышала мамин голос и обернулась.

– Ничего… Просто падает снег. Мам, а ты что не ложишься? Устала, наверно.

Светлана Александровна подошла к окну и встала рядом с Марией.

– Красиво! Необыкновенно красиво… Так и хочется пройтись. Обожаю падающий снег в свете питерских жёлтых фонарей.

– Так пошли! – оживилась Мария. – Быстро накинем, что под руку попадётся, и вперёд!

Она побежала в прихожую искать на полках тёплый спортивный костюм, тут же скинула на пол юбку, быстренько полезла ногой в штанину, потом в другую, чтобы не дать маме опомниться.

– А убирать кто будет? – засомневалась Светлана Александровна, потом улыбнулась, отбросив условности, и побежала в свою комнату переодеваться.

Они вышли на Невский, народ ещё вовсю болтался по проспекту, горланил и жёг бенгальские огни.

– Тебе обидно, мам?

– С чего вдруг?

– Ну что Элла так некрасиво повела себя?

– Ой, я тебя умоляю! Она всю жизнь такая была. Я не удивлена.

– И ты считаешь, это нормально?

– Отношусь спокойно – назовём это так. Элла – моя давнишняя подруга. Чего только мы с ней не пережили! Она хорошая, добрая. Во всяком случае, это редкость, когда я кого-то так близко подпустила и не утомилась за долгие годы общения. Она, между прочим, спросила, кто такой Сергей Павлович и что нас связывает.

– И что ты, интересно, ответила?

– Сказала как есть. Что ничего нас не связывает.

– То есть ты сама дала ей добро в открытую с ним флиртовать?

– Можно сказать и так.

– Ну это же глупость! Я что, не видела, как ты расстроена?!

– Это любую женщину огорчит, что ей предпочли другую.

– А теперь скажи мне честно, тебе нравится Сергей Павлович?

– Я как-то не успела подумать на эту тему. Он у меня раздвоился – один преподаёт со мной в университете, другой с кексом приходил к нам на Новый год. И кокетничал с Эллой! – добавила Светлана Александровна и засмеялась.

– Положим, она с ним, а не он с ней, – рассмеялась в ответ Маша.

– Я тебе одно только скажу: если Сергей увлёкся Эллой, значит, ко мне он не имеет никакого отношения!

– Ого! Уже Сергей. Так скоро и Серёженькой станет. Или ты предпочитаешь Серж?

Они прохохотали всю дорогу до Троицкого моста, потом развернулись и уже молча, каждая думая о своём, пошли потихоньку назад.

– Мам, только давай договоримся – придём, плюнем на всё и завалимся спать. Завтра всё уберём. Обещаешь?

– Даже не обсуждается! – Светлана Александровна строго из-под бровей глянула на Марию и вдруг опять прыснула от смеха. – Естественно, сразу спать! У меня за последние десять лет лучший Новый год! Всё суетное переносится на завтра и то только на вторую половину дня, если не к вечеру. Надо ломать стереотипы! Ну что там Ильяс? Говорит – любит?

* * *

Ильяс проснулся с трудом, спал бы и спал, если бы не звонок приятеля, что через час за ним заедут, как договаривались.

– Мам, ты почему меня не разбудила? Просил же!

– Зачем будить, если так сладко спишь? И сдались тебе эти горы! Уезжаешь скоро, мог бы с семьёй побыть. Дедушка с бабушкой в гости звали. Может, останешься?

– Успею и с вами насидеться, и ко всей родне по очереди сходить. Скоро больше чем на месяц приеду.

– Я ведь поговорить с тобой хотела… – Мадина пристально смотрела сыну в глаза и ждала, пока он сам начнёт разговор о Джамиле, не зря же она вчера так старалась.

– Мам, я мыться. Ещё сумку собирать. Не отвлекай!

«Упрямый какой!» – не на шутку разозлилась Мадина, но сжала губы поплотней и промолчала.

– Иди в ванную, я сама сумку приготовлю. Чем завтракать будешь?

– Только ни слова про еду! Кофе выпью, больше ничего не накрывай.

«Ну и езжай голодный! Носишься с ним, как с маленьким, добра желаешь…» – в сердцах выговаривала Мадина и складывала в его дорожную сумку чистые футболки, спортивный костюм, тёплый свитер – всё, что, по её мнению, необходимо взять с собой. Она приминала руками вещи, утрамбовывала их, освобождая местечко для его косметички и ещё каких-то мелочей. Сбоку сумки она нащупала что-то твёрдое, похожее на блокнот или книгу. И как она только сразу не заметила её, когда разбирала сумку? Уже приготовилась идти на кухню делать Ильясу кофе, как неведомая сила заставила её расстегнуть боковую молнию – и на свет показалась книга, простая книга в твёрдом переплёте. Мадина взяла её в руки, пролистала веером страницы – стихи, сборник стихов «Ноктюрн над Невой», автор – Мария Шувалова. Ничего удивительного в этом не было, Ильяс любил стихи и мог купить книгу в аэропорту. Мадина крутила её в руках и всё никак не хотела отпускать, ещё раз открыла на титульном листе и чуть не задохнулась от неожиданности. Её качнуло, ноги перестали чувствовать опору, и она обессиленно опустилась на кресло.

Когда ты приезжаешь, мне невыносимо хочется писать и выразить в стихах все свои чувства. Когда ты уезжаешь, я перечитываю эти стихи по сто раз, потому что в них есть ты. Всё, что написано до тебя, больше не имеет для меня смысла… Мой Ильясик.

– Мам, ты где? – крикнул из кухни Ильяс, и его голос привёл Мадину в чувства. Она вскочила, быстро засунула книгу на прежнее место и сделала несколько глубоких вдохов. «Мария Шувалова, Мария Шувалова – только бы не забыть, только бы не забыть!»

– Иду! Что раскричался?!

– Так опаздываю!

– Подождут!

– Мам, что с тобой, у тебя руки трясутся?!

– Устала!

Мадина прятала глаза, её действительно потряхивало. «Как бы удар не случился!»

Из спальни выполз заспанный Расул.

– И что тут с утра происходит? Что никому не спится?

– Можно подумать, ты не знаешь! Ильяс в горы с друзьями едет, – сухо ответила Мадина. – Провожаю.

– Правильно делает! Меня до обеда не трогать, женщина, – улыбнулся Расул и пошёл назад досыпать.

Мадина, несмотря на сопротивление Ильяса, спустилась с ним вниз. Машина уже ждала, и из неё вы́сыпали пацаны поприветствовать мать товарища.

– Мам, ну иди уже! Ты как на войну меня отправляешь. Только не вздумай плакать. Неудобно, ребята смотрят.

Машина отъехала, а она так и осталась стоять на месте, кутаясь в жилетку и поправляя платок, который под порывами ветра готов был вот-вот сорваться и улететь вслед за сыном.

«Расулу ничего не скажу. Всё надо разузнать. Мария Шувалова! Значит, всё-таки русская, из Питера». Найти Марию Шувалову в интернете не составило труда. «Бесстыжая! Взрослая женщина! Вай, а некрасивая какая! Серая мышь! Околдовала сына, запутала! Разве можно с Джамилей сравнить?! Что же делать?! Вывести Ильяса на разговор и ради Аллаха, ради матери заставить бросить эту женщину?» Она знает своего сына – гордый и своенравный, не отступит, если на самом деле имеет чувства. «А может, это просто интрижка? Ничего не значащая связь… Сглазили моего Ильясика. Сама виновата, не надо было на каждом углу кичиться сыном, какой он у меня умный, какой красивый, какую в Москве работу хорошую имеет! Надо к имаму в мечеть отвести. Так не пойдёт ведь по такому делу, скажет: не занимайся ерундой. Кто-то рассказывал, что в селе под Кизляром бабка живёт, травы сушит, заговаривает. С чаем дам, не почувствует…»

Мадина давно свой секретный инстаграм завела, но Ильяс никогда об этом не знал, даже не догадывался. В своё время имела только один интерес – за его бывшей невестой Вероникой подглядывать. Увлеклась, не только за ней стала наблюдать – и у себя порой что-нибудь выставит отвлечённое. Мадина нашла в инсте поэтессу Марию Шувалову и, не думая, подписалась. Долго её страницу изучала, искала хоть один маленький намёк на Ильяса. Нет, всё чисто, и информации не так много, фоток самой Марии почти нет, одни отрывки стихов. Стихи читать не стала – невзлюбила её сразу, значит, и всё, что эта женщина делает, понравиться не может. Долго гадала, высчитывала, сколько времени их отношения длятся: «Если судить по приездам Ильяса в Питер, не так уж давно это началось, а значит, не мог он настолько сильно влюбиться, чтобы рассудок потерять».

У Ильяса осадок на душе: странная мама, не привык он её такой растерянной видеть. Ещё вчера самая весёлая была, а сегодня как подменили. И Мария молчит, может, обиделась, так вроде не на что. Не выдержал и сам написал, что волнуется, – всё ли в порядке? Не успел отправить сообщение, Мария тут же позвонила. Пришлось звонок сбросить.

– Неудобно, милая. С друзьями еду. Давай переписываться.

– А ты включи камеру, я тихо-тихо буду. Посмотреть на тебя хочу! Соскучилась сильно! Я вчера сообщение написала и отправить забыла. Вот глупая! Сама переживаю, думаю, почему больше не пишешь.

Ильяс сел поудобней, чтобы приятель рядом ничего не заметил, и включил камеру. На экране появилась её смешная мордочка. Она тыкала в него пальцем, потом прижимала руку к груди и закатывала глаза, показывая, как его обожает. Ей было смешно, она прикрывала рот ладошкой и беззвучно смеялась.

«Я позвоню тебе, как приеду, милая», – написал Ильяс.

«Ты всю дорогу мне пиши. Часто пиши! Я ждать буду! Очень!»

А потом полетели от неё красные сердечки, ёлочки и весь набор смайликов.

Ильяс все два дня слал Марии в WhatsApp фотографии – красивые пейзажи, горы на закате, мангал с шашлыком…

– А где девочки? – хитро улыбаясь в камеру, спрашивала Мария.

– Что тебе всё девочки мерещатся? – смеялся Ильяс и втихаря снимал своих друзей в знак доказательства, что они отдыхают в чисто мужской компании.

– Мария, я всё решил. Уже посмотрел билеты. Вернусь в Москву и назад в Маху полечу через Питер. Хоть одну ночь рядом! Ты рада? Скажи – рада?

– О-о-о-очень! – блаженно тянула Мария. – Ты же потом так надолго уедешь! Мне спокойней, когда ты в Москве. Знаю, что, если начну окончательно сходить с ума от разлуки, всегда можно прыгнуть в поезд и приехать к тебе. А Махачкала далеко-далеко… и ты становишься далёкий-далёкий…

Мадина с нетерпением ждала Ильяса, завтра утром улетает в Москву, а у неё совсем не остаётся времени. Нет, она не собиралась выкладывать всё, что узнала, ей надо понять, насколько глубоко сын вляпался в нежелательную связь и есть ли надежда соединить его с Джамилей. Все два дня, что он отсутствовал, стали для неё настоящей мукой: занозой сидела в сердце питерская поэтесса и не давала покоя ни днём ни ночью.

– Мадина, что случилось? Ничего не болит? Лицо осунулось. Глаза не твои, чужие. Надо провериться. Анализы сдать, – беспокоился за жену Расул.

– Ничего не надо! Здорова я! – огрызалась Мадина и старалась избегать с ним любого контакта.

Стелила себе постель в другой комнате, ссылаясь на его храп, от которого спит плохо и выглядит неважно. Заглянет Мадина в зеркало, попытается улыбнуться своему отражению – а на неё лицо с гримасой печального сатира смотрит, не способное улыбку выдавить.

Ильяс приехал лишь к десяти вечера, на разговоры был не настроен, уж она и так и этак вокруг него ходила – бесполезно.

– Мам, вставать рано. Давай все разговоры на следующий раз оставим.

Ильяс старался быть с матерью предельно ласковым и деликатным, тем более когда она так, не пойми по какому поводу, нервничает.

– Вставай, Ильясик, вставай! – трясла сына за плечо Мадина.

– Мам, ну ещё пятнадцать минут!

После гор спалось особенно хорошо и вылезать из-под тёплого одеяла Ильясу не хотелось, и он, как в школьные годы, канючил у матери несколько минуточек.

– Ильяс! – Мадина вдруг опустилась на колени у самого изголовья кровати, схватила его за лицо двумя руками и запричитала: – Ильяс! Ты женишься?! Скажи, ты женишься?! Ильяс!

Ильяс сквозь сон приоткрыл глаза, не особо понимая, что происходит, и пробормотал:

– Женюсь… мама, женюсь… – только чтобы она его поскорее оставила в покое.

Заснуть больше не получалось, Ильяс вскочил, залез под душ – верный способ окончательно пробудиться и прийти в себя. Он выпил крепкий кофе, съел большую тарелку овсяной каши, люто не любимой в детстве, а Мадина сидела молча напротив, наблюдая за ним. Рядом с его дорожной сумкой в прихожей стояла ещё одна, и он точно знал, что в ней.

– Ну зачем, мам?! Я совсем ненадолго улетаю. Что прикажешь мне с этим делать?

«Отвезу Марии», – решил Ильяс и обнял мать.

– Ты тут не расклеивайся! Отцу привет передавай. Не обидится, что мы его не разбудили?

– Скажем, будили-будили, не смогли добудиться… – наконец-то улыбнулась Мадина.

Она долго смотрела из окна, пока машина не скрылась из виду, потом пошла в комнату сына, прилегла на его кровать, обхватила руками подушку, закрыла глаза и задремала. Когда она проваливалась в сон, ей показалось, что она обнимает не подушку, а маленького и беспомощного Ильясика, каким он был много-много лет назад.

* * *

– Мария! Еду в аэропорт! Проверял, Москва по расписанию.

– А я уже начала ждать тебя в Питере! Только мы не будем снимать квартиру на этот раз. Мама уедет к Сергею Павловичу на дачу в Лисий Нос. Представляешь? Он пригласил, и она тут же согласилась! Я так рада за неё! Ты не понимаешь, что с ней творится!!! – Мария заливалась смехом. – Не думай, я у неё спросила. Она не против, даже рада, что ты приезжаешь. Как приземлишься, сразу напиши. Ильяси-и-и-ик…

– Что?

– Да ничего! Имя твоё обожаю!

Весь полёт Ильяс проспал. Самолёт приземлился, а он всё спал, хорошо, сосед разбудил. Вещи не сдавал и, минуя зону выдачи багажа, быстрым шагом пошёл на выход, попутно заказывая такси. Как только Ильяс оказывался в Москве, его словно подключали к линии передач высокого напряжения. Менялось абсолютно всё: походка, движения рук становились размашистыми, сильными, уверенными, речь ускорялась вместе с пульсом и биением сердца, обострялись чувства, особенно обоняние, всё приобретало остроту восприятия. Москва – его город, жить и развиваться он будет только в нём. За рулём такси сидел кавказец примерно одного с ним возраста. Оба по-доброму посмотрели друг на друга.

– Ты откуда?

– С Махи прилетел.

– Я из Дербента. Дома год не был… Все близкие друзья там остались. Не хватает часто. Нам рядом плечо надёжное необходимо… Да что я тебе рассказываю, брат, – сам всё знаешь!

Они болтали, перекидывались шутками, как старые добрые знакомые, пока не позвонила Мадина.

– Ильяс! Почему не звонишь, что долетел?!

– Прости, мам!

– Что ты всё: мам, да мам! Я позвонила Уме с Ахмедом, сказала, что мы тринадцатого придём к ним слово брать. Они уже заочно дали согласие отдать за тебя Джамилю. Так рады были! Так рады! – выпалила Мадина и примолкла, дышать перестала.

– Какое слово брать?! Какое согласие?! – кричал в трубку Ильяс. – С чего ты взяла, что я решил жениться на ней?! Да как ты могла так поступить!!!

– Я спросила – ты сказал женишься… – дрогнувшим голосом лепетала Мадина.

– Я просто так сказал!!! Сказал, что женюсь, женюсь когда-нибудь! Что ты наделала!!!

Ильяс никогда так грубо не разговаривал с матерью, тем более не кричал на неё. Сейчас он обрушил на неё весь гнев, на который только был способен, даже вырвались некрасивые слова, которые он давно уже не употреблял, как греховные и недостойные. Ильяс бросил трубку, но продолжал ругаться на чём свет стоит. Такой досады и обиды он ещё не испытывал. «Это же чистой воды предательство! Что мне делать?! Отказаться не могу, позор на всю семью ляжет. Как же так?!» Он от бессилия несколько раз ударил кулаком по впереди стоящему креслу. Пацан притормозил машину.

– Выйди подыши. Помощь нужна, брат?

– Нет, мне теперь никто не поможет… Поехали дальше… Всё нормально…

«Ну и пусть кричит! – заливалась слезами Мадина. – Потом поймёт, как я его спасала. Ничего, время пройдёт, ещё спасибо скажет! Одно дело сделано, скорей бы сватовство назначить, а там и до свадьбы недалеко!»

Расул пришёл после работы – в квартире темным-темно. «Ушла, что ли, куда?» На всякий случай позвал громко. Сначала никто не ответил, потом из комнаты вышла Мадина – волосы растрёпанные из-под платка торчат, платье мятое, глаза красные, опухшие от слёз.

– Что случилось, Мадина? Ильяс?! Говори, что-то с Ильясом?!

– Всё в порядке. Тринадцатого идём слово брать. Женится наш Ильясик. На Джамиле…

– Как женится? Когда успел такое решение принять?

– Я спросила: «Женишься?» Он ответил: «Женюсь, мам».

– Всё понятно! Это твоих рук дело. Что ты наделала, женщина! Так и знал, что ни перед чем не остановишься. Ладно, Бог тебе судья!

Расул заперся в своём кабине и не выходил оттуда до самого утра.

– Ильяс? – не выдержав, позвонила Мария. – Самолёт прилетел давно, а ты не пишешь, не звонишь…

– Голова сильно болит…

– Голос у тебя странный. Случилось что-то?

– Нет, милая, всё нормально. Говорю же, голова болит. Попозже созвонимся или лучше… давай завтра… Не могу говорить, сил нет…

Таким она его не знала – ни полнотки нежности, и голос другой – надломленный, сдавленный. «Пока не отойдёт, звонить больше не буду. Не может он ни с того ни с сего таким холодным стать. Может, действительно голова сильно разболелась? Головные боли такие бывают, что жить не хочется. Мама вон тоже сегодня весь день мигренью страдает, с работы пораньше пришла, последнюю лекцию отменила. Лежит пластом с холодным полотенцем на лбу, пошевелиться не может, и рвало два раза».

* * *

Ильяс не звонил Марии и весь следующий день, не было настроения, писал пару раз, спрашивал, как дела, она отвечала: «Всё хорошо» – и, очевидно, крепко обиделась. Ему надо прийти в себя, решить, как сказать ей правду и говорить ли вообще. «В случившемся моей вины нет. Я не хотел и не хочу жениться, дело даже не в Марии! А может, всё-таки в ней и я схожу с ума от одной мысли, что теряю её?» Запутавшись окончательно, Ильяс подумал, что у него есть только один выход – пустить всё на самотёк. Он находился в том состоянии, когда невыносимо хотелось отключить голову и превратиться в безмозглого болванчика, но сделать это оказалось совсем непросто, точнее – невозможно. Вторую ночь ему снились кошмары – он то убегал от кого-то очень опасного, то летел с обрыва головой вниз, да так явно, что чувствовал, как рассекает своим телом воздух, и ему страшно, очень страшно. Перед ним водили хороводы: мать, Джамиля, Мария. Мария всё время плакала и даже во сне ему было невыносимо жаль её. А то вдруг видел Ахмеда в папахе с кинжалом в руке. Он представал этаким исполином, и Ильяс по сравнению с ним казался ничтожной букашкой. Вместо глаз у Ахмеда пылали красные угли, он скалился и угрожал расправой. Ещё запомнил, как звал на помощь Марию, именно Марию, но она бесследно исчезла, а он всё безнадёжно звал и звал её. Подобная впечатлительность была совсем несвойственна Ильясу – видно, неожиданные обязательства, которые возложила на него мать, оказались непосильной ношей для его психики. Но на неё он не держал зла, не умел этого делать, переживал, что был несдержан, груб и, главное, что выбросил в помойку её сумку с продуктами.

– Мария… Извини, что не звонил… Были причины… Замотался в Москве… Я всегда помнил о тебе… – Он делал паузы, подбирал слова, любая фраза давалась с трудом.

– Ничего… Я понимаю… – тихо ответила Мария.

Это всё, что она могла сказать. Не говорить же, что засыпала под утро, что потом весь день собирала себя в кучу, как ныло в груди, как всё перестало приносить радость и она превратилась в робота, способного выполнять лишь необходимые действия.

На Рождество Гуля пригласила Марию в ресторан, Светлана Александровна, к удивлению, сама предложила остаться с Эмином, чем несказанно обрадовала Реджепа, что позволила ему присоединиться.

– Из тебя бы получился прекрасный дрессировщик! Где это видано – жена с подругой в ресторан, а муж беспрекословно готов остаться с грудным младенцем?!

– Выбирать мужей надо правильно!

– Это всё случай, Гуль. Выбирай не выбирай.

– Спорить не буду. Повезло мне.

Посидели они неплохо, только Марии всё не в радость – молчаливая, задумчивая. Гуля сразу заметила разительные перемены в её поведении.

– Что опять стряслось? Что-то личное?

Маше так хотелось поделиться с Гулей, спросить, что может произойти с мужчиной на ровном месте, когда он вот так резко становится совсем чужим. «Разве так бывает? Сегодня “любимая“, бесконечные звонки, а назавтра с трудом вымучивает сухое сообщение, точно для отписки». Предполагать плохое Мария себе запрещала, придумывала самые благоприятные варианты, и это хоть как-то держало её на плаву.

Светлана Александровна, наоборот, в отличие от Гули ничего странного в дочери не приметила. Все её мысли после Нового года внезапно сконцентрировались на Сергее Павловиче. Он уже два раза приглашал её в театр, и теперь она готовилась к загородному путешествию на его дачу в Лисий Нос. Ей вдруг показалось, что она недостаточно экипирована для подобной поездки, и они вместе с Гулей поехали искать маме новый пуховик. Угодить Светлане Александровне было непросто, ничего не нравилось – то слишком старушечье, то чересчур молодёжное. Положение спасла Гуля, она притащила свой пуховик, он подошёл идеально, и, несмотря на сопротивление Светланы Александровны, заставила принять его в дар.

Мамино внезапное счастье ещё больше подчёркивало несчастье Марии. «Неизвестно, чем это всё закончится, но у мамы есть шанс устроить свою жизнь. Они с Сергеем Павловичем почти одного возраста, у них одни интересы, он явно мягкой натуры, покладист. Руководить собой мама бы никогда не позволила. А у меня всё туманно, неопределённо, ненадёжно, хрупко и в большей степени надуманно, потому что с трудом верится в будущее. На днях уедет Гуля, и станет совсем тоскливо. Скорей бы вернуться после каникул на работу…»

О том, что Ильяс обещал приехать, она не думала, дабы не сглазить и не обмануться напрасным ожиданием, но в душе сильно надеялась. Если проскальзывала хоть одна малюсенькая подлая мыслишка, что у Ильяса изменились планы, Марию бросало в жар – особое состояние, когда при страхе или стрессе происходит выброс какого-то гормона. Она читала об этом в интернете и наконец поняла, отчего подобное с ней так часто случается. Её жизнь – сплошная стрессовая ситуация, и впору идти сдаваться психологу, чтобы впоследствии не оказаться на приёме у психиатра, как папа. Нет, он не был сумасшедшим в полном смысле этого слова: страдал частыми депрессиями, замыкался в себе, мог ни с кем не разговаривать днями, приходить с работы, ложиться на диван и смотреть в одну точку и вечно пил таблетки, которые по расписанию ему совала мама. В детстве Маша не понимала, что с ним, – то родной, весёлый, то угрюмый и отстранённый. Когда стала взрослой, поняла всё сама. «Повезло Ильясу! – усмехалась Мария. – Не первой свежести, не красавица, ещё и с плохой наследственностью. Подарок судьбы – по-другому не скажешь».

– Мария, послезавтра приезжаю. Помнишь? Ты ждёшь меня?

«Почему он всё время спрашивает: “Ждёшь? Рада?” Как издевается!!»

– Во сколько ты будешь в Питере?

– Поезд приходит около шести. Улетаю в пятнадцать тридцать на следующий день.

– Тебя встретить?

– Не надо.

Разговор не получался, и Марии ничего не оставалось, как произнести слишком обычное «До встречи…». Всё остальное она сказала про себя, сказала ему, но он не мог этого слышать. В последний день перед отъездом Гули в Турцию Маша не выдержала и всё ей поведала.

– Фотка есть? Покажи! – Долго с серьёзным видом разглядывала Ильяса как знатный физиогномист, потом не сдержалась и заржала. – Красивый парень. Молоденький. Чисто персик! И что он в тебе нашёл?!

– Да ну тебя! Это всё, что ты увидела?!

– Глаза добрые… Да что я могу сказать по фотографии?

– Зачем тогда просила?

– Из любопытства.

– Что делать, лучше скажи!

– А ничего не делать. Жить да радоваться. У мужиков бывают смены настроения. Думаю, оттого что сам не знает, что делать. Маш, если бы ничего не испытывал к тебе – слился бы, и поминай как звали. Мужчины не церемонятся, у них всё проще устроено. Ты-то сама что чувствуешь, как он к тебе?

– Хорошо вроде… Только не понимаю я его… А если он охладел ко мне?

– Охладел – значит, забудешь.

Мария схватилась за сердце.

– Какие страшные вещи ты говоришь! Как забыть?!

– Как получится. Ты, конечно, изведёшь себя слезами, соплями, волосы начнёшь на башке рвать. Только сначала подумай, есть ли в этом смысл.

– Спасибо, подруга, утешила.

От Гулькиных жёстких слов Марии стало необъяснимо спокойней.

– Вот за что я тебя люблю, Гуль, так это за правду. Ты как мама – правдолюб.

– Реджепу это скажи. А то он моё правдолюбство считает главным моим недостатком, особенно когда с его мамашей общаюсь. Она считает, что я им в наказание. Сына родила! Всё равно плохая! Мне по барабану, а Реджеп переживает. Чувствительный. У южных мужиков какая-то нездоровая любовь к матерям.

– Да, это точно!

– Палка о двух концах: с одной стороны, хочу, чтобы Эминчик таким же вырос, с другой – с трудом выношу подобное в муже. И поди разбери теперь, что к чему!

* * *

– Мария, я приехал… На Московском вокзале. Погода отличная, пройдусь до тебя пешочком.

– Голова опять болит?

– Нет.

– А что с голосом?

– Нормально всё… Голос как голос…

В первый его приезд она была гораздо спокойней, чем сейчас. Волновалась, но по-другому, без тревоги, с интересом, что же выйдет из их встречи. В основном переживала, что не понравится ему внешне. Её извечная неуверенность порождала комплексы. Выбирать мужчину Марии никогда не приходилось, соглашалась на того, кто проявлял к ней хоть малейший интерес. Ильяс стал исключением, она бы и сама его выбрала. Не понимая, каким образом он ухитрился появиться в её жизни, она ещё больше не понимала, как удержать его.

Мария поглядывала на часы: «Ну что же так долго! Уже давно прошло двадцать минут, а его всё нет!» Она как заведённая ходила из кухни в гостиную, из гостиной в столовую – и так по кругу много раз. Новогодняя ёлка подмигивала в полумраке гостиной и издавала аромат леса – он смешивался с запахом мандаринов, которые лежали на большом блюде, рядом с блюдом горели серебряные свечи. Она всё продумала до мелочей, вплоть до меню, и с утра не вылезала из кухни. По такому случаю решила изменить своему традиционному наряду – брюки и свитер – и влезла в бежевое платье простого фасона с отделкой из стекляруса по шейке. Маша купила его летом в Zara, ещё ни разу не надевала и сейчас, разглядывая себя в зеркало, сильно сомневалась, понравится ли оно Ильясу. «Может, не чудить и переодеться в своё привычное?» Именно во время её тягостных раздумий раздался звонок в дверь. Ильяс нерешительно переступил порог её квартиры, в одной руке он держал букет белых роз, в другой сумку, а под мышкой торчал скомканный обёрточный целлофан.

– Не знал, куда выбросить… Задержался… Цветы не мог найти… – Ему было неловко, словно всё с ней начиналось сначала.

– Давай! – Она выхватила у него целлофановый ком и помчалась на кухню, оставив его стоять в прихожей.

– Маш! – крикнул Ильяс. – Возьми цветы!

Мария прибежала, схватила букет и опять стремительно исчезла. «Как глупо я себя веду!» Она собралась с духом, вернулась и подошла к нему совсем близко.

– Что ты стоишь? Снимай куртку.

Его вдруг охватило дикое желание, оно копилось с той минуты, когда он впервые увидел её, только не проявлялось так явно и осознанно, как сейчас. В его отношении к ней нежность всегда с избытком превалировала над страстью, но то, что он испытывал в данный момент, сильно отличалось. Трепетность и жгучая страсть слились воедино. Взрыв эмоций, доселе неизведанных ощущений и полное подтверждение своей зависимости перед ней. Он шептал ей:

– Люблю тебя, люблю…

Гладил по голове, как маленькую девочку, и прижимал к себе. Маше нечем было дышать, и она пыталась освободиться, болтала всё подряд: и что она хотела его сначала накормить, и он весь мокрый и липкий, и он порвал молнию на её новом платье… Сама же пари́ла от несказанного счастья, теперь она знала наверняка: Ильяс принадлежит только ей и будет с ней долго-долго, если не навсегда.

– О чём ты думаешь, Ильяс?

– Ни о чём. Мне просто хорошо с тобой.

Он тяжело вздохнул.

– Нет, скажи! Что тебя беспокоит?

– Что? Наверно, то, что у нас мало времени. Одна ночь… Всего одна ночь… – Ильяс опять тяжело вздохнул. Рассказать Марии, что сотворила мама, у него не хватит мужества, а скрывать не имеет смысла. Однажды она узнает, и это будет жестоко и нечестно с его стороны. Подобный поступок, в его понимании, достоин лишь презрения. Мария забралась на него, схватила за уши и с хитрой мордочкой спросила:

– Рассказывай, как прошёл Новый год? Как зовут девушку, которую тебе сватает мама? Ну, не отворачивайся! Смотри в глаза!

– Прекращай! – Ильяс отдёрнул её руки. – Пойду искать душ. Идёшь со мной?

– Нет, ты что?!

– Я ничего. Стесняешься?

– Если скажешь, как зовут девушку, – засмеялась Мария.

– Её зовут Джамиля. Вставай, ты обещала!

– Ещё только один вопрос! – Мария привстала, словно она уже готова последовать за ним, и с улыбкой, как бы шутя, спросила: – Ты бы женился на ней, если бы не было меня?

– Я бы женился на ней с радостью, если бы ты навсегда осталась со мной.

– А без меня женился бы без радости? Так, получается?

– Получается, что так.

Ильяс не стал ждать Марию, а она осталась лежать в кровати, гадая, что значат его слова.

«Как же я был совсем недавно счастлив! Всё было спокойно и понятно! Почему бы ей не войти в моё положение?! Нет, она с ума сойдёт, если узнаёт. Я уже начинаю сходить с ума».

Когда он вернулся, Мария была уже в халате, а его вещи аккуратно сложены на кресле.

– Ты что как айсберг – холодная, сердитая?

– Не ходи голый по квартире! – зло бросила Мария и, как Светлана Александровна, гордо выпрямив спинку, засунув руки в карманы халата, медленно покинула спальню.

Он заметил её не сразу, сначала дважды прошёлся по всей квартире. Мария спряталась за занавеской в гостиной, застыла, смотрела в окно, облокотившись на подоконник, и точно слышала, как он подошёл, но не обернулась.

– Опять снег. Как приезжаю, идёт снег! Что бы это значило?

– Не обольщайся. И без тебя снега хватает, – обиженно возразила Маша.

– Почему не плачешь?

– А что, надо?

– Обычно ты плачешь по любому поводу.

– Ты считаешь, у меня есть повод?

– Смотря с какой стороны посмотреть. Если хочешь знать, люблю ли я тебя, то однозначно люблю.

– Верится с трудом, учитывая, каким ты это сказал тоном!

– Может, закончишь вредничать? Мне и так нелегко.

– Ты что-то скрываешь. Я же чувствую!

– Всё хорошо.

– А знаешь, – Маша схватила его за руку и потащила за собой на кухню, – мы сейчас устроим свой персональный Новый год!

Из холодильника полетели салаты, остатки Гулькиных гостинцев, банка маринованных помидоров, большая кастрюля с голубцами, к ним сметана.

– Доставай тарелки, приборы. Накрывать будем в гостиной, по-праздничному.

Мария с грохотом поставила на стол бутылку шампанского, вернее итальянского игристого вина.

– Я не пью, – категорично заявил Ильяс и сморщился.

– Ни разу не пробовал, даже шампанское?!

– Пробовал всё! – засмеялся Ильяс. – Дал слово больше не пробовать.

– Ну чуть-чуть! – заныла Маша, прилепилась к нему, наклонила головку и жалобно посмотрела снизу вверх.

Её умение растрогать всегда удивляло Ильяса, в ней сохранилась магия детства, а кто же способен обидеть ребёнка? Только изверг.

– Хорошо! Уговорила! Но учти, это исключение!

– Ой-ой-ой! Какие жертвы! – засмеялась Мария, её смех прервал звонок с мобильника Ильяса.

– Да, мам…

Он быстро вышел, чтобы Маша не могла ничего услышать. После ссоры они с мамой ещё не общались, держались из последних сил, негласно оставив все объяснения до его приезда.

– Во сколько ты прилетаешь? Отец хочет встретить.

– Я в Питере. Рейс завтра в пятнадцать тридцать. Посмотрите по расписанию, он до Махи единственный.

«Опять по работе! – чуть не вырвалось у Мадины, и она с трудом проглотила недовольство. – Всё ясно! Поехал к своей облезлой стихотворице! Ильяс порядочный, всё должен рассказать, и эта женщина наконец отстанет. А не отстанет – сама помогу! Ишь чего надумала! Не видать ей Ильяса!»

– Мам, ты что молчишь? Я хочу попросить прошения. Не знаю, что на меня нашло. И давай не возвращаться больше к этому.

– И ты меня прости, сынок. Может, я и не так поняла тебя, но что ни делается, всё к лучшему. Поверь!

* * *

– Поговорил с мамой?

– Поговорил.

– Опять что-то не так?

– Всё так! Мы вроде бы собирались Новый год справлять.

– Тогда меняй выражение лица!

После фужера шампанского настроение у Ильяса резко улучшилось. Он так давно не пил спиртного, что оно не замедлило тут же ударить в голову и сбросить всё напряжение и мысли о том, что его ожидает в Махачкале. Откуда-то появилась пьяная уверенность, что в итоге Мария обязательно поймёт его и всё со временем уляжется. Свою будущую семейную жизнь он не рассматривал как реальность, она представала перед ним фантазийной историей, которую от нечего делать кто-то выдумал. Гораздо правдоподобней ему виделся союз с Марией, и не имело значения, рядом они или на расстоянии.

– Ого! Да ты вкусно готовишь!

– Я же тебе говорила. Ты что, не поверил?

– Не-а, если честно. Где ты – где голубцы! Что мы сидим в тишине? Гулять так гулять. Врубай какой-нибудь музыкальный канал.

– Ой! Уже без пяти двенадцать. Речь президента, как бы понарошку, пропустим. Лично от себя пожелаю тебе счастья, любви, успехов в работе…

– Про здоровье забыла.

Ильяс улыбался, глядя на Марию в домашнем халате, который доходил ей до пят и делал её похожей на взъерошенного гнома. Вдруг неожиданно она громко на полном серьёзе начала имитировать бой курантов, на середине тихо напомнила Ильясу, что надо загадать желание. Он не выдержал и громко расхохотался, Маша, словно заразившись от него, тоже залилась смехом.

– Ты что загадал, колись быстро? – Она воинствующе подбоченилась и уставилась на Ильяса.

– А ты?

– Я первая спросила!

Недолго поспорив, Маша решила уступить:

– Только пообещай, что не обманешь и тоже расскажешь.

– Обещаю! Правда, я ничего не успел загадать.

– Не говори глупости! Ты просто не хочешь говорить!

– Хочу, но нечего! Не врать же!

Ильяс лгал. Он загадал, чтобы случилось нечто невероятное и его женитьба не состоялась. Теоретически существовало только два варианта исполнения его желания, и оба отвратительны по своей сути. Первый – если семья Ильяса, то есть он, откажутся от своего слова. Сделать подобное – обречь всех на позор, а в его роду, как принято на Кавказе, именем дорожат. Второй ещё чудовищней – если с Джамилей, не дай бог, что-нибудь случится, чего он вовсе ей не желает. От подобного греховного предположения, которое смогло пробраться в его сознание, он сильно зажмурился, а потом резко открыл глаза, испугавшись самого себя. «Пока всё по-прежнему, надо кайфовать!» Ильяс врубил музыку погромче, закинул голову, расставил руки, словно собирается взлететь, и танцевальным притопом задвигался по комнате. Мария с восхищением разглядывала его и, хоть танцевать по-современному не умела, выскочила из-за стола и смешно запрыгала в такт музыке.

– Если бы ты только видела себя со стороны в этом халате! – ржал Ильяс. – Сейчас запутаешься и упадёшь!

– Не-е-е-е! – запыхавшись, кричала Мария и, глядя на Ильяса, пыталась повторить его движения, которые казались ей необыкновенно эффектными и молодёжными. Делала она это потихоньку, ненавязчиво, чтобы он не решил, что она совсем не умеет танцевать.

– У меня ещё наливка вишнёвая есть! Нести?

– Неси! – уверенным голосом сказал Ильяс и обречённо вздохнул. Завтра с утра он почувствует все прелести похмелья, а сегодня решил плюнуть и предаться разгулу. «Любой грешит и ошибается, на то мы и люди. Уже хорошо, что понимаю и готов к искуплению. Запутался я капитально, что и праведность не в помощь!» Всю ночь Ильяс искал её в постели, собирал в охапку, покрывал поцелуями тёплое тельце Марии и погружался в полудрёму. Голова кружилась и немного подташнивало, наливка была лишней и в контакте с шипучим вином дала стойкие неприятные ощущения. Он ещё спал, когда она выпорхнула из кровати, облачилась во вчерашний халат и пошлёпала варганить яичницу.

– Ильяс! Завтрак на столе. Через час тебе выходить. Сегодня суббота, машин будет немного, только всё равно лучше поторопиться.

Он притянул её к себе и бесцеремонно полез под халат.

– Ты что такая холодная? Босиком набегалась? Не смей этого делать! Дай слово, что это больше не повторится!

– Не могу! Я так чувствую связь с космосом, – захихикала Мария.

– Лучше бы ты чувствовала связь с головой!

Скорое расставание сказывалось на обоих, он уже был мысленно в дороге, она впадала в состояние тревоги. Такой тревоги перед его отъездом Мария ещё ни разу не испытывала, она буквально разъедала её. Они долго стояли в прихожей, притихшие и ошарашенные столь быстрым финалом их встречи. Ещё вчера казалось, что у них уйма времени, сегодня – мгновение. Ильяс наклонился, взял в руки свою дорожную сумку, потом открыл и вытащил из бокового кармана её сборник с дарственной надписью.

– Всегда со мной! Мне так спокойней, словно ты рядом. По-моему, ты перестала писать стихи… Пропало вдохновение? Я виноват?

– Что ты! Наоборот! Сегодня обязательно напишу. Оно уже несколько дней вертится в голове, на языке, в сердце… Сегодня точно!

– Пришлёшь?

– Лучше прочитаю, когда ты в следующий раз приедешь…

– Всё! Забились!

Маша грустно улыбнулась.

– Так у меня говорят старшеклассники…

– Все так говорят!

– Я не говорю…

– Потому что ты училка! – засмеялся Ильяс и потёр пятерней свою больную голову, которая до сих пор неприятно трещала. Когда за Ильясом закрылись двери, она не пошла смотреть в окно, как он садится в машину и отъезжает от дома. Не смогла. Начала убирать в гостиной после вчерашнего Нового года. Невыносимо раздражала ёлка, и она дёрнула за штепсель, чтобы скорее прекратить свистопляску разноцветных фонариков. Но ёлочные игрушки зловеще лыбились и на столе слишком печально выглядели сгоревшие серебряные свечи, оставив после себя лишь лепёшки воска с подтёками да чёрные обуглившиеся фитильки.

За окном всё падал и падал снег. Такие снегопады трудно было припомнить. «Вдруг отменят рейс и он вернётся?» – промелькнула надежда, и она начала ждать. Вскоре позвонил Ильяс и сообщил, что рейс задерживается на час ввиду непогоды. Маша держала кулачки, с усердием умоляла все высшие силы, но через час самолёт всё-таки взлетел, оставив её без права на чудо. Когда квартира была окончательно убрана и исчезли последние следы их праздника и Ильяса, ей захотелось выть от тоски.

Она оделась и выскочила на улицу. Снег всё валил и валил сплошной белой стеной под недовольное ворчание прохожих. Красиво, но как же непрактично! Это тем, кто живёт за городом, – раздолье, а в городе – сплошное мучение!

Мария и сама злилась на снег. Вот повалил бы чуть раньше, и Ильяс бы точно вернулся из-за задержки рейса на неопределённое время! По Невскому проспекту всё шли и шли прохожие, шли парами или весёлыми компаниями, и ей казалось, что только она одна-одинёшенька бредёт на встречу со своим одиночеством, которое извелось в ожидании её души и тела.

На Дворцовом мосту она остановилась, схватилась за чугунную ограду, наклонилась и посмотрела вниз. Неву сковали льды, но даже через толщу льда Мария слышала, как в глубине бьётся сердце реки. Сюда она любила приходить, особенно летом, смотреть на её величественное течение, растворяться в её тёмных водах. И сочинять, сочинять… Здесь писалось особенно легко и непринуждённо, мир замирал, она не слышала ни шума проезжающих машин, ни обрывистые фразы снующих по мосту людей. Это было её место силы, оттого она и назвала свою последнюю книгу «Ноктюрн над Невой».

В самолёте Петербург—Махачкала не было ни одного свободного места, как, впрочем, и всегда, когда Ильяс летел домой. Миграция дагестанцев – процесс бесконечный, они то уезжают из родных мест, то вновь возвращаются, кто погостить, а кто и навсегда, вконец разочаровавшись в устройстве крупных российских городов. На родине легче, а на чужбине многим приходится выживать, браться за любую работу, независимо от образования и опыта. Чужаки, одним словом, своими становятся единицы – ментальность разная. Особо трудно приходилось пацанам из небольших пригорных селений Дагестана, где старинные устои крепче. Порой кулаки в ход пускают, честь свою отстаивают, не терпят унижения. На Кавказе за что героем посчитают, в России накажут, ещё и на скамью подсудимых посадят. У них дома в основном судят по совести – в России по закону и чужаков в первую очередь.

Ильясу по закону легче жилось, но веру и обычаи хранил, как мог. Он и на дагестанца похож не был. Часто спрашивали: «Армянин?» Глазами на них смахивал, большими и грустными. Только когда смеялся безудержно, в них загорались горячие искорки и вмиг улетучивалась печаль. Если армянин смеётся, глаза теплее становятся, но грусть как была, так никуда и не исчезает и, говорят, с генами передаётся. Мама спорила, что Ильяс копия своего деда, её отца, и подобные сравнения неуместны. Расул часто подкалывал Мадину: значит, у деда армянская кровь есть, только он этот секрет всю жизнь скрывает, ещё и обижается, если кто намекнёт.

На выходе из аэропорта ждал Расул, тепло обнял сына, забрал дорожную сумку из рук и бережно уложил в багажник.

– Мать с утра бегает по квартире: «Ильясик приезжает! Ильясик приезжает!» Как ты при такой заботе маменькиным сынком не вырос и от мамкиной юбки отлепился?!

– Сам удивляюсь, отец! Так и ты тоже у неё на коротком поводке бегаешь. Шучу, не таращи глаза! Ты у нас гордый орёл! Всему голова! – засмеялся Ильяс.

– То-то же! Вот обещай, что слово в слово при матери повторишь!

– Обещаю! – ещё пуще рассмеялся Ильяс.

– Завтра, мать говорит, идём в дом Ахмеда слово брать.

– Да, отец…

– А что так обречённо, словно тебя, как барана, на убой тащат?

– Устал с дороги.

– Что тут уставать?! Каких-то три часа лёту будет!

– Можно подумать, ты так часто летаешь!

– Часто не часто, но летаю!

«Сейчас ещё и мать вступит в хор пререканий. Вот они у меня поспорить любят. И каждый свою линию гнёт».

Мадина стояла на ветру, как всегда, куталась в вязаный жилет, поджидая своего Ильясика. Ильяс и не сомневался, что увидит знакомую фигурку у подъезда.

– Иди обними мать. Извелась вконец. Осунулась, похудела… Я, грешным делом, подумал, не больна ли. Вроде нет, видишь, как живчик бегает взад-вперёд.

Не успели войти – мама на кухню курзешки в кипящую воду бросать. Стол накрыт, словно сто лет не виделись, еды полно, толпу накормить можно.

– Что так много всего, мам?

– Праздник у меня, Ильяс. Завтра идём слово брать! Знаешь, что мне Ума сказала? Джамиля ещё в детстве в тебя влюблена была, недавно ей созналась. А я говорю: «Конечно, как же в моего Ильясика не влюбиться?!»

У Ильяса ком в горле, аппетит мгновенно пропал.

– Мам, давай чуть позже. Не хочу ничего… Полежу немного.

Мадина принялась уговаривать, что только за стол сядет – распробует всё, не оторвать будет. Он так за стол и не сел. Принял душ, заперся у себя, выключил свет и улёгся в приготовленную мамой свежую постель. Наушники, любимый плей-лист… Закрыл глаза и стал вспоминать Марию – босую, в длинном смешном халате до пят. Не выдержал – набрал её номер.

– Как ты? Что делаешь? – Голос у Ильяса тихий, вымученный.

Мария хотела его отчитать, что не делается так: прилетел – будь добр, сообщи. Почему она должна вечно в инете узнавать?! Эгоизм это чистой воды, и она не согласна терпеть такое отношение. Промолчала, спокойно рассказала, как гуляла по заснеженному городу, как долго стояла на Дворцовом мосту…

– А у нас плюс восемь.

– И солнце зимой бывает?

– Конечно! Это же Кавказ! Не помнишь, я тебе фотки с гор присылал?

– Так то в горах.

– У нас, Мария, кругом горы… Скучаю я по тебе нечеловечески!

– И я, Ильясик… Сегодня стою на мосту, так на душе тяжко. Ты уж береги себя, неспокойно мне…

«Это ей от меня такое состояние передаётся. Всё чувствует… Эх, милая моя… Как же сказать тебе?! Язык не поворачивается. Лучше бы никогда не знал я тебя, Мария!»

Наутро Мадина побежала в парикмахерскую, волосы подкрасить, маникюр освежить.

– Ильяс, может, ты тоже немного волосы подровняешь? И побриться не мешает. Ахмед, посмотри, всегда гладковыбритый ходит, значит, и его уважить надо. Костюм я тебе отпарила, рубашку белую отутюжила. Как ты думаешь, галстук уместен будет или очень официально?

– Мам, мы слово брать идём, а не на свадьбу. До свадьбы ещё ого как далеко!

– Костюм всё равно надень. Так солидней. Сразу видно, серьёзный человек в дом пришёл.

Ильяс закатил глаза и, шаркая тапочками, опять пошёл в свою комнату, лёг и закрыл глаза. «Притворюсь мёртвым! Фиг с места сдвинусь. Пусть что хотят со мной делают – умер!»

К двум часам дня Ильяс был готов, в коридоре его поджидала мама с букетом цветов для будущей невесты и торжественно-тихий Расул в таком же строгом тёмно-синем костюме, в белой рубашке, как и сын.

– Вы что, из одного ансамбля?! Не могли как-нибудь по-разному одеться?

Расул молча выслушал критику, скрылся в спальне и вернулся в чёрном галстуке в синюю полоску. Что-что, а вкус у Расула Мусаевича был отменный, многим в клинике задавал тон, как должен выглядеть настоящий мужчина.

– Мам, мне пойти повязать красный галстук для контраста с папой? Или так норм?

– Нашёл, когда шутить! День такой ответственный, а ты всё хиханьки да хаханьки.

– А в чём серьёзность-то? Мы слово брать, а они что, не дадут? Сама же говорила, что Джамиля в меня с детства влюблена.

– Джамиля – это Джамиля! Её никто и не спросит. Главное, чтобы Ахмед добро дал.

Встреча была назначена в доме отца Ахмеда. За столом сидела семья Ильяса во главе с Мадиной, Ахмед с Умой и Джамилей, её брат Гаджи и сам пожилой хозяин дома. Джамиля не поднимала глаз, волновалась, но по выражению лица было заметно, что довольна и вся светится от счастья. Ильяс, наоборот, – хмурый и отстранённый и с одним желанием, чтобы поскорее всё закончилось, слишком неловко он себя чувствовал под пристальным взглядом Гаджи. Брат Джамили явно изучал Ильяса, и на его лице читалось недоверие, словно он что-то знает о Марии и весь этот спектакль ему не по душе.

Обряд был совершён, Ахмед с Умой дали слово семье Ильяса, предстояло назначить день сватовства, когда жених дарит невесте кольцо, и только после этого планировать поход в мечеть и дату свадьбы, которую хорошо бы справить летом. Семья Джамили настаивала на сватовстве в середине марта, но тут вмешалась Мадина. Она твёрдо была уверена, что тянуть нельзя, и, не советуясь с Ильясом, поведала, что, к сожалению, в марте да и в апреле не получится:

– После учебного отпуска сыну на работе вряд ли дадут свободные дни. В России не понимают, что такое сватовство и почему надо по этому поводу отпускать сотрудников. Вот если на свадьбу, другое дело. Так что девятнадцатое февраля – для нас самая удобная дата; сосватали – и поедет Ильяс двадцатого в Москву, как и положено.

У Ильяса лицо стало, будто зачитали ему смертный приговор и прямо сейчас поведут на эшафот. Мадина не выдержала и больно ущипнула его под столом. Ильяс ойкнул от неожиданности, извинился и коршуном глянул на мать. Все всё поняли, и наступила тягостная пауза, которую тут же заполнил изобретательный Расул. Он рассказал, как его мама была против Мадины и, когда он с отцом шёл брать слово, сослалась больной, но перед этим спрятала по одному ботинку из каждой его пары. Отцовские надеть не мог, у того ножка миниатюрная, как у девушки, едва тридцать восьмой, а у него сорок четвёртый полный будет. Пришлось из чего было собрать пару – получилось смешно: один ботинок к другому совсем не подходил.

– Мама наивно предполагала, что родители Мадины, как увидят такое, сразу мне откажут. А они даже на обувь не взглянули, заболтал я их в тот день капитально!

После рассказа Расула все долго смеялись, особенно Ахмед.

– Пап, это так на самом деле было с ботинками или ты на ходу придумал? – спросил Ильяс, как только они вышли.

– Нет, конечно, сынок. Придумал. Вдруг они решили бы, что ты против своей воли Джамилю в невесты берёшь? По тебе не слишком было заметно, что радуешься. Это Джамиля от счастья, что за тебя замуж выходит, чуть в пляс не пустилась! А ты сидишь понурый, словно не понимаешь, зачем тебя сюда притащили. Ещё и мать отколола номер!

– Ничего себе ты баснописец!

– А то ты не знал! – вмешалась Мадина. – Ещё тот жулик! Главврач больницы называется, уважаемый человек!

– Так это твои же слова – «Что хорошо для нашего Ильясика, всё правильно!» Вот я сегодня за Ильясика и за тебя отдувался. А то провалили бы всё.

«Лучше бы провалили!» – подумал Ильяс и вздохнул.

Расул всё понял: «Есть у него кто-то. Есть! Не знаю, в Питере, в Москве, но есть, и очень сын по этому человеку сохнет».

У Ильяса началась подготовка к экзаменам, и он отключил все мысли, связанные с предстоящим сватовством, будто ничего подобного в его жизни не ожидается. Правда, только ленивый при встрече не поздравлял и не интересовался, когда свадьбу играть будут, тем самым напоминая ему о том, о чём он хоть временно старался забыть. «И откуда все прознали?» – удивлялся Ильяс, правда, удивляться было нечему – Махачкала не Москва, многие друг друга знают, сплетни мгновенно разлетаются. Не обошлось и без помощи Мадины: рассказала всем, кому можно. Кого встретит, тут же радостную весть несёт:

– Сын наконец жениться надумал! Ахмеда с Умой знаете? Ну те, что давно в Ростов переехали. Вот на их дочери Джамиле! Редкая красавица и умница, достойная пара моему сыну.

Дни выдались холодные, давно в Махачкале таких холодов не стояло. Ильяс только и знал, что дорогу в универ и назад домой. Несколько раз Гаджи звонил, звал прогуляться, в кафе посидеть – считай, без пяти минут родственники. Ильяс вежливо отказывался, ссылаясь на занятость. Не хотел он сближаться с братом Джамили: вину свою перед ним чувствовал, что не решил вопрос в одном месте, уже на другое претендует. По-мужски Гаджи его понял бы, как брат невесты – никогда, и думать об этом нечего.

Очень скучал по Марии, звонил ей чаще обычного.

– Ильясик! Ну какой ты смешной! Два часа назад спрашивал, как дела, и опять спрашиваешь. Что же за два часа измениться могло?!

– Понимаю, что глупо, – оправдывался Ильяс. – Не буду больше спрашивать, как дела. Буду спрашивать: как поживаешь? Всё ли по-старому?

Ему нравилось её смешить, нравился её смех, такой же на слух простуженный, как и голос.

– У тебя по виду тоненький голосок должен быть, как у мышки, а ты как скажешь что-нибудь или засмеёшься – хоть стой, хоть падай.

– Мне мой голос нравится! – обижалась Мария.

– И мне очень нравится!

– Почему тогда подкалываешь?

– Потому что люблю, – смеялся Ильяс.

Ему нестерпимо не хватало тактильных ощущений от прикосновения к её бледной нежной коже, её больших серых испуганных глаз, рук, губ, дыхания рядом. Красота Джамили, настолько яркая и очевидная, оттого и обычная, раздражала Ильяса, и Мария в его глазах превращалась в совершенство.

В Петербурге после крещенских морозов, которых толком и не было, наступила оттепель. Серая промозглая сырость и ледяной северный ветер гнали горожан с улиц и площадей, только Марию вновь и вновь тянуло на Дворцовый мост черпать, как многие говорят, творческое вдохновение, в которое она, впрочем, давно не верила. Для неё это было чем-то другим, сродни пению души. Только иногда душа молчала, а то вдруг, исстрадавшись, щедро выплёскивала всё наружу. Именно в этот момент зарождалась магия, магия каждого выстраданного слова, каждой точки, когда неожиданно складывается надрывная песня – до мурашек, до боли, до самых слёз.

– Так, глядишь, ещё одну книгу выпустим! – радовалась Светлана Александровна. Ей было приятно, что многие в университете знают Марию и называют поэтом, добавляя при этом определение – «талантливый». Именно поэт, а не поэтесса, и она частенько с затаённой гордостью иронизировала по этому поводу: «Моя дочь, в отличие от великой Ахматовой, не чурается называться поэтессой и считает, что до поэта, увы, ещё не доросла».

После поездки на дачу к Сергею Павловичу Светлана Александровна ещё неделю пребывала в настроении и упоминала его по-свойски, не иначе как Серёженька. Он даже несколько раз приезжал к ним домой в гости. Потом Мария заметила, что разговоров о нём становилось всё меньше и мама после долгого перерыва в общении впервые позвонила Эллочке, справиться, как её дела. Они, правда, не ссорились, просто ушли друг от друга в обоюдный отпуск, но Элла, несомненно, была обижена, только на что конкретно, не знала, поэтому была рада – или изображала радость – неожиданному маминому звонку.

– Мам, а почему Сергея Павловича не слышно? – решилась спросить Мария.

Светлана Александровна удивлённо вскинула глаза.

– По-видимому, занят своими делами, как и я, впрочем.

– Вы что, повздорили?

– Да господь с тобой! Мы уже слишком взрослые люди, чтобы ссориться по пустякам. – В её голосе звучала трудно скрываемая горечь, и стали глубже складочки у рта.

– Что не так?

– Ничего, ровным счётом ничего!

– Так не бывает, мам!

– Значит, бывает… У него весь загородный дом в фотографиях супруги!

– Он вроде вдовец. И какое отношение её фотографии имеют к тебе?!

– Никакого! Но мне неловко! Мне не по себе! Это кощунственно! Этот дом принадлежал им! Они там были счастливы!

Светлана Александровна нарочито ставила ударения на последнее слово каждого отрывистого предложения, и это усугубляло драматизм, который она создавала вокруг себя.

– Мам, то, что у нас не стоят папины фотографии по всему дому, ещё не указывает на то, что здесь все были несчастны!

– Ты не понимаешь, Маша! – истерила Светлана Александровна, не хотела униматься, наоборот, всё больше и больше распалялась.

– Так вы что, из-за этого порвали отношения?

– Мы ничего не рвали, мы просто перестали в один день общаться.

– Это как? – Мария смотрела на мать непонимающими глазами и не могла взять в толк, о чём она.

– Мы даже не объяснились… – театрально изрекла Светлана Александровна и примолкла.

– Я уверена, ты всё преувеличиваешь, и не удивлюсь, методично, как ты умеешь, трепала ему нервы.

– Я-я-я-я-я?! Это неправда! – твёрдо заявила Светлана Александровна и, по обыкновению, когда ей нечего было сказать, отправилась высиживать в свою комнату, ровно столько, сколько требуется, чтобы успокоиться и найти себе оправдание.

Прецедент был объективно создан только ею, Сергей вёл себя как подобает, терпеливо и с пониманием. Это она противилась любому проявлению его внимания, ища во всём подвох. Почему-то сразу, как попала к нему в дом, решила, что он несчастный вдовец, который никак не может смириться с утратой, хотя прошло много лет. После поездки в Лисий Нос она ещё какое-то время продержалась, но вскоре её безудержно понесло и, когда он пригласил на этот раз посетить его городскую квартиру, ответила резким отказом. Ей было не вспомнить, что она ему наговорила, только что-то не очень тактичное и совсем несправедливое.

«Одной гораздо легче! Не надо ни под кого подстраиваться и ни с кем считаться! Что сама хочу, то и ворочу!» В подобных доводах утешения она не нашла, назвала себя старой дурой и величественно вышла из своей комнаты, всем видом показывая, что тема исчерпана и, если Мария не против, с удовольствием выпьет с ней чаю.

«Интересно, у всех крыша едет в этом возрасте или выборочно? Я думала, для мамы давно закрыта мужская тема. Ан нет! Глядя на Эллу, например, можно предположить, что подобная тема неисчерпаема и женское в женщине неистребимо. Но чтобы мама?! Всегда сдержанная, холодная, педантичная. Ко многому равнодушная…»

– Что молчишь? Откуда такой обречённый взгляд? Да, кстати, как там твой Расул Гамзатов?

– Ильяс? При чём тут Гамзатов?

– Не знаю, на ум пришло. Хороший дагестанский поэт, твой отец обожал его. Ну так как он? Ещё существует?

– Мам, откуда такой цинизм? – Теперь не выдержала Мария и выбежала из кухни. Светлана Александровна нашла Марию на диване в гостиной с неизменным блокнотом и ручкой в руках. Она присела рядом и опустила голову на плечо дочери, что означало – прости, виновата, немного помолчала и начала свой величественный монолог.

– Наступает момент, когда стираются грани между матерью и дочкой. Особенно в нашем случае. Две сильные личности, и никто не хочет ходить на поводу друг у друга.

– Я-то сильная?! – перебила Мария.

Светлана Александровна, не обратив на возглас Марии никакого внимания, продолжила:

– Так вот, однажды мать и дочь становятся просто двумя взрослыми людьми, живущими в одной квартире. Что-то наподобие коммуналки. Иногда кто-то срывается, чаще – мир да благодать. Если вдуматься, это, конечно, ужасно. Только всё равно, что бы ни происходило, они остаются родными, близкими и любящими людьми.

* * *

Для Ильяса время тянулось с особой скоростью, точно он насильно замедлял его, но новый день неумолимо сменял прошедший, приближая дату сватовства. Поход в ювелирный за кольцом невесте он уже откладывал несколько раз, и Мадина, усмотрев в этом дурной знак, резко высказалась и пошла выбирать сама. В том, что Ильяс продолжает общаться с поэтессой, Мадина не сомневалась, слишком часто и подолгу запирается в своей комнате, раньше такого никогда не было. Если забывал закрыть дверь и она входила без стука, заставала его с телефоном у уха и улыбкой в тридцать два зуба. «С кем может так разговаривать?! Только с этой бесстыдницей!» Мадина проверила: книжка лежала всё там же, в боковом кармане его дорожной сумки, и лишь однажды он забыл её под подушкой, как много лет назад тетрадку с переписанными стихами. «Какое мистическое совпадение!» – суеверно нагнетала Мадина и у одной давней знакомой всё же раздобыла адресок какой-то бабки из Кизляра.

Ехать в Кизляр решила на такси, просить отвезти Расула не решилась: устроит скандал и никуда не пустит. Как только Расул остался в клинике на ночное дежурство, встала пораньше, чтобы исчезнуть из дома до его прихода. На столе Ильясу оставила записку: пусть не беспокоится и сам на кухне хозяйничает. Причину своего отсутствия придумать не получилось, не так часто она надолго отлучалась. «Если расспрашивать начнут, найду способ, как им зубы заговорить! Уж это у меня отлично получается! – успокаивала себя Мадина и больше переживала, что дело затеяла не благое и исламом порицаемое. – Лишь бы Ильясику хорошо было, а я уж как-нибудь вымолю прощение!»

Бабка оказалась вовсе не бабкой, а обычной цветущей женщиной лет пятидесяти, покрытой платком, как и подобает мусульманке. Мадина с недоверием разочарованно глянула на неё – но что поделать, если сама припёрлась, никто насильно не тянул. Женщина-ведунья хитро улыбнулась, прищурив глаза, подведённые чёрным как смоль карандашом, и предложила Мадине присесть.

– Рассказывай, всё как есть рассказывай. Ничего не утаивай!

Ведунья внимательно выслушала Мадину, встала и пошла за занавеску, где, очевидно, располагалась ещё одна комнатка.

– Подожди, сейчас посмотрю, что с сыном твоим.

Мадина огляделась – дом как дом, обычный, среднего достатка, каких полно по всему Дагестану. То и дело забегали два маленьких мальчишки, смеялись и тут же исчезали. «Наверно, внуки», – решила Мадина. Один раз заглянул старый сгорбленный дед, опираясь на деревянную палку, зло зыркнул на неё и исчез, как видение. Мадине стало совсем не по себе, сто раз пожалела, что совершает такой грех, хоть и во имя единственного сына.

Вскоре женщина вернулась, села, посмотрела пристально на Мадину и заговорила:

– Любит он эту женщину. Начну отводить его от неё – вред ему большой сделаю. А свадьба твоего сына под большой угрозой. Что думаешь? Что делать будем?

Вот такое услышать Мадина совсем не ожидала. Ей хотелось вскочить и заорать на весь дом: «Сыну зла не желаю! Сделай что-нибудь с этой Марией! Нашли на её голову все проклятия, уничтожь её, чтобы навсегда стёрлось из моей памяти это имя! С той минуты, как узнала о её существовании, жизнь моя превратилась в ад и постоянный страх!»

Они молча сидели друг напротив друга, потом Мадина, уставшая и разбитая, медленно встала и тихо, едва слышно, куда-то в сторону промолвила:

– Ничего не надо… На всё воля Аллаха. Сколько я вам должна?

– Ничего не должна. Ин ша Аллах. На всё воля Аллаха.

Оставалось три дня до сватовства. Эти дни стали самыми мучительными для Мадины, часто вскакивала среди ночи и тихонько шла в комнату Ильяса проверить, на месте ли он. Была дурная мысль спрятать его паспорт, чтобы, не дай бог, не уехал раньше, но она не сделала этого – не поступит Ильяс так, не разобьёт матери сердце.

Ума с Ахмедом и Джамилей приехали из Ростова, и Ума сразу забежала к Мадине попить чаю да посудачить, Ильяс только-только из университета вернулся. Заходит на кухню, а там Ума, мать Джамили сидит. Покраснел, растерялся, поприветствовал Уму и поспешил удалиться.

– Что это с ним? Как огня меня испугался!

– Не говори так! Воспитанный Ильяс, застеснялся. Как-никак, мать невесты в гости зашла!

«Ильяс! – писала Мария. – Я так счастлива, что ты совсем скоро вернёшься в Москву! Дни считаю! Чувствую, и тебе хочется поскорее вырваться. Голос у тебя грустный в последнее время. Не узнаю тебя». Ильяс и сам себя не узнавал, плыл по течению, как безвольное существо, которое вдруг лишили права голоса и возможности сопротивляться.

Сватовство прошло тихо и без происшествий. Он при всех надел Джамиле на пальчик колечко с брильянтовой розочкой, и её судьба была решена, как, впрочем, и судьба самого Ильяса. Неожиданно к нему пришло смирение и принятие нынешнего положения. «Мария! Поймёт ли она меня? Сможет ли осознать, что я не в силах был ничего изменить? Теперь всё зависит от неё: если любит, значит, как и я, примет эту неизбежность».

На следующий день Ильяс улетал в Москву, и Мадина, как всегда, приготовила ему с собой сумку-холодильник, которая уже ждала его в прихожей. После бессонных ночей Мадина впервые как следует выспалась и снова, как пропеллер, носилась по квартире, создавая излишнюю суету, связанную с отъездом сына. Её сердце успокоилось – осталось отыграть свадьбу: дату пока не назначили, но она совсем не за горами, может, к концу апреля или в середине мая. «Ошиблась ведунья! Аферистка, не иначе! Ай, бессовестная! Всю душу мне наизнанку вывернула! Странно, что деньги не взяла… Может, совесть замучила?»

– Так мы толком и не отпраздновали окончание твоей магистратуры. Где это видано, втроём чаю попили на кухне, и всё! Следующий раз приедешь, надо обязательно отметить. Дед твой вчера звонил, возмущался. Всё ты, Ильяс! До сих пор не могу простить себе, что не настояла. Такое событие! Перед роднёй стыдно.

– Не много ли праздников на мою голову? Ладно, мам, пошёл я, отец в машине заждался.

«Даже не обнял на прощание! Так и не может в душе простить, что за него всё решила. Ничего, потерплю. Молодой ещё, зелёный, правды жизни не знает! Напридумывал себе и мучается понапрасну».

* * *

– Мама, мама, Ильяс в Москву вернулся, в субботу в Питер на один день приедет!

– И что, мне теперь прыгать до потолка от радости? – Светлана Александровна посмотрела на дочь поверх очков и добавила: – От меня что требуется? Покинуть квартиру на этот период? Я правильно поняла?

– Ну зачем ты так! Ильяс снимет что-нибудь. Он что, разве когда напрашивался?! В тот раз я сама ему предложила, и ты, между прочим, была не против!

– В тот раз, если ты припоминаешь, я отсутствовала, – отрезала Светлана Александровна, не уточняя, что была на даче у Сергея Павловича. – Хотя… Так и быть, отправлюсь к Эллочке с ночёвкой.

Мария приготовилась рассыпаться в благодарностях, но Светлана Александровна остановила её: терпеть этого не могла, тем более от родной дочери.

* * *

– Ильяс! Снимать ничего не надо, мамы дома не будет! Подвезло нам!

– Нет, Мария. Так не пойдёт.

– Почему? – удивилась Маша. – Разве тебе у нас не понравилось?

– Всё понравилось. Просто не хочу.

Ильяс хотел, но не мог. Не мог приехать в её дом, спать, есть, а потом сообщить, что надел обручальное кольцо на палец другой. В его представлении это было верхом неприличия. Но Мария настаивала: им гораздо лучше у неё, и она сама чувствует себя дома спокойней и уверенней. «Зачем он всё усложняет? Что с ним творится? Столько вопросов крутится в моей голове! И грустно, и тревожно… Как трудно быть счастливой! Может, я просто не умею ею быть? Придаю значение мелочам, ковыряюсь в себе, в нём… Ищу потаённый смысл в каждом его слове и поступке… Почему нельзя на всё смотреть проще? Вывод напрашивается один: дело только во мне или только в нём. А что с ним – мне не понять. Мужчины не могут быть ровными в своём отношении, за подъёмом чувств нередко следует спад. Какие-то они цикличные, нестабильные…»

«Так уже было…» – подумала Мария, увидев Ильяса с огромным букетом белых роз и скомканным целлофаном под мышкой.

– Боже мой, как ты похудел! – Мария повисла у него на шее и притихла от счастья.

– Подожди, милая, руки заняты, не обнять.

– Кушать хочешь? – засуетилась Мария, пытаясь обхватить букет и помочь Ильясу стянуть куртку.

– Нет, есть не хочу.

– Может, чаю? Иди брось сумку в комнату, я пока чайник поставлю.

«Редко видимся… Отвыкаем, снова привыкаем… Заколдованный круг…» – вздохнула Мария и принялась на всякий случай накрывать на стол – вдруг всё-таки голодный.

Ильяс сначала пошёл в ванную комнату и, тупо уставившись на руки, долго намыливал их в раковине, потом долго держал их под горячей водой, разглядывая своё отражение в зеркале. «Неважно выгляжу. Небритый… Сейчас начнёт мне выговаривать. Может, сходить за бритвой? Точно же взял…» Он несколько раз провёл пятернёй по жёсткой щетине и понял, как мучительно лень заниматься неважными делами, легче выслушать ворчание Марии. Сейчас ему придётся смотреть ей в глаза, делать беззаботный вид, а завтра перед самым отъездом сообщить о своей помолвке.

– Ильяс, ты скоро?! – позвала Мария. – Садись! Жаль, что не пьёшь. Сейчас бы подняли бокалы за новоиспечённого магистра! Ты такой молодец!

Ильяс, согнувшись над столом, помешивал ложкой чай и внимательно что-то в нём разглядывал, иногда поднимал на Марию уставшие глаза цвета горького шоколада.

– Ты так смотришь на меня странно, Ильяс… Даже не знаю, как сказать… То ли хочешь спросить о чём-то, то ли рассказать… У тебя на лице застыл вопрос.

– Плохо спал. Ерунда, сейчас в себя приду. Ты тоже на меня странно смотришь, – заулыбался Ильяс, протянул руки и усадил её к себе на колени. – Давай обнимемся крепко-крепко и помолчим.

Она слышала, как ровно бьётся его сердце, чувствовала тёплое дыхание – казалось, ещё немного, и он так и заснёт сидя, кольцом сцепив руки за её спиной. В такой позе ей было неудобно, и она тихонечко начала высвобождаться из его крепких объятий.

– Мне так хорошо сейчас, Мария. Если бы ты знала, как хорошо! Мог бы вечность так просидеть…

– Ильяс, ну что ты несёшь?! Зачем? Столько интересного вокруг! Вставай! Это, конечно, очень забавно, что ты каждый раз приезжаешь ко мне дико уставший. – Мария заулыбалась и чмокнула его в самую макушку. – Ну очнись!

– Не понимаю, почему так происходит. Расслабляюсь с тобой, теряю способность думать, ориентироваться. Дурею, одним словом. Ты меня гипнотизируешь. Я всё понял!

– А когда мы смеёмся, как подорванные, что я делаю?! – усмехнулась Мария.

– Тоже гипнотизируешь! – рассмеялся Ильяс и начал приходить в себя.

– Вот и глазки загорелись! Мне удалось тебя растормошить! Есть будешь или убирать со стола?

– Убирай! Хочу лечь с тобой рядом, просто лечь…

– И всё?

– Нет, конечно! Ну ты и вопросы задаёшь! Дай только до кровати доползти. Больше месяца не виделись!

– Не знаю… Я так сильно тебя ждала, что время пролетело незаметно.

– Мария! Ты со мной навсегда? Правда?

– Да, Ильяс! Всегда и навсегда!

Он и среди ночи неоднократно во сне звал её по имени, она сквозь дрёму отвечала ему, но он ничего не слышал. Просыпаться им не хотелось, блаженно томились под тёплым пуховым одеялом, не желая знать, который час.

– В этот раз мы с тобой больше спали, чем общались, – улыбалась Маша и тихонько водила пальцами по его волосам. Он обожал, когда она так делала, превращался в томного кота, только что не урчал.

– Мы рядом, и это самая большая ценность для меня. Как быстро наступило утро. Или уже день?

– Странно… Огромный Петербург уменьшился до размеров моей квартиры. За окном жизнь, суета, музеи, выставки, театральные постановки, ресторанчики… Другая реальность. Не наша. А мы существуем в собственном моменте, отстранённые от всего… Это сближает нас ещё больше и в то же время разъединяет… Ищем радость – сеем тоску и безысходность. Ты однажды устанешь от этого, Ильясик. Должны присутствовать движение, поиск новых ощущений, неизведанных дорог…

– Всё будет, Мария, однажды так и будет…

– Ильяс, иногда накатывает такая грусть…

Мария своими словами разбивала его сердце: если бы он умел, то непременно сейчас заплакал, позабыв о гордости. «Как утешить её, как сделать счастливей, если ещё немного, и она станет во сто крат несчастней. Скрыть, обмануть? И что потом? Изворачиваться, следить за каждым словом, продумывать каждый шаг? После свадьбы, по всем правилам, Джамиля должна переехать в Москву на правах законной жены, и солгав, моя жизнь превратится в ещё больший кошмар».

– Давай выйдем пораньше и посидим где-нибудь до поезда? Ты знаешь тихое место рядом с вокзалом? Мы должны поговорить…

Предчувствие не подвело Марию, она знала, что однажды Ильяс скажет ей простую безобидную фразу «Нам надо поговорить…», после которой наступит конец, только неясно, что послужит причиной. Перебирать в голове возможные варианты не стала: слишком страшно, хочется спрятаться, убежать от самой себя. Но это невозможно. Никому ещё не удавалось и не удастся.

Неподалёку от Московского вокзала зашли в заведение, похожее на большую столовую с окнами, обклеенными плакатами, призывающими обратить внимание на низкие цены и качественную домашнюю еду. Грубо сколоченные деревянные столы, убогие пластиковые стулья, равнодушные официантки, запах кухни.

– Ну и местечко! Может, поищем что-нибудь другое?

– Мне нормально… – тихо сказала Мария и присела на скользкий пластик. – У нас не больше часа.

– Наверно, ты права… Времени совсем не осталось…

– Ильяс! Не тяни. Рассказывай. О чём ты хотел поговорить?

– Давай сначала что-нибудь закажем.

Ильяс вертел меню, не мог сосредоточиться, разучился делать два дела сразу – страдать и вникать в смысл написанного.

– Я ничего не буду.

– Тогда и я ничего не буду!

Ильяс отшвырнул от себя меню, и оно полетело в конец стола.

– Хорошо… тогда капучино… Ты злишься?

– Если бы…

Он не знал, с чего начать. Больше всего не хотелось оправдываться и делать во всём виноватой мать. Мария терпеливо ждала и, не отрываясь, смотрела ему прямо в глаза.

– Я помолвлен…

Почему он начал с главного – не понял; наверное, так будет легче ей и ему. Реакции на его заявление не последовало, будто он рассказывает ей захватывающую историю, которая к ним не имеет никакого отношения, и Мария продолжала глоточками сосредоточенно пить свой капучино. Только это было далеко не так. Сначала она почувствовала онемение в кончиках пальцев, следом стали неметь губы, кривиться рот и затруднять привычный процесс глотания. Ильяс продолжал, а она, как синхронист, про себя повторяла его слова. Смысл доходил и медленно вводил в ментальный шок, но в целом несильно отражался на её поведении. Он был уверен, что она заплачет, только глаза Марии оставались сухими, не бегали, и это терзало его ещё больше. Она тихо поставила чашку на стол, сложила руки, как складывают их на уроке примерные ученицы, и вдруг спокойным голосом изрекла:

– И чего ты теперь хочешь от меня?

Мария вдруг стала какой-то некрасивой, он смотрел на неё, но продолжал любить.

– Давай не будем придавать этому значения! Я хочу, чтобы ты осталась со мной!

Он попытался взять её за руки – она отпрянула, спрятала их под стол, чтобы он не смог до них дотянуться.

– У тебя, наверно, многожёнство передалось с молоком матери… – зло бросила Мария.

– Не говори глупости! У нас это уже редкость. Осталось где-то в глубинке. Мария, бывают непредвиденные обстоятельства. Это никак не отразится на моём отношении к тебе. Я только сейчас понял, насколько сильно тебя люблю!

– Да это чёрт знает что!! Неужели ты хоть на секунду мог предположить, что я пойду на это?! Какую незавидную роль ты мне отвёл, однако!

Она зло рассмеялась, не потому что ей стало смешно, просто вдруг не смогла заплакать. Гнев, злость, отчаянье, любовь – всё слилось воедино, в один гигантский пузырь, и он готов был вот-вот разорваться внутри неё.

– Куда ты?! – Ильяс вскочил вслед за ней, на ходу сунул официантке деньги за капучино и догнал Марию на перекрёстке у светофора.

– Сейчас же застегнись! Простудишься!

– Тебя это больше не касается!

Ильяс крепко схватил её за рукав куртки, не давая возможности вырваться.

– Прекращай! Люди смотрят!

– Мне всё равно! – кричала Мария. – Оставь меня в покое! Тебя больше нет! Ты не существуешь! С этой минуты ты чужой! Жила без тебя, проживу дальше. Дура я, ведь так и должно было случиться! А я надеялась! Думала, во всём есть исключения. Сказки всё это! Рано или поздно приходит расплата за легкомыслие и недальновидность!

– Это твоё последнее слово?

На Ильяса было страшно смотреть. Она боролась с сомнениями: «Если он уйдёт, то навсегда! Опять одна, опять постылое одиночество! Некого ждать, не по кому скучать!»

– Я опаздываю на поезд. Так это последнее слово или ты подумаешь и всё сможешь понять?

– Нет, Ильяс! Не смогу ни понять, ни принять!

Он отпустил её, сказал: «Прости», – и быстро пошёл в сторону вокзала. Мария сделала несколько шагов в его сторону и резко остановилась. Она не сможет с этим жить, лучше раз и навсегда переболеть, вычеркнуть, забыть, сжечь. Опять неведомая сила потащила к Дворцовому мосту. Поднялся сильный холодный ветер, он больно хлестал её по щекам, под ногами хлюпал талый снег. «Ещё пару дней такой погоды – снег окончательно растает, ветер подсушит тротуары, и так до новых снегопадов, если они ещё ожидаются в этом году. Какое омерзительное начало года! Недаром что високосный. Господи, как больно, как невыносимо больно!»

На мосту ветер бушевал ещё сильнее и пронизывал насквозь. От холода и обиды Мария обхватила себя руками, упёрлась телом в чугунную ограду и громко навзрыд разрыдалась. Ильяс стоял у неё перед глазами, и она никак не могла поверить, что никогда больше между ними не будет близости, что не дотронется до его волос, не почувствует его дыхания, не сможет вглядываться в его глаза и мечтать – мечтать о том, как сложится их дальнейшая жизнь. В этих мечтах он навсегда оставался с ней: они однажды поедут на море, потом, устав от постоянной разлуки, решат быть вместе не раз от разу, а по-настоящему, деля будни и праздники, закаты и рассветы, снегопады и весеннюю сирень.

– Ильяс! Как это понимать?! Почему к телефону не подходишь?! Пишу, звоню!

– Мам, сейчас в поезде. Прошу тебя, давай потом. Я перезвоню.

– Когда?! – допытывалась Мадина и ликовала в душе.

– Не знаю… Завтра утром… днём… к вечеру…

«Свершилось! Он ей всё рассказал. Тоже мне, убитый горем! Да разве это горе?!» Мадина напевала мелодию, кружилась в танце, изящно играя кистями рук, недаром ходила в детстве в кружок национального танца.

– Что с тобой, женщина? По какому случаю такая радость?

– Не могу в хорошем настроении пребывать?! Грустная – плохо, весёлая – тоже плохо!

– Ты грустной не бываешь. Если только злой и решительно настроенной.

Расул хорошо знал Мадину: если так ведёт себя, значит, что-то задуманное удалось. Обычно ровная, не улыбнётся лишний раз.

– Я вот что думаю, Расул, нельзя со свадьбой тянуть.

– Никто у нас впопыхах не справляет. Надо подготовиться как следует, достойно сына женить.

– Не волнуйся! Я хоть за три дня справлюсь. Жаль только, осудят, не поймут. Начнут потаённый смысл искать. Решат ещё, что Джамка беременная! Ты наших знаешь, только дай повод посудачить!

– Можно подумать, ты из другого теста. Мадин! Что бы я ни сказал, ты по-своему сделаешь. С Умой сначала посоветуйся. Как-никак единственную дочь замуж выдают.

– Посоветуюсь, посоветуюсь… Только побыстрее надо всё устроить. Неспокойно мне за Ильясика.

– Сама насильно парня сосватала, а теперь неспокойно ей!

– Ерунда! Раньше родители молодых не спрашивали, сами за них решали. Порядка больше было. Что могут желторотые о жизни знать?! По велению сердца идти? А сердце часто ошибается, и потом ни любви, ни семьи.

– Как же мы тогда с тобой? Ведь совсем молодые были. Никого не послушали. Я наперекор матери пошёл. Думаешь, легко это? До сих пор меня попрекает, тебя так и не приняла до конца и Ильяса не сильно жалует по сравнению с другими внуками. А мы счастливую жизнь прожили и ещё столько же проживём!

– Мы это мы, а Ильяс – это Ильяс! Ты ещё многого не знаешь. Расскажу – тут же своё мнение изменишь. Да не твоего ума это дело!

– Совсем ты спятила! Будешь сама всё расхлёбывать.

Расул обиделся, пошёл в кабинет и со всей силы хлопнул дверью. «Вот мерзкий характер! Права мама была!»

* * *

Вконец окоченевшая Мария добрела до дома, вставить ключ в замок не получалось – значит, пришла мама и забыла вытащить свой. В таком виде очень не хотелось попадаться ей на глаза, тут же начнутся расспросы.

– Машенька, что стряслось?! С Ильясом поругалась?

Мария захлюпала носом, скинула ботинки, швырнула пуховик на пол и бегом в свою комнату, прикрывая лицо руками.

Светлана Александровна за ней, колотит в дверь, требует открыть немедленно. Только минут через тридцать Маша открыла дверь и опять навзничь легла на кровать, но уже не плакала, только шмыгала носом и тихонечко постанывала.

– Давай поговорим? – Светлана Александровна присела рядом. – Поделишься – легче станет. Не держи в себе.

Маша подняла голову, улыбнулась улыбкой безысходности и промямлила:

– Мы расстались, мам… Он помолвлен…

– Что же получается, скрыл от тебя, голову тут нам всем морочил? Мне показалось, серьёзный молодой человек, на такое никак не способен. Другую встретил или родители заставили?

– Можно сказать, и заставили. – Мария схватилась за сердце. – Так болит, мама, так болит!

– Девочка моя! Я же говорила тебе, а ты меня не послушала. Неужели прямо сказал, что между вами всё кончено?

– Нет! Он хотел, чтобы я осталась. Но это же невозможно! Я что, должна радоваться за него, кричать от восторга, когда дети родятся?!

– Не знаю, Маш… Тебе решать. Я любой твой выбор приму. Слова не скажу. Знаешь, неизвестно, что лучше – потерять навсегда любимого человека или смириться с подобной долей. Только ты завтра на работу не ходи, больничный возьми. Отлежаться надо. Все твои горести ещё впереди. Ты сама-то ещё толком не понимаешь, что случилось.

Заснуть Светлана Александровна не могла, тревожно за Машеньку, как бы чего дурного не удумала. За долгую службу в университете немало случаев повидала, как экзальтированные студентки от неразделённой любви таблетки горстями. Был случай, молодой парень-первокурсник выбросился с девятого этажа своей квартиры и записку оставил, что никого не винит, только жить ему больше не имеет смысла. Это никак не касается её дочери, но на всякий случай дверь в свою спальню оставила приоткрытой, и уже вроде как засыпать начала, услышала знакомое шлёпанье Машиных босых ног. «Попить пошла или в туалет… Чего это я всполошилась? Самой впору пилюли от нервов прописывать! Ещё и Сергей Павлович такую сумятицу внёс! Элла сто процентов обрадовалась, что мы с ним разбежались, успокаивала, говорила: “Зануда он знатный! Всегда сравнивать тебя с бывшей женой будет, и угодить ты ему не сможешь не потому, что не так делаешь, а потому, что всё по-другому”». Она была права, в этом Светлана Александровна не сомневалась, но двигало Эллой не радение за подругу, а с трудом скрываемое удовлетворение, что они опять на равных, обе непристроенные.

Из кухни доносились странные звуки, и, стараясь ничем себя не выдать, Светлана Александровна направилась прямиком туда. У мусорного ведра на коленках стояла Маша, что-то бубнила и методично вырывала страницы из свой тетрадки, небрежно членя их на части. Светлана Александровна подскочила, выхватила у Марии из рук тетрадку, прижала её двумя руками к груди и, обессиленная, опустилась на пол рядом. Маша не сопротивлялась, казалась ко всему безразличной, лишь пугал её отстранённый взгляд, пустой и ничего не выражающий. Бумажные обрывки стихов кучкой валялись в мусорном ведре.

– Зачем ты это сделала?! Ты ведь не стихи, душу свою кромсала на кусочки! Ничего, соберём, склеим… Будет твоя тетрадка с ранами-заплатками, но мы её спасём!

Вдруг Светлана Александровна побледнела и со страхом уставилась на Марию.

– Мам, что случилось?! Тебе нехорошо?! Не молчи, мам!!!

Светлана Александровна отползла к стене, облокотилась на неё, запрокинула голову назад и судорожно начала глотать ртом воздух.

– Скорую вызывай… – еле слышно прошептала Светлана Александровна. – Мне что-то совсем плохо… и страшно…

Скорая приехала быстро, врач осмотрел Светлану Александровну, поставил капельницу и порекомендовал немедленно лечь в больницу – такими вещами не шутят, необходимо наблюдение и обследование. Мария чувствовала свою вину и первое, что сделала, когда вернулась из больницы поздней ночью, – склеила каждый кусочек своей общей тетрадки в 48 листов. Одно стихотворение пострадало больше всех, она старалась восполнить утраченные строки, но у неё ничего не получалось, словно их никогда и не было, а новые не передавали изначального смысла, стали пусты и лишены жизни.

Ильяс позвонил ей через пару дней, пытался поговорить. Мария не игнорировала его, но и на контакт не шла, отвечала сухо и давала понять, что звонить ей больше не надо, бесполезное занятие. Но Ильяс не отступал и всё ещё надеялся, причиняя Марии бесконечную боль. Она не стала любить его меньше, наоборот, далёкого и потерянного, любила во сто крат сильней. Засыпая одна, без мамы, в онемевшей квартире невольно сочиняла один и тот же сон – как она проникает на свадьбу к Ильясу, прячется и за всеми свободно наблюдает. Молодожёны сидят во главе огромного стола, усыпанного розами. Приглашённых видимо-невидимо. Невеста в белоснежном платье, расшитом кристаллами и жемчугом, белый платок плотно покрывает ей голову и лоб, что ещё больше подчёркивает красоту её идеальных черт. Мария вдоволь насмотрелась в интернете на кавказские свадьбы и на прекрасных девушек-невест, словно сошедших со страниц восточных сказок. Разница между ними и ею была настолько велика, что отступала ревность и Мария заставляла себя желать Ильясу счастья.

Светлана Александровна уже пятый день находилась в больнице, и Мария каждый день забегала навестить её. Самочувствие мамы улучшалось, но лечащий врач категорично заявлял, что ещё недельку продержит её в стационаре. Мария, как обычно, после работы заехала к маме, поднялась в палату и чуть в обморок не упала: на маминой кровати лежала незнакомая женщина и с аппетитом грызла зелёное сочное яблоко. Других трёх Мария видела раньше, они сразу всё поняли и стали наперебой докладывать, что Светлану Александровну ещё с утра перевели в отдельную палату, одна добавила – в платную. Мария и сама подумывала об отдельной палате, но стоила она слишком дорого, и мама наотрез отказалась от такого излишества. «На эти деньги отдохнуть съездить можно! Если помирать начну, какая разница, в общей или в отдельной», – с трудом улыбаясь, шутила во время госпитализации Светлана Александровна.

– Ты как тут оказалась? – улыбалась Мария, поглядывая на похорошевшую маму, вазу с цветами и тарелку с клубникой. – Главврача охмурила?

– Не-е-е-ет! Догадайся сама.

– С университета кто?

– Уже теплее… – Светлана Александровна кокетливо опустила глаза и смешно сложила губы трубочкой.

– Неужто Сергей Павлович?!

– Он самый! Мною двигало фуцианство.

– Что тобой двигало?! – засмеялась Мария.

– Это состояние разума, которое заставляет поступать против воли. В общем, позволила ему воспользоваться моей безотказностью и с радостью оказалась в этой замечательной палате. Не смотри на меня так – вчера рылась в интернете и обнаружила это замечательное, позабытое мною слово. Возьми, кстати, на вооружение.

– Мам, ну до чего же ты смешная! Расскажи лучше, как он?

– Сергей? Отлично. Мил, любезен, корил, что не сообщила, сам узнал в универе. Иди открой холодильник.

– Зачем?

– Иди открой, говорю!

– Ничего себе! Да у тебя здесь мини-гастроном! Икра чёрная, икра красная, сёмга…

– Забирай всё домой. Мне вполне здесь всего хватает. Я та-а-а-ак давно не ела нормальную пищу! Каша овсяная, гороховый суп, биточки! Настоящие биточки с подливой! А какой кисель!

– Мам, ты, случайно, головой не тронулась? Ну какая в больничке еда?!

– Самая что ни на есть привычная. Вкус детства. Ещё вафельки дают. Не импортные, а наши, как раньше. Вот тебе бы пришло в голову такие купить? Или прянички с мёдом? Нет! То-то же! И мне бы не пришло. А тут на тебе, пожалуйста. Я уже не говорю о бочковом кофе. С бутербродом! Когда мы себе такое позволяли? Булка, масло и сверху два тонких ломтика сыра! Представляешь, какая прелесть?

– Ой, мам, ты так всё красочно описываешь, слюнки текут!

– Изменник твой даёт о себе знать? – между прочим вставила Светлана Александровна.

– Никакой он не изменник! Это мать его всё устроила…

– Смирилась, вижу.

– Не хочу на эту тему. Всё хорошо, мам. Главное, чтобы ты побыстрее сил набралась и домой вернулась. Я завтра не смогу прийти, родительское собрание.

– И не надо! Завтра Сергей обещал. Только знаешь, Эллочке не говори про больницу. Ещё столкнётся здесь с Сергеем… Я сообщение ей написала, чтобы не беспокоилась. Придумала, что иностранная делегация приехала, занята с утра до позднего вечера…

– Так ты знала, что Сергей Павлович объявится? – хихикнула Мария.

– Не знала. Предполагала. Он же культурный человек…

– И увлечён тобой, как я понимаю.

«Все хотят любви, и ничего в этом противоестественного нет. Жить без любви невыносимо скучно. Вот я люблю Ильяса, и мне легче. А ведь могла возненавидеть. Не умею, наверно…»

Неожиданно звонки от Ильяса прекратились. Только совсем недавно Мария начала новое стихотворение – получилось как предчувствие.

Врач дал разрешение на выписку, и Светлана Александровна возвращалась домой. Забрать её из больницы вызвался Сергей Павлович, у Марии и так полно дел по дому. Все дни, что не было мамы, она практически не убиралась в квартире – протрёт пол в прихожей, посуду после себя вымоет, мусор выбросит, на большее не хватало желания. Облачившись в спортивный костюм, вооружившись шваброй с половой тряпкой, она стояла посередине гостиной и решала, с чего начать. Пошла в мамину комнату, намыла паркет, пропылесосила каждый уголок, постелила чистое бельё. На трюмо перетёрла мамины баночки с кремами и батарею подаренных флакончиков духов, которыми она почти не пользовалась. «Надо не забыть выскочить и купить маме цветов… Разориться на несколько веток сирени, главное, чтобы была в наличии…»

В её косметичке нашла чёрный карандаш для глаз, тушь, компактную пудру и красно-рябиновую помаду. Это всё, что имелось у Светланы Александровны, да и у Марии выбор невелик. Ни она, ни мама краситься не любили, только за редким исключением. Неизвестно, что стукнуло в голову Марии, но она присела на стульчик перед трюмо, взяла карандаш и неумело, нетвёрдой рукой начала рисовать на глазах дивные стрелки. Один глаз получился терпимо, недаром в школе по черчению четвёрку имела, а вот со вторым дела обстояли гораздо хуже: стрелка не слушалась и ползла наверх, категорически отказывалась соответствовать противоположной. Намучившись, Мария плюнула на стрелки и густо накрасила ресницы, которые хоть немного придали симметричности глазам.

«Как смело, однако!»

Она так увлеклась забавным действом, что не могла остановиться. Идти в свою комнату за тональником было лень, и Мария от души припудрилась маминой пудрой. Тон пудры для неё оказался бледноват, а румян у мамы не водилось, и она, едва касаясь скул, поставила рябиновой помадой два пятнышка по обе стороны лица, аккуратно растушевав их пальчиками. На лице чего-то не хватало. Бровей! – осенило Марию, и она тем же чёрным, как уголь, карандашом поверх своих светлых начала вырисовывать широкие соболиные брови. Оставались губы. Нанести яркую помаду не решилась, ограничилась двумя мазками жирного маминого крема. В довершение образа вытащила из шкафа большой шёлковый платок и накрутила его, как могла, на голову на манер дагестанок.

– Я урод, – спокойно сказала Мария своему отражению в зеркале, сняла платок и пошла в ванную. Мыло больно щипало глаза, специальная смывка давно закончилась, но она всё никак не могла выкроить время для похода в магазин, откладывая день за днём столь суетное занятие.

«Вот, спрашивается, что Ильяс нашёл во мне? Если только стихи… Многие поэтессы не слыли красавицами, а их любили, обожали, поклонялись им. Они разбивали мужчинам сердца… Правда, это были великие женщины. А я так… стихоплёт заурядный. Да и кому в наше время нужна поэзия?! Сейчас Ильяс прозреет, поостынет и окончательно забудет меня».

Ильяс старался забыть Марию, даже спрятал подальше её сборник стихов, чтобы не попадался на глаза. Жизнь входила в обычное русло – работа, спортзал, мамины бесконечные звонки, но Мария никуда не девалась, следуя за ним по пятам. Он тут же переключал программу в телевизоре, если показывали Петербург, за версту объезжал Ленинградский вокзал. Футболку, в которой последний раз спал с ней, безжалостно бросил в стиральную машину. А ведь когда в один из его приездов домой мама, разбирая его сумку, вытащила заветную футболку и отправила в стирку, ругался и от злости топал ногами. Работы было много, и он добросовестно трудился. Его заметили, и вышестоящий начальник пообещал повышение по службе, а это и другая зарплата, и возможность взять в кредит достойную машину. Все радужные перспективы рухнули в середине марта с неожиданным приходом пандемии. Начались запретительные меры, закрывались места общественного скопления, обязательное ношение масок и перчаток, образовательные учреждения уходили в режим онлайн, как и многие государственные и частные компании. Объявили о закрытии границ России с внешним миром на земле и по воздуху. В Москве день на день ожидался локдаун, и Ильяс принял решение срочно улететь в Дагестан, пока это ещё возможно.

– Мария, как там в Питере? Прошу тебя, береги себя! По возможности сидите с мамой дома. Я очень за тебя волнуюсь! Если вдруг что, сразу пиши мне! Сегодня улетаю домой, но это ничего не значит, я всегда рядом…

Ильяс почувствовал, как она взволнована его неожиданным звонком, и даже показалось, что рада ему. Только после короткого молчания она тихо ответила:

– Спасибо… У меня всё хорошо. Волноваться не надо. – И нажала отбой.

– Ильяс объявился? Чего хочет?

– С чего ты взяла, мам?

– Я вижу! На тебе сразу лица нет, и пятнами покрываешься! Зачем надоедать, не пойму?!

– Кто надоедает? Мам, он сто лет не звонил. Решил справиться, как мы.

– Мы лучше всех! Так бы ему и сказала!

Светлана Александровна с Машей в начале карантина переехали на дачу к Сергею Павловичу и зажили дружной семьёй, все историки, все работают онлайн. Сергей Павлович оказался вовсе не занудой и перед их приездом убрал все фотографии в доме, которые хоть как-то могли смутить Светлану Александровну. Она этот жест оценила, но в душе испытывала неловкость, что вторглась на чужую территорию и негласно установила свои порядки.

От Эллочки переезд за город скрывать не стали, и она великодушно откликнулась на приглашение, привезла замороженную утку, долго колдовала над ней, начиняя яблоками и мочёной брусникой. Отдать должное, утка получилась роскошной, как и тушёная квашеная капуста на гарнир. Весь их коллектив ушёл с головой в изготовление кулинарных шедевров. Рецепты брали из интернета, и у каждого образовалось любимое направление: кому-то больше нравилось готовить супы и салаты, кто-то совершенствовался в мясных и рыбных блюдах, Сергей Павлович пристрастился к выпечке.

– Светочка! Кто бы мог подумать, что я собственноручно испеку «Наполеон»! Только умоляю, ни слова в университете! Засмеют историка-кондитера.

На даче у Сергея Павловича жила огромная старая овчарка, и, когда они всей группой в масках вечером выходили с ней погулять, выглядело это образцово-показательно – милое семейство выбралось перед сном подышать свежим воздухом. Погода стояла странная, для этого времени года очень прохладная – одевались теплее, чем зимой.

Дни летели быстро, забыли, когда последний раз были в городе. Больше всех по Питеру скучала Мария, особенно по своему Дворцовому мосту. Не потому что мечтала написать что-нибудь пронзительное, просто хотелось постоять на нём. Теперь Дворцовый мост был не только местом её силы, он стал связан с Ильясом. Она хорошо запомнила, как тяжко перенесла новость о его помолвке. Помнила всё до мельчайших подробностей: и жестокий ветер, и слякоть под ногами, и как всё кричало внутри от обиды и несправедливости. Вся беда была в том, что Ильяс ничего не обещал ей и сам не раз признавался, что однажды ему придётся жениться. Ведь он не обманул, не предал – просто всё случилось слишком неожиданно. Ильяс так долго тянул с признанием, и на то у него была веская причина – она, Мария.

* * *

Мадина была рада, что приехал сын и, видимо, надолго. В Дагестане обстановка не лучше, чем в Москве, но поначалу руководство республики несколько замалчивало бедственное положение, и забили тревогу, только когда мест в больницах стало критически не хватать, как лекарств и средств защиты.

– Старики мрут как мухи… – сокрушались в каждом доме. – Пора принимать меры и остановить эту заразу!

Расул из частной клиники перешёл работать в красную зону городской больницы. Медсёстры шили маски для себя и всего врачебного персонала, самодельные маски спасали плохо, многие заболевали, и нередко заканчивалось летальным исходом. На КТ стояли огромные очереди, аппаратов ИВЛ на всех не хватало, да и после искусственной вентиляции лёгких в себя приходили далеко не все.

Расул старался как мог защитить свою семью, приходя с работы, тщательно мыл антисептиком руки, держался на расстоянии, даже дома носил маску и спал в кабинете. Однажды возвращается с дежурства, вроде всё как обычно, только через час почувствовал слабость, ломоту во всём теле и холод, он шёл словно изнутри. Померил температуру – термометр показывал 38,8.

– Не подходи, Мадина! Это точно корона!

– Не нагнетай! Может, простуда? Что, только одна корона осталась?! А ОРВИ куда делась, грипп обычный?! На следующий день приехала скорая взять на ковид. Мадина наблюдала в окно, как поодаль от скорой стояли любопытные соседи, с ужасом поглядывая на людей в защитных комбинезонах, масках, полностью закрывающих лицо, и перешёптывались, гадая, в какой квартире ковидник, а значит, и потенциальный разносчик страшной заразы.

– Теперь будут нас за версту обходить, словно мы прокажённые!

– Мам, если окажется, что у папы корона, нам тоже придётся находиться на изоляции. Ты близко к кабинету отца не подходи! Если что надо, сам сделаю!

– В туалет тоже не ходить?! Он вроде у нас один! А на утку он никогда не согласится! Ну как же так?! Ну почему именно с нами такое приключилось?!

Через два дня, на третий, Расул получил положительный результат. Он вялотекуще болел дома, сам себе назначил лечение, и казалось, ещё немного, и ему станет легче. Но легче не становилось: Расул внезапно потерял обоняние и вкус, появился странный кашель, потом затруднённое дыхание и боль в грудине.

– Ильяс! – как мог громко из кабинета крикнул обессиленный Расул. Ильяс тут же оказался под дверью.

– Вызывай скорую, думаю, поражение лёгких у меня. Не справляюсь. Мать где?

– На кухне, – дрогнувшим голосом, ещё ничего не понимая толком, отчеканил Ильяс.

– Скажем ей, что просто решил подстраховаться. Ты в маске?

– Я же за дверью!

– И я за дверью! Сколько раз говорил: не выходи без неё из комнаты!!! Проверь, чтобы мать тоже в маске была. И не разрешай близко подходить ко мне, когда забирать будут.

Расул говорил и постоянно срывался на кашель, да так, что у Ильяса самого заболело в груди, и стало жутко от одной мысли, что он может потерять отца. Когда Расула несли на носилках, Мадина вцепилась в рядом стоящее кресло, по-бабьи заголосила и уже готова была броситься ему на грудь, но Ильяс крепко обхватил её руками и заставил замолчать.

– Ты видел, Ильясик, как он старался улыбаться глазами? Что же будет?! Что же будет?! – заливалась слезами Мадина, и её никак нельзя было успокоить.

Ильяс насильно уложил Мадину на постель и прикрыл пледом.

– Мам, не добивай меня, прошу тебя! Если ты не прекратишь плакать, я сойду с ума.

Глаза Мадины потихоньку начали смыкаться, организм не выдерживал такой стрессовой нагрузки и хотел поскорее спрятаться во сне.

Он просидел больше часа у её изголовья, тихонько поглаживал по голове и, только когда убедился, что мама крепко спит, оставил дверь открытой и пошёл в свою комнату. Первый раз в жизни он молился всю ночь напролёт, просил Аллаха отдать ему боль и страдания отца: «Я молодой! Мне легче будет справиться! Не отнимай его у нас!»

Состояние Расула оценивалось как крайне тяжёлое: семьдесят процентов поражения лёгких, но от ИВЛ он категорически отказывался. Дышал кислородом, в полузабытьи лежал на животе, ему казалось, что одной ногой он уже не в миру, но продолжал отказываться от искусственной комы и аппарата. Сверху по знакомству ему доставили специальные уколы, ряд мощных противовирусных препаратов и антибиотики. Через неделю его состояние уже оценивалось как стабильно тяжёлое, а потом, судя по всему, кризис миновал, и он медленно пошёл на поправку.

Его коллега врач-реаниматолог спрашивал:

– Почему ты так настойчиво отказывался от ИВЛ? Был бы простым пациентом – мы бы тебя даже спрашивать не стали. На волоске висел. Я, честно говоря, думал, что ты не выкарабкаешься.

– Не знаю… Чувствовал, что потом не выйду из комы. В детстве мы играли, боролись с младшим братом, ему семь, мне восемь. Вагид толстый был, гора, а я худой, щуплый, но резвый. Каким-то образом оказались на диване. Вагид, видно, устал от моего сопротивления и накрыл меня большой подушкой, ржал и прижимал, чтобы я не рыпался. Он, дурачок, не мог понять, что я реально задыхаюсь и уже теряю сознание. Старший брат проходил по коридору и услышал возню. Спас он меня тогда, а Вагиду накостылял прилично, тот плакал, кричал, что не хотел ничего плохого. Потом даже заикался некоторое время. Родителям ничего не сказали, старший брат так рассудил: нельзя, мать с ума сойдёт. Я ведь ни разу в море не плавал, зайду по пояс и назад. Очень боялся утонуть: там же, под водой, воздуха нет. Ещё всегда испытывал удушье, когда нервничать начинал. До сих пор случается. А ты говоришь ИВЛ! Всё от головы идёт, раз сидит такая установка, значит, так бы и случилось.

За три недели, проведённые в больнице, Расул сильно похудел и, как ни странно, от этого помолодел – глаза юные-юные. Мадина, как Расула увезли, готовила с утра до вечера, а кому есть – непонятно, ни у неё, ни у Ильяса аппетита нет, Расулу пока нести бесполезно, от всего отказывается, на капельницах держится. Да и когда разрешили домашнее, как птичка, поклюёт и больше не может. Всё благополучно летело в помойное ведро. Мадина сильно огорчалась:

– Такой грех совершаем, еду благословенную выбрасываем!

– Так зачем же ты столько готовишь? – спрашивал Ильяс.

– А что мне ещё делать, только этим и спасаюсь. Надо соседям, что ли, раздавать?

– Да кто же возьмёт, если у нас отец с ковидом в больнице!

– Мы-то здоровые!

– Люди боятся, их тоже понять можно.

После выписки Расул ещё неделю дома отлежал, слабый совсем, еле до кухни доползал, но аппетит вернулся вместе со вкусом и обонянием. Жаловался, что сон нарушился и сны странные, реальные, снятся. Не страшные. Только проснётся среди ночи, помнит, что снилось, а наутро как ластиком стёрли.

– Дурной вирус, необъяснимый, зверь какой-то! Всё с ног на голову перевернул, конца и края не видно!

На время эпидемии Ахмед с Умой и Джамилей из Ростова в Махачкалу перебрались – там ещё хуже, здесь хоть свои кругом. Первым Гаджи заболел, где подцепил – непонятно, но болел легко, без осложнений. Потом Ума, следом Ахмед со своим отцом, одна Джамиля не заразилась. Её вовремя к сестре Умы в Каспийск отправили. Старший сын Ахмеда собирался к ним с семьёй прилететь – как узнал, что всех корона скосила, от поездки сразу отказался. Отец Ахмеда вообще толком ничего не почувствовал, один день температура поднялась 37.2, поломало слегка и отпустило. «Крепкий старик! Хорошие у Джамили гены – значит, и детки хорошие народятся. Уже конец мая, когда свадьбу назначать, если одни ограничения и не пригласишь толком никого! Не позовёшь – обидятся. Придётся на конец июля, а то, глядишь, и в августе справлять! – сетовала Мадина. – Вот у нас порядки! Пока не поженятся, нельзя молодым видеться! Это Ахмед слишком строгий, другие давно на такие вещи глаза закрывают. Ну сходили бы погулять в парке в сопровождении Гаджи… Делов-то!»

Пока отец болел, Ильясу не до Марии было, помнил, молился за неё, но не страдал, как раньше. Наладилось всё, и опять с новой силой затосковало его сердце, места себе не находит. Весна цветёт буйным цветом, а он не замечает ничего вокруг. Давно с друзьями не виделся, стал потихоньку на прогулки выползать. То с одним другом встретится, то с другим по городу на машине покатается. Руки тянулись позвонить Марии: «Как там она? Всё ли хорошо? Может, помощь нужна, а она молчит. Совсем отдалилась. Или забыла вконец, и нет его больше в её мыслях? А ведь любила, точно любила, да ещё как нежно и сладко! Маленькая моя, беспомощная девочка!» Какими только ласковыми словами он не называл её, как только не представлял. Он же каждый уголок её квартиры знает. Закроет глаза и видит, как она на кухне ему яичницу жарит, а он улыбается. «Редко я улыбаться стал и ещё реже смеяться. В ней всё вызывало улыбку. Наверно, и волосы отросли, может, и до самых плеч будут. С короткой стрижкой на питерского воробья была похожа… А теперь как выглядит?» По её плечикам худеньким скучал. Она ложилась на живот, а он ей позвонки считал, гладил по спине и считал. Растеребит себе душу Ильяс, потом ходит чернее тучи.

– Ильясик! Сынок! Что такой грустный? Устал в Махачкале, по Москве скучаешь? У нас тут, конечно, не Москва, деревня деревней. Куда все деньги из бюджета идут?! Ни дорог, ни домов красивых. Вон в Грозном какой порядок навели! Как за границу приезжаешь.

– Мам, ты же за границей ни разу не была! Откуда знаешь, как там?

– Все так считают! Надо их Кадырова к нам на годик прислать, чтобы разогнал эту шайку-лейку, что препятствует процветанию Дагестана. Ты как думаешь?

– Нет уж! Пусть Кадыров в Чечне остаётся, а то всем несладко покажется, он человек жёсткий. Представляю, сколько голов полетит!

– А ты не переживай, Ильясик, – от души рассмеялась Мадина. – Он и сам в нашу дыру не поедет. Совсем неглупый человек!

– Так кто же спорит, мам. Неглупый, совсем неглупый.

– Что ты ухмыляешься? Разве нет правды в моих словах?

– Мам, ну почему так любишь во всём копаться, рассуждать, мнение по любому поводу высказывать? До всего тебе дело есть!

– Есть!

– Только толку от этого нет! Что от тебя зависит?

– Плохо, что тебя ничто не беспокоит!

– Я каждый день в инете сижу, работаю, глаза на лоб лезут.

– Вот именно! И всё! Всегда такой весёлый был, матери не перечил! А теперь ходишь понурый, скучный. Устал? Понимаю! Все в таком положении! Люди уже на стенки лезут от безысходности. Скольких эта зараза работы лишила, сколько магазинов позакрывалось! Людям детей кормить нечем! А про то, что умирают, вообще молчу! Чего только не наслышалась! Молюсь каждый день, чтобы прежняя жизнь вернулась. Дожили, лето не в радость! – Мадина выговорилась и ненадолго примолкла, потом вдруг вспомнила, что ещё вчера сказать хотела. – Тебе Магомед звонил. Я спрашиваю: «Зачем мне звонишь? Ильясу звони». А он говорит, ты трубку не берёшь. Узнал, что в Махе – тьфу – в Махачкале, и хочет с тобой увидеться. Ты уж набери его, сильно просил. Вы ведь такие близкие были. Только совсем он от рук отбился, весь город об этом знает.

Мага был лучшим другом Ильяса с самого раннего детства. Вместе штаны рвали, перелезая через заборы, яблоки в саду чужом воровали, хоть полно своих было в селе у деда. Просили суп в одну большую миску наливать и стучали по ней весело ложками, требуя добавки. В школе, если набедокурят и директор по одному на ковёр вызовет, каждый всю вину на себя брал, спасая товарища. Даже директор, который слыл человеком строгим, но справедливым, пасовал перед их дружбой и отпускал с миром. Ильяс отличник, а Мага еле с двойки на тройку перебивался и всегда зачинщик всех безобразий. Мадина не сильно приветствовала их дружбу, но что делать, раз мальчишки так привязались друг к другу.

В институт, в отличие от Ильяса, Мага не пошёл, устроился рабочим на стройку, рукастый, особо силён стал в отделке помещений. Как деньги у Маги появились, дружки завелись сомнительные. Начал травку покуривать, а потом и всё в ход пошло. Ильяс университет заканчивал, а Мага терял человеческий облик. Работать перестал, на шее у родителей сидел, где деньги на свою отраву брал – непонятно. Что только Ильяс не делал, чтобы его из омута вытащить, какие только слова убедительные не говорил. Больше всего мать Магомеда жалко было: старший сын в автомобильной аварии не по своей вине погиб, и так столько горя в семье, а тут ещё и он. Пацан он был отличный, душа светлая, в дружбе верный, непонятно, откуда такая зависимость появилась, как сглазил кто.

Возился Ильяс с ним, возился и в один день сказал: «Завязываешь с наркотой, или нам не по пути». Мага клялся, что и сам устал от такой жизни, в больницу лёг переломаться, но не прошло и полгода – всё началось по новой. Ничего не оставалось Ильясу, как обрубить все концы и заблокировать его везде, где можно. Улицу переходил на другую сторону, если Магу замечал. Как переехал в Москву, так больше его не видел и видеть не хотел. Магомед всё понял и, чувствуя свою вину перед другом, что слово не сдержал, навязываться не стал, растворился словно. А тут на тебе, объявился.

От тоски и грусти кромешной встретился с ним Ильяс, только видом своим товарищ его не порадовал, сдал прилично. При Ильясе Магомед держался и, когда на встречи с ним шёл, ничего не употреблял, терпел. Мага скрашивал его существование, казалось, они совсем не повзрослели, ржали, дурачились, детство вспоминали.

– Ай, молодец, сынок! Приятно на тебя посмотреть – шутишь, улыбаешься, бородищу сбрил! Днём Ахмед с Умой заходили, мы посовещались и решили: пора к свадьбе готовиться. На середину августа наметили. На днях точно определимся. Сколько надо, столько и позовём народу! Ахмед уже с кем-то переговорил, проблем не будет.

Ильяс стиснул зубы, насупился, желваки на скулах заходили.

– Что с тобой? Чем недоволен? Вечно со свадьбой тянуть будем? Дороги назад нет, Ильяс! И не пугай меня своими лицами! Не боюсь нисколько!

– Я тебя и не пугаю, мам. Показалось тебе…

Ничего Мадине не казалось, не секрет для неё, что не может сын выкинуть свою питерскую из головы.

Ильяс походил по квартире, попсиховал и договорился встретиться с Магой. Тот обрадовался:

– Дуй ко мне в гости! Мои к родне в село укатили. Посидим по-человечески!

Приезжает Ильяс к Магомеду, а у него накурено зверски, открытые настежь окна не помогают, и бутылка водки на столе.

– Исправился? На водку перешёл? – хмыкнул Ильяс.

– Ну хоть какой-никакой кайф. Тебе не предлагаю, ты же у нас добропорядочный.

Ильяс подумал немного и махнул рукой:

– Наливай!

– Ил, ты же сроду спиртного не пробовал!

– Забыл, как мы в десятом классе на свадьбе тайком у взрослых пацанов бутылку с остатками водки спёрли? Они тихорились от всех, а мы их вычислили. Помнишь, какой кипеж поднялся?!

– Стырил, к слову, я, – заржал Магомед. – Лихо развёл! А ты ныл и отговаривал.

– Мне тогда очень не понравилась водка, – скривился Ильяс и передёрнул плечами от отвращения.

– Ну вот сейчас и проверишь, может, что изменилось! – подмигнул Мага Ильясу и налил в пустой стакан с виду безобидную прозрачную жидкость.

– Фу, гадость, конечно! – поморщился Ильяс и схватил кусок хлеба заесть неприятный вкус.

Он выпил совсем немного по сравнению с Магой, но в голове и во всём теле сначала стало непривычно, потом расслабило, отпустила горькая тоска, и следом пришла невыносимая жалость к себе. «Почему не могу жить полной жизнью? Почему не могу любить того, кого хочу? Зачем пошёл на поводу у матери и не ответил решительным отказом? Пусть она тысячу раз права, но это же против моей воли!»

Домой Ильяс шёл пешком, рядом, чуть пошатываясь, брёл задумчивый Мага и чертыхался, что изрядно перебрал, расчувствовался. На полпути распрощались, долго по-братски висели друг у друга на шее и разошлись каждый своей дорогой – Ильяс маяться, Мага допивать горькую. «Докатился! – сетовал Ильяс. – Что матери скажу? Отец сделает вид, что не заметил, понятливый. Раз на такое пошёл, были веские причины. Одна надежда, что мама пораньше спать легла или смотрит свой очередной сериал».

Мадина спать не ложилась, ждала сына и почему-то боялась его прихода. Расул давно спал, утром вставать в семь утра, а режим он соблюдал неукоснительно, любил поговаривать: «Сонный врач – уже полврача». Правда, когда в красной зоне работал, как на передовой, ночами не спал, но это была вынужденная ситуация, когда весь организм мобилизуется и перестаёт чувствовать усталость. Только Ильяс приготовился достать ключи из кармана, дверь отворилась и на пороге, как изваяние, стояла Мадина, угрожающе скрестив руки на груди.

– Домой не пускаешь? От ворот поворот? – засмеялся Ильяс.

– Так и знала, что твоя встреча с Магомедом добром не закончится! От тебя же водкой за версту несёт! Проходи, что встал!

Мадина на кухню, Ильяс разделся и за ней следом.

– Есть будешь?!

– Так предлагаешь, что кусок в горло не полезет.

– А ты как думал, по головке поглажу? Ахмед узнал бы, точно не обрадовался!

Ильяс присел за стол, молчит, глаз на мать не поднимает. Вдруг встал и спокойно сказал, будто о чём-то совсем обыденном:

– Не женюсь я на Джамиле. Не женюсь, мам. Я не хочу превратить её жизнь в ад.

– Ты что такое говоришь?! Совсем обезумел?! Как подобное в голову могло прийти?! – Мадина не выдержала и сорвалась на крик. – Позора хочешь?! Чтобы нам никто руки после такого не подал? Ты о добром имени отца подумал, обо мне подумал?!

– Не люблю я её, – всё так же спокойно продолжал Ильяс. – Другую люблю… Больше жизни люблю… Она не согласилась остаться со мной, как узнала, что ты меня, словно девчонку, сосватала. Я умолял её. А на наш брак с ней ты бы никогда не согласилась, будь она хоть тысячу раз ангелом. Завтра же назначу встречу с Ахмедом. Если в Ростов уехал, к нему поеду. Всю правду расскажу.

– Иди проспись, правдолюбец!

Мадина сделала вид, что не понимает, о какой другой речь идёт, стоит, руки трясутся, во рту пересохло, вовек не напиться. Слова ведуньи вмиг вспомнила. «Неужели права была? Нет, не может быть! Завтра встанет Ильясик и даже не вспомнит, что нёс! Господи, до утра бы дожить!»

Утром Ильяс, как встал, пошёл на кухню со всеми завтракать, дождался, пока отец уйдёт на работу, и сам завёл с матерью вчерашний разговор.

– То, что я вчера сказал тебе, есть истинная правда. И чтобы не тянуть с этим, пойду сразу Ахмеду позвоню, договорюсь о встрече.

Мадина ахнула, за сердце схватилась, чуть ли не на колени перед сыном бросилась. Смотреть, как страдает мать, было невыносимо, её слёзы рвали в клочья его душу. Но если сейчас уступит, никогда больше не решится на такой шаг. Образ Марии сменял образ Джамили. Сколько же горя и разочарования принесёт он этой чистой девочке! Жизнь сломает… Одни пересуды и сплетни начнутся. Отчего вдруг жених от невесты отказался, когда уже и кольцо на палец надел? Но без Марии ему никак! Он старался, воевал со своими чувствами, убеждал себя каждый день. Да что там день – каждую минуту своей постылой жизни. Может, он ненормальный? Так решил бы любой, но себя ему не изменить, есть вещи покрепче стального клинка.

Мадина то жалостливо всхлипывала, то начинала рыдать во весь голос. Он вспомнил, как в детстве слышал плач профессиональных плакальщиц, был напуган этим странным обрядом, а мама успокаивала и пыталась донести до него смысл происходящего. Тогда Ильяс ничего не понял, да и сейчас до конца не понимал, почему до сих пор существует этот страшный обычай и не только в сельской местности, но и в городах. Неожиданно Мадина перестала плакать, утёрла слёзы и попросила выслушать её.

– Я понимаю, ты неумолим, и я бессильна убедить тебя, что ты совершаешь самую большую глупость в своей жизни. У меня есть одна просьба, единственная просьба. Уступи мне как матери, которая родила и вскормила тебя, дышала тобой, отдала бы за тебя жизнь, не раздумывая ни секунды. Дай мне два дня, а потом делай что хочешь…

Ильяс ничего не ответил, но Мадина поняла – он дал своё молчаливое согласие, и она знала, что делать дальше. План созрел мгновенно, словно снизошёл на неё сверху, либо как запасной вариант всегда присутствовал в её голове.

Ильяс плотно засел за компьютер в своей комнате, а Мадина спряталась в кабинете Расула, закрылась на ключ, достала несколько чистых листов бумаги, любимую рабочую ручку мужа и приготовилась сочинять письмо Марии. Ничем подобным она никогда раньше не занималась, но необходимость заставила поднапрячь всю свою фантазию, найти самые важные, правильные слова и тронуть сердце человека, которого вовсе не знала, что сильно усложняло задачу. Мешали волнение и гордость, но с этим она обязана справиться, сейчас всё зависит от неё, даже не от этой чужой и нелюбимой женщины-поэтессы.

Мадина уже извела дюжину листов, и они, скомканные, летели один за другим на пол. Получалось слишком высокопарно, с оттенком пренебрежения и неприязни, а это никуда не годилось. «Мне надо представить, что я хоть немного понимаю и уважаю чувства сына, иначе мне не перетянуть ситуацию на свою сторону. А если она разлюбила Ильяса и не хочет слышать о нём? Тогда всё становится ещё проще. Не будет же Ильяс ломиться в закрытые двери и в конце концов распрощается со своим прошлым. Он просто надеется, что она, как и прежде, любит его, от этого и бесится».

В итоге Мадина написала как смогла – предельно деликатно, но ярко и даже по возможности искренне. Закончила письмо тем, что, если Ильяс откажется жениться на девушке Джамиле, с которой помолвлен, две семьи будут обесчещены и покрыты позором.

На Кавказе свои обычаи и нравы. Ильяс принял решение расторгнуть данное обещание в надежде, что только это спасёт ваши отношения. Если вы хоть немного любите его, вы не допустите этого, а значит, останетесь с ним и в то же время позволите ему жениться. Я мать, и я хочу счастья своему сыну, хочу нянчить его детей, хочу, чтобы было всё по-людски. Ничьей вины нет, что он повстречал вас на своём пути, и я прошу вас хорошо всё обдумать. Ничего не говорите Ильясу, он будет крайне недоволен, что вмешиваюсь, но по-другому поступить я не могла. С замиранием сердца буду ждать вашего ответа. У меня слишком мало времени.

Мадина внимательно всё переписала в директ инстаграма Марии, несколько раз проверила, нет ли ошибок, воздала хвалу Аллаху и отправила сообщение. Каждые пятнадцать минут Мадина залезала в инсту, но безрезультатно, успокаивала себя тем, что, в отличие от неё, у Марии нет такой надобности постоянно торчать там.

Осенила идея раздобыть телефон Марии, и она нашла издательство, которое печатало её, но их телефон молчал, гудки шли, и никто не поднимал трубку. Писать им на почту слишком странно и, скорее всего, получить её координаты не удастся. У Ильяса подглядеть в контактах нереально, телефон всегда при нём и на коде, если только сослаться на то, что свой телефон сломался, а ей нужно срочно позвонить. Мадина сделала попытку – Ильяс попросил показать её телефон, телефон, естественно, работал. Попав впросак, Мадина не растерялась:

– Заглючил, наверно. Менять надо. У всего свой срок службы!

Нервы сдавали, всё валилось из рук – разбила любимую вазу, пересолила суп и всегда ровненькие курзешки, одна к одной, получились странной формы, точно каждую лепил кто угодно, но только не Мадина.

– А что с курзешками? – удивлённо спросил Ильяс.

– Ничего! А что с ними? – невозмутимо ответила Мадина. – Ты весь день дома собираешься торчать или выйдешь?

– С Магой договорился прогуляться. Гонишь меня? – улыбнулся Ильяс и внимательно пригляделся к матери, уж больно необычно она вела себя.

Когда открылся ей, стало гораздо легче, будто всё уже позади. Весь позор он примет на себя и готов хоть на главной площади Махачкалы кричать, что Джамиля – чистая девушка и оскорблена им незаслуженно. Это были лишь фантазии, и он отлично понимал, что многие в Дагестане ему не поверят.

День ничего не принёс Мадине, было опять не заснуть, но ни разу она не усомнилась в том, что сделала всё правильно. Утром увидела, что Мария всё-таки прочитала её сообщение, только ответа не последовало. «Как не стыдно! Прочитала и молчит! Неужели нельзя ответить матери человека, которого якобы любишь или любила и которому исковеркала жизнь!» Какие только слова не сыпались на голову Марии, кем только она её не называла! Злилась, ругалась, впадала в отчаянье. Вечером сели ужинать – Расул сильно уставший, оттого и немногословный, Ильяс угрюмый и чем-то озабоченный.

– Что с вами? Ладно я, весь день на ногах, а вы-то что такие смурные? Сидите, в тарелки уставились, боитесь слово вымолвить.

– Расул, если ты такой умный, вот и начни разговор! Лично у меня ничего нового не произошло. Не знаю уж, как у Ильяса.

Назревала буря, у Мадины не осталось выбора, как только рассказать всё Расулу и не один на один, а при сыне. «Время девять вечера, скорее всего, Мария будет хранить молчание. Что это означает? Ведь что-то это значит!» Мадина иссякла, наступило тупое равнодушие. «Пропади всё пропадом! Пусть будет как будет!» Она сидела за столом напротив Ильяса и Расула, вдруг опустила голову, схватилась за неё двумя руками, закрыла глаза и про себя начала читать молитву, едва шевеля губами. Одновременно на телефон Ильясу пришло сообщение. Он растерялся и не знал, что делать, – посмотреть, кто пишет, или подскочить к матери. Мадина подняла голову, быстро встала и впилась взглядом в Ильяса.

– Кто тебе пишет? Тебе кто-то написал! Посмотри, кто?

– Мам, что с тобой?! Ну написал… – Он осёкся, резко встал, отшвырнул стул в сторону, стул с грохотом отскочил в конец кухни и чудом не дотянул до стены, на которой бы обязательно остались вмятины. Ильяс сначала побежал в свою комнату, потом передумал и рванул из квартиры на лестничную площадку. Вскоре Мадина увидела, как Ильяс взад-вперёд вышагивает во дворе и разговаривает по телефону. «Это она! Она ему позвонила!» Мадина сияла, тёрла ладонь об ладонь, то и дело улыбаясь, закатывая глаза к небу.

– Вы все с ума посходили? Может, ты, наконец, объяснишь, что происходит?

– Тебе лучше не знать, Расул. Всё будет хорошо! Чувствую, что наконец-то всё будет так, как надо!

– То есть как ты задумала? – съязвил Расул, порядком уставший от недомолвок и секретов. – Я к себе!

– Ты, как что, сразу к себе!

– Если бы я знал, о чём речь! Скрываете всё, а потом я ещё и виноват.

Они не заметили, как на кухню влетел Ильяс.

– Пап, дай ключи от машины!

– Куда это ты собрался?!

– Надо! – Ильяс не просил – он требовал.

– Надолго уедешь?

– На несколько дней.

– Ничего себе! – присвистнул Расул, а потом неожиданно для всех и для самого себя добавил: – В Питер?

– В Питер!

– Да присядь ты уже! Стоишь, глаза выпучил. Это так важно?

– Очень важно, отец!

– Почему не на самолёте?

– Самолёта на Питер завтра нет, на Москву только на вечерний места есть. Я не могу ждать! Да что я тебе объясняю?! Дашь машину?

– Дам. Да сядь ты! Ильяс, пообещай, что аккуратно поедешь. Знай, там, где мы должны оказаться, обязательно окажемся! Это же больше двух тысяч километров. Сколько же ты ехать будешь?

Ильяс схватил телефон.

– Мага! Ты как?

– Нормально, настроение поганое. Как с тобой встречусь, депрессуха накатывает. Всё менять в жизни надо! Всё!

– Пил?

– Нет!

– Ничего не делал?!

– Клянусь, ничего!

– Собирайся, через час заеду, в Питер едем.

– Зачем? Да, какая разница зачем! Подъедешь – звони, спущусь.

Собрался Ильяс мгновенно. Недолго разбираясь, покидал в сумку, что под руку попало, и вместе с отцом и матерью вышел во двор. Мадина протянула Ильясу пакет.

– Там термос с крепким кофе и бутерброды… Ильяс, умоляю, только не гоните! Ну зачем же на ночь глядя?! – причитала Мадина. – Проснулся бы утром и поехал! Надо было самолётом лететь, не пришлось бы Магомеда с собой тащишь. Как ты можешь доверять ему? Он же наркоман!

– Мама, доверяю! Хватит уже! Он что, всю жизнь у тебя наркоманом будет, даже если десять лет к наркотикам не притронется?

– Что за семья у нас? – не выдержал Расул. – Одни споры да пререкания. Всё ты, Мадина! Хватит уже с Ильясом, как с мальчишкой. Он взрослый мужчина, сам знает, что делает! Имей уважение! А ты поучаешь, поучаешь!

– Куда вы без меня? Два упёртых барана! – обиделась Мадина и гордо направилась к дому. Ильяс остановил её, поправил съехавший платок и нежно обнял.

– Только не обижайся! Всё хорошо будет. Я тебе обещаю.

– А по-другому и быть не может, Ильясик. Только хорошо…

– Ты что, мам, плакать надумала?

– Мадина, ему ещё ехать и ехать, а ты слезу пускаешь. Зачем сына перед дорогой расстраиваешь?

– Расул, так это я от радости! – заулыбалась Мадина, смахивая слёзы.

– Кто тебя понять может?! Женщина – одним словом! Радуется?! Чему только?

Расул прижал сына крепко к груди и тоже не воздержался от наставлений.

– Ты у нас один, Ильяс! Оттого ответственность у тебя перед нами особенная. Езжай давай, а то неизвестно, сколько ещё простоим. Мать, посмотри, какая погода, – ни ветерка, всё застыло, как на картинке. Благодать! Пошли хоть пройдёмся немного, сто лет вдвоём не гуляли.

Ильяс медленно отъезжал от дома, а параллельно машине шли отец с матерью, махали ему руками, улыбались, скрывая тревогу. «Как же они будут радоваться, когда появятся внуки! Это изменит их жизнь, наполнит новыми эмоциями. Сейчас все тревоги и надежды сосредоточены лишь на мне, и от этого никому не легче. Права мама, для человека семья важнее всего на свете. Какая жизнь странная, запутанная штука! Никогда не мог предположить, что вдруг появится Мария и я буду готов нарушить все устои, которые вбивались с рождения и не только родителями, а всем, что окружало меня».

Сейчас Ильяс был счастлив счастьем, наполовину замешанным на сожалении. Адская смесь! Мария впервые сказала, что любит, любит вопреки всему и готова навсегда остаться с ним. Она говорила, а Ильяс молча вслушивался в её простуженный голос, ловил каждое сказанное слово. «Так суждено… Мы будем вместе и никогда не будем рядом. То, что нас разделяют годы, – это ещё полбеды. Я никогда не смогла бы подарить тебе ребёнка. Прости, что не сказала об этом раньше. Мне всё давалось нелегко – и сойтись с тобой, и расстаться. Но разве есть иной выход из этого лабиринта? Только один! Любовь, наверно, самое нерациональное чувство и часто в ущерб себе. Просто я вдруг поняла, что разучилась жить без тебя, ощутив, как один день монотонно и бесцельно сменяет другой. Из двух зол я выбираю наименьшее, и ещё не факт, зло ли это. Может, в этом и есть моё предназначение – писать стихи и любить тебя».

Решение сорваться к Марии появилось мгновенно, он не колебался ни секунды. Прощаясь, сказал, что безумно любит её и они совсем скоро увидятся, только не сказал когда. Если они с Магой без остановок проедут весь путь, сменяя друг друга, прибудут утром в воскресенье, и она наверняка будет дома. Ему хотелось обставить свой приезд по-особенному – неожиданно и с охапкой белых роз.

– Ил, что за дела?? Молчишь всю дорогу! Так и будем в молчанку играть?

– Не ной, Мага! Я думаю. – Ильяс загадочно улыбнулся и подмигнул Магомеду.

– Давай вместе думать! – заржал Мага. – Рассказывай, зачем в Питер едем? Кого-то из своих отбивать?

– Не-е-е-е… Я же не по этому вопросу, – засмеялся Ильяс. – Тебе лишь бы в какую заварушку влезть. Спи давай! Доеду до Элисты, и ты меня сменишь.

– А что, не будем останавливаться у братьев калмыков?

– Нет! Кофе выпьем и дальше. Спи, говорю!

– Какой спать, слушай! Время одиннадцати нет! Я что, ребёнок?!

– Мага, смотри, заснёшь за рулём, я тебя придушу!

– Так уже некого душить будет и некому! – загыкал довольный Мага. – Ладно, уговорил! Тогда музыку вруби погромче, я так лучше засыпаю.

– Всё у вас не по-людски. Я бы хрен заснул под музыку.

– Это у кого – у нас?! Я же сказал, что завязал! А ты напоминаешь! – Мага надулся, разложил сиденье, обхватил себя руками, закрыл глаза и сделал вид, что отключился, правда, минут через десять привстал и задвинул сиденье на место.

– Может ты, Ил, поспишь, а я поведу машину?

– Я тоже спать не хочу! Ладно, кто первый начнёт вырубаться, тот и будет спать.

– А если вместе начнём? – не отставал Магомед.

– Тогда остановимся где-нибудь. Только когда мы в Питер попадём – одному Аллаху известно!

В итоге Мага, не доезжая Элисты, неожиданно заснул, и Ильяс на эмоциях и в возбуждении от скорой встречи с Марией промахал шестьсот восемьдесят километров до Волгограда, где и решил ненадолго остановиться и поменяться с Магомедом. Потом были Тамбов, Рязань, Тверь, Московская область, Великий Новгород и наконец Ленинградская область. Удивительно, но марш-бросок дался им не так уж сложно, радовала тёплая погода, сказочные виды меняющейся природы и относительно небольшое количество машин на трассе, особенно фур, словно все сговорились не мешаться, пока Ильяс не доедет до Петербурга.

Дэпээсники несколько раз останавливали машину с дагестанскими номерами, но Ильяс ловко с водительскими правами подсовывал удостоверение госслужащего и корочку мастера спорта России по боевым единоборствам – проходило, отпускали с миром.

Мария несколько раз писала ему и просила поговорить по видео или просто позвонить, очень соскучилась по своему Ильясику. Ильяс врал, придумывал самые невероятные причины, но врал виртуозно, красиво и, на удивление, очень убедительно.

К дому Марии они подъехали в начале десятого утра, на заднем сиденье лежали белые розы, купленные Ильясом по пути на Московском проспекте. Мага сделал вид, что ему совсем неинтересно, зачем Ильяс покупает в такую рань охапку белоснежных роз, точно жених на свадьбу.

– Держи, здесь в конверте деньги. На конверте телефон и адрес. Позвони только сначала. Я, пока ты спал, снял тебе квартиру. Это на Лиговском проспекте. Недалеко. Заедешь за мной завтра к вечеру. Не знаю точного времени, созвонимся. Маски и другая ерунда в бардачке. Если что не так, дай знать. Вопросы есть?

– Вопросов нет… – грустно промямлил Магомед. – И что я здесь один без тебя делать буду?

– Найдёшь что! Можно подумать, ты в Питере был!!! Погуляй, мосты, архитектура… Девочки питерские! – засмеялся Ильяс. – Машину помой и побрейся, а то на абрека похож, точно с гор спустился, только что папаху забыл надеть. И прошу, не ввязывайся ни в какие истории. Гонор свой поубавь! Не так, чтобы сразу в морду, если показалось, что косо кто посмотрел. Я тебя знаю!

– Слушай, э! Когда это было?! В детстве? Вспомнил, тоже мне! Вали уже! Да… машину помою, бриться не буду.

– Почему?

– Не хочу. Имею право. Я что, специально побриться должен, раз в Питер приехал?! Перебьются! Кому не нравится, пусть отдыхают!

Продолжать настаивать было бесполезно: не уступит, раз слово сказал, сложный характер, непокладистый. Правда, иногда, за редким исключением, Ильясу это удавалось и только из-за большого уважения Маги к товарищу.

Магомед не тронулся с места, пока Ильяс не исчез за дверью парадной старинного дома. Отъехав немного, вспомнил, что сначала надо позвонить хозяевам съёмной квартиры. Долго не мог правильно набрать, путался с цифрами. Он словно осиротел, оставшись один на один в большом чужом городе. В Питере жили старые приятели, которые давно уехали из Дагестана, но ни одного номера телефона у него не было, а обзванивать всех подряд и искать их координаты не хотелось, слишком много времени прошло, не переносил навязываться. Решил добраться до жилья и для начала хорошенько выспаться, потом сходить в ближайший продуктовый, гулять по Петербургу не планировал, лучше киношку посмотреть. Настроение выдалось на редкость поганое, то ли из-за Ильяса, то ли в целом – от никчёмной неустроенности.

Ильяс медленно ступал по каменной лестнице, и его шаги глухим эхом отдавались сверху, создавая иллюзию, будто кто-то вышагивает с ним в унисон. Лифтом пользоваться не стал – старый, трескучий, с первого раза не внушил доверия. «Правильно ли я делаю, что не позвонил ей заранее? Засмущается, растеряется… Блин, совсем забыл про Светлану Александровну!!! Она наверняка в курсе всего, что произошло… Пусть будет как будет! Мария любит меня, и это самое главное, остальное мелочи. Справлюсь!» – успокаивал себя Ильяс, но тревога не покидала.

На этот раз букет из белых роз был такой огромный, что Ильяс с трудом справлялся с ним, ещё и сумка так и норовила скатиться с плеча. Оставалось дотянутся до звонка, мешали цветы, сумка, но больше всего сомнения. Наконец он отважился, изловчился и позвонил один раз. Открыли не сразу, на пороге стояла Светлана Александровна. За секунду выражение её лица менялось несколько раз и остановилось на холодно-равнодушном. Непонятно, каким образом белый атласный бант, связывающий толстую охапку роз, ослаб, цветы разлетелись и упали веером, разделяя Ильяса и Светлану Александровну. Всё произошло в считаные мгновения, и вместо того, чтобы сгореть от стыда, Ильяс широко улыбнулся, приветливо поздоровался, присел и начал подбирать розы.

– Здравствуйте, Ильяс. Почему без маски? Говорят, в вашем регионе дела обстоят хуже некуда, – процедила Светлана Александровна и, не предложив войти, громко позвала Машу.

Мария мгновенно подлетела, покраснела, как спелый летний помидор, опустилась на корточки рядом с Ильясом и начала ему быстро помогать. Иногда она вскидывала глаза, и они сталкивались взглядами. Он хранил молчание, но всё так же улыбался, оттого что кожей чувствовал, как Мария рада его приезду.

– Ну как же ты так неаккуратно! Слава богу, ни одна роза не пострадала!

Как он и предполагал, она была сильно взволнованна и у неё заметно тряслись руки.

Вдруг опять неожиданно появилась Светлана Александровна, вместо халата в лёгком трикотажном костюмчике, в руках сумка и бежевый жакет в тон костюма.

– Вынуждена вас покинуть, – по-царски произнесла Светлана Александровна. – Маша, дашь знать, когда останешься одна. Я так понимаю, возвращаться сегодня не имеет смысла. Прекрасно провести время.

– Мам, ты куда? – оторопела Маша от сверхблагородного поступка Светланы Александровны.

– Понятно, что не туда, куда глаза глядят, а во вполне определённое место.

Ильяс с Марией были так увлечены друг другом, что не заметили, как хлопнула дверь и они остались совсем одни. Им казалось, вокруг не реальный – виртуальный мир, где каждый из них лишь иллюзия. Первой очнулась Мария. К груди она крепко прижимала розы, которые своими колючками невыносимо больно впивались в пальцы. Он подошёл совсем близко и, не выдержав, выпустил из рук свою часть цветов, собранных с пола, двумя ладонями схватил её за лицо и стал неистово целовать. Возбуждение было таким сильным, что Ильяс еле держался на ногах.

– Бедные, бедные розы… Как им досталось сегодня… – шептала Мария и ещё сильнее сжимала колючие стебли.

– Мне досталось больше… – еле слышно ответил Ильяс и утонул в совершенно новых необыкновенных ощущениях. – Люблю тебя… Слышишь? Люблю… А ты? Скажи, что любишь…

– Люблю, Ильяс…

– Скажи ещё раз…

– Люблю… Очень люблю… – Мария чуть отстранилась и засмеялась. – Сейчас ты скажешь, что устал, и предложишь немного поспать.

– Вот и не угадала! – соврал Ильяс. Он действительно устал, невыносимо хотел спать, глаза слипались, с трудом ворочался язык, отчего терялись звуки в словах, но Ильяс крепился как мог. – Скажи, что будем делать? На всё согласен!

Он попытался забрать из её рук розы, Мария громко ойкнула.

– Глупенькая! Да у тебя все пальцы в крови!!! Зачем ты терпела? Зачем?!

Небрежно бросив злополучные розы на тумбочку в прихожей, он потащил Марию в ванную.

– Промоем, и надо что-нибудь на спирту. Есть?

– Ильяс, ну что ты так разнервничался? Ерунда, а ты аж побледнел!

– Всё-таки сглазил Мага! Такими глазами смотрел, когда я тебе цветы покупал!!! Как его подмывало спросить, кому они предназначаются! До сих пор, поди, мучается.

– Кто такой Мага? – засмеялась Мария.

– А-а-а-а… Это пацан, друг Магомед. Мы с ним вместе на машине приехали.

– Теперь понятно, почему ты не хотел по видео со мной разговаривать! Хитрый ты, Ильясик!

– Есть немного, – заулыбался Ильяс. – Но это больше от ума. Мама так считает.

При упоминании Мадины Мария вздрогнула и чуть было не нахмурила брови. Она уже не знала, продолжать не любить эту женщину, которая коварно отобрала у неё Ильясика, или воздавать хвалу, что убедила её вернуться. «Какое мне до неё дело! Она мать и в своём праве. Ни перед чем не остановится, но сделает, как задумала. Мне бы ещё стоило поучиться у неё. – Жгучая ревность пронзила насквозь. – Он скоро женится! Как я могла забыть об этом?!» Ревность сменилась грустью, и Ильяс заметил, что Мария чем-то очень сильно огорчена.

– Милая, я обидел тебя?

– Нет, о чём ты? Всё хорошо, – заулыбалась Мария, глядя ему прямо в глаза.

«Ты не обидел меня, любимый, ты разбил мне сердце, лишил покоя, и это никогда не закончится, пока мы вместе. Но я не скажу тебе ни слова, не упрекну, не буду играть на твоих чувствах. Никогда не покажу, что порой творится у меня в душе!»

– Всё, не хочу дома сидеть! Пошли гулять! Вчера лил дождь, гроза, а сегодня настоящее лето. Ты, наверно, голодный? – спохватилась Мария. – С дороги… А у нас шаром покати… – грустно лепетала Маша, заглядывая в пустой холодильник.

– Хлеб есть? Масло есть? Вон сыр вижу. Мне хватит. И чай чёрный… покрепче…

– Ну нет! Так не пойдёт! Я сварю тебе кашу. Какую ты любишь?

– Ты точно как моя мама.

– Давай обойдёмся без сравнений!

«Не может, чтобы не вставить свою мать! Господи, дай мне справиться и не реагировать на каждое упоминание этой женщины! Представляю, какие чувства она испытывает ко мне, если меня так потряхивает!»

Наверняка мнение Марии о Мадине изменилось бы кардинально, узнай она, как та теперь усердно желает ей благополучия и здравомыслия, точно берёт сыну вторую жену, пусть и тайную. «Всё, что хорошо моему Ильясику, хорошо мне! В конце концов можно абстрагироваться от присутствия в моей жизни этой поэтессы. Джамиля наша! У неё в крови заложено, как угодить мужчине. Родит одного, потом другого… На нет сойдут отношения сына с Марией. Куда ей тягаться с молодой Джамилей?! Время не стоит на месте, не щадит женщин, и однажды Ильяс прозреет. Да услышит меня Всевышний! А пока пусть тешит себя придуманной любовью. Это всё стишки голову ему вскружили! И надо же было такому случиться, что именно она повстречалась Ильясу на пути!»

После доброй порции овсянки Ильяс всё же жалобно запросился подремать.

– Только без всяких фокусов! Договорились? Лёг, закрыл глаза и заснул. Я даже в комнату не зайду, пока ты спишь!

Ильяс хотел засмеяться, но сил хватило на скромную вымученную улыбку.

– Не волнуйся, тебе ничего не грозит, даже если ты наденешь школьную форму, которая с трудом прикроет твою попу… А с чего это вдруг такой игнор? Нет, скажи! Мне просто интересно.

Ильяс приобнял Марию, потом резко развернул от себя, и по её телу бесстыдно заскользили его руки. В нём что-то изменилось, она не могла понять, что именно, но впервые почувствовала его доминирующую силу. Теперь он станет направлять её по жизни, и, наверное, нет смысла сопротивляться и пытаться изображать независимость.

«Если любишь мужчину и знаешь, что он любит тебя, подчиняться чертовски интригующе, как поставить собственный спектакль, сыграть в нём главную роль и ждать бурных оваций! Сейчас он будет долго любить меня, потом долго спать», – улыбнулась Мария и всецело отдалась его воле.

«Она изменилась… Не пойму, что именно, но точно изменилась… Может, у неё кто-то появился?! – Первое, что неожиданно пришло в голову Ильясу. – Странно… Почему я не ревновал её раньше? Ни разу не спросил, как ей было с другими и насколько хорошо со мной. Она бы точно сказала, что я лучший. Не каждая женщина решится сознаться: “Милый я люблю тебя, и всем ты хорош, но в сексе мне как-то не очень”. Типа “не парься, это не главное”. Или мы сделали свой выбор, всё знаем наперёд… стало естественнее, оттого прочнее и понятнее? Как мне было плохо без неё! Сейчас она рядом, и словно не было разлуки».

Он всё же не выдержал и спросил:

– У тебя кто-нибудь был за это время? – спросил и тут же пожалел о сказанном.

– А ты как думаешь? – Мария гневно окинула его взглядом.

– Прости…

– Не извиняйся! За мной очередь не стоит. Можешь быть спокоен.

– Зачем ты так? Я совсем не хотел тебя обидеть. Ну дурак, согласен! Забудь, пожалуйста. Я же кавказец! – улыбнулся Ильяс. – Мы неспокойные, что касается наших женщин. Убить можем!

– Шутишь? – вытаращила глаза Мария.

– Шучу, конечно! – громко засмеялся Ильяс. – Как можно убивать? Если только чуть-чуть…

Окно в комнате было распахнуто настежь, с улицы доносились оживлённые голоса прохожих, солнце пристроилось как раз напротив кровати и своими золотыми лучиками разбудило спящую Марию. Она думала, что немного полежит рядом с Ильясом, а сама разоспалась – глаз не открыть.

– Вставай давай! – Мария трепала Ильяса за плечо, а он бурчал что-то и отмахивался, как от назойливой мухи.

Ей ничего не оставалось делать, как оставить его в покое. «Спит! А как же я?!» Мария на ходу набросила халатик и решила, что чашечка крепкого кофе ей совсем не помешает умерить пыл и снизить градус раздражения. Она тихонько открыла дверь, забыв, что напротив, в гостиной, тоже открыто окно, и рама в её комнате из-за сквозняка с грохотом закрылась.

– Что случилось? – Ильяс тёр глаза и никак не мог понять, что это был за странный хлопок, от которого он чуть не подскочил на кровати.

– Ничего. Можешь спать дальше. Ты же спать сюда приехал.

– Милая, прости…

– Прости, прости! Только и слышу! – Мария, как хамелеон, вдруг изменилась и заулыбалась. – Вот как сейчас заплачу, будешь знать!

– Ой, только не это! – Ильяс вскочил с кровати. – Смотри, я уже готов!

– К чему ты готов? – смеялась Мария, разглядывая его обнажённое накачанное тело.

Ильяс смущённо прикрылся руками.

– Ко всему готов! А вот ты сейчас будешь сопротивляться.

– Всё! Кофе, и на улицу. Ильяс?

– Да, милая.

– Ты можешь кое-что для меня сделать?

– Всё, что хочешь!

– Останови время. Почему, когда ты приезжаешь, оно несётся как угорелое? Пусть помедленнее. Так же нечестно! Самое лучшее пролетает за миг, а плохое тянется нудно и бесконечно.

– Договорились! Начинаю действовать! – заржал Ильяс и побежал в душ.

– Делай кофе, я по-быстрому!

* * *

Они шли по Невскому, уже хорошо знакомому Ильясу, он крепко держал Марию за руку и с одобрением поглядывал по сторонам.

– Всё-таки красивый город ваш Петербург. Особенно летом. Зимой, честно говоря, мне не до красоты было. Не проникся. Холодрыга, все с унылыми лицами, словно их насильно на улицу выгнали. А сейчас просто радость какая-то! И что народ в масках, не смущает, привыкаешь ко всему потихоньку. Жаль только, закрыто всё, не посидишь нигде.

– Вроде двадцать девятого веранды откроют. Ты что, опять есть захотел?

– Да нет! – засмеялся Ильяс. – Но захочу! Погуляем и закажем домой. Или хочешь, что-нибудь приготовим?

– Нет уж! Не хочу на это время тратить.

– Так я сам всё сделаю!

– Не спорь! Сейчас к памятнику Петру Первому идём. Свернём у Елисеевского магазина и улочками. Ещё столько надо тебе показать! Хочу, чтобы ты влюбился в Петербург окончательно и бесповоротно.

– Я влюблён в тебя. Это одно и то же… – словно сам себе тихо сказал Ильяс. – Куда ты так бежишь? Мы что, опаздываем?

– Нет, просто привычка. И никуда мы с тобой не опаздываем.

«Уже опоздали везде…» – подумала Мария и чуть замедлила шаг.

– Непривычно ходить по городу… Закрыты парки, прогулочные кораблики по каналам не снуют… Это площадь Искусств. Видишь памятник Пушкину в сквере? За ним Русский музей. А это гостиница «Европейская».

– А Пётр Первый когда?

– Ильяс, до него ещё дойти надо! Ну и ленивый же ты!

– Вот это неправда! Я молодой, перспективный, ответственный работник.

– Кто тебе это сказал? – ехидно спросила Мария.

– Мама! – засмеялся Ильяс. – Да шучу я! Начальство на работе. Меня повысить хотели, а тут эта пандемия!

– Ещё успеешь! Ты молод, полон сил…

– Хватит уже иронизировать! Потом мне всегда казалось, что молодость – не так уж и плохо!

– Нет, не плохо, Ильясик. Это гораздо лучше, чем старость…

– Опять свою шарманку завела?! Скажи ещё, что ты старая!

– Ну уж не старая, конечно… Всё! Не хочу об этом! А вот и Исаакиевский собор. Мощь! Архитектор – Огюст Монферран.

– Я всё равно не запомню.

– Ильяс, ты вроде отличником в школе был. Магистр!

– И при чём здесь Монферран?

– Ага! Запомнил! – Мария подняла руку и тихонько постучала кулачком по его голове.

– А это что значит?!

– Ничего особенного. Проверила, не пусто ли у тебя там.

– И как? – улыбнулся Ильяс.

– Полный порядок!

«С ним можно дурачиться, молоть чепуху, чувствовать себя влюблённой девчонкой, скакать вприпрыжку… Так и хочется вцепиться в него и кричать: “Не уезжай! Не оставляй меня одну! Нам же так хорошо вместе!”» Мария то забывалась, то снова вспоминала, что совсем скоро они опять расстанутся. Полетят звонки, сообщения… А потом случится то, о чём она больше всего боялась думать. Он станет несвободным, а значит, чужим, и ей придётся, как воровке, красть его каждый раз, делая вид, что это в порядке вещей. В сквере перед памятником Петру прямо на траве парами и группами расположились люди, в основном молодёжь, болтали, смеялись, подставляя лица жаркому солнцу.

– На скамейках нельзя, а на траве сиди сколько хочешь! Чудеса у вас тут в Питере. А вообще прикольно. Я реально начинаю любить твой город.

– Ему скажи спасибо. – Она широким жестом обвела рукой памятник Петру. – Если бы не он, не видать нам Петербурга.

– Другой бы кто-нибудь прорубил окно в Европу. Это было предрешено самим расположением города, – усмехнулся Ильяс.

– Так ты всё же что-то знаешь! Крылатая фраза из «Медного всадника» Александра Сергеевича Пушкина, – засмеялась Мария.

– Не столько, сколько ты, но знаю. Ты про нефть и газ тоже не всё знаешь.

– Мне это, конечно, жизненно необходимо! Пошагали дальше. Справа Адмиралтейство, Зимний дворец… и Дворцовая площадь. Там мы уже зимой были. – Мария без остановки рассказывала ему обо всём, что попадалось в поле зрения по обе стороны гранитной набережной и, как показалось Ильясу, кайфовала от этого больше, чем он.

– А теперь ты должен пройтись со мной по Дворцовому мосту. Мы остановимся и немного там постоим.

– Зачем? Вид красивый?

– Это моё сакральное место, – встав на цыпочки, прошептала Мария, точно раскрывала ему страшную тайну.

Ильяс сначала не понял, о чём она, потом заулыбался и, как обычно, схватил её в охапку.

– Я твоё сакральное место, Мария, только я!

Она и не думала вырываться.

– Ильяс, а ночью пойдём смотреть, как разводятся мосты. Первый раз такими эмоциями переполняешься! Да что там! У меня каждый раз дыхание останавливается.

– И плакать начинаешь? – засмеялся Ильяс.

– И плакать тоже. Да ну тебя! Чёрствый ты!

– Я-я-я-я-я-я??? Ну-ка быстро бери свои слова назад!

– А то что будет?!

– Зацелую на глазах у всего Питера!

– Тоже мне, испугал!

– Что, если сейчас твои школьники по Невскому прогуливаются? – ржал Ильяс и не отпускал Марию.

– Ничего страшного. Скажу, какой-то сумасшедший дагестанец пристал, еле отбилась.

– Ты тоже, Машенька, ещё та хитруля!

– С кем поведёшься, Ильясик.

Они хохотали, подначивали друг друга, а Мария замечала, как молоденькие девчонки засматриваются на Ильяса. «Завидуют! А завидовать нечему. Со стороны счастье-счастье, на душе горько-горько…»

Чем ближе они подходили к середине Дворцового моста, тем медленнее и мельче становился шаг Марии. Она словно пряталась в своём, никому не ведомом мире и не воспринимала ни шум проезжающих машин, ни порывов поднявшегося ветра. И Ильяса, который продолжал держать её за руку, но чувствовал, как её тоненькая ручка ослабла и беспомощно повисла плетью. Мария подошла вплотную к чугунной ограде, облокотилась на неё всем телом, наклонилась и стала что-то внимательно рассматривать. Он молча пристроился рядом. Внизу, чуть покрытая рябью, неторопливо несла свои тёмные воды Нева, а впереди, словно на холсте художника, открывалась поразительная перспектива, и казалось, будто город единым потоком сливается с мистической рекой до самого неба, которое вдоль и поперёк расписано мазками рваных облаков. Ильяс ещё раз посмотрел туда, куда устремила свой взгляд Мария, но ничего особенного не увидел.

– И что ты делаешь? – спросил он робко, боясь потревожить Марию.

Его одолевало любопытство: что же там есть такого, что не подвластно его воображению?

– Слушаю… – ответила Мария.

– Что?

– Неву…

– И ты её слышишь? – улыбнулся Ильяс.

– Конечно! И ты сможешь. Закрой глаза.

Ильяс послушно закрыл глаза, но в многообразии звуков различал лишь, как одна за другой плавно тормозили машины, выстраиваясь в ряд перед светофором, странные, едва уловимые вздохи моста да голоса прохожих. Тогда, чтобы не огорчать Марию, он решился на милую безобидную ложь.

– Да! Что-то такое есть… Похожее на музыку…

Мария встрепенулась, радостно повисла у него на шее и чуть не расплакалась от восторга.

– Это правда? Ильяс? Правда?

– Конечно, милая! Стал бы я придумывать! Сам удивился.

Мария была счастлива, никто из тех, кого она приводила сюда, не понимал её. А приводила она лишь тех, кому безоговорочно доверяла, и было их совсем немного, раз-два и обчёлся. Когда однажды Маша повздорила с близкой университетской подружкой, та припомнила Дворцовый мост и назвала её чокнутой. Маша ничуть не обиделась, только дала себе слово впредь помалкивать и трепетно хранить свою тайну.

– Пошли домой, Мария. Нагулялся я и есть хочу! – затребовал Ильяс и потянул Машу за руку в обратную сторону.

– Ладно… – согласилась Мария и вдруг затараторила: – А сирень?! Сирень на Марсовом поле!

– Да видел я, как цветёт сирень! В Москве её полным-полно и в парках Махачкалы. С детства помню.

– У нас особенная! – не унималась Маша. – Ну хоть одним глазочком!

Ильяс твёрдо стоял на своём.

– В следующий раз!

– Когда? Она что, тебя ждать станет?! Отцветёт и всё!

– Значит, на следующий год, – улыбался причудам Марии Ильяс.

«Что с ней творится? Какие-то фантазии детские. То на мосту постоять, то сирень…» Не спрашивая её, вызвал машину в «Яндексе», Мария всю дорогу, отвернувшись, молчала и смотрела в окно.

– Ты не рада, что я приехал? Можешь нормально объяснить? Не понимаю я тебя. Сначала улыбаешься и смеёшься, потом вдруг, как тучка, хмурая. Не молчи, Мария. Скажи как есть.

Она повернулась, положила ему голову на плечо, нашла его ладонь и крепко сжала.

– Ух, какая ты сильная! Всё, больше не будешь меня расстраивать?

– Не буду… – пробурчала Мария.

Ильяс наглаживал её по волосам и приговаривал:

– Маша – хорошая девочка, хоро-о-ошая…

– И добрая.

– Да-а-а-а-а…

– Умная!

– Ещё какая! И красивая.

Она приподняла голову и смущённо заулыбалась.

– Ну это ты приврал, конечно!

– Я-я-я-я-я? Ни в жизнь! – засмеялся Ильяс.

– Вот видишь! Сам же и смеёшься.

Она попыталась вырваться из его объятий – он не позволил.

– Сиди смирно! Раз сказал красивая, значит красивая! И нечего возражать! Кстати, тебе такая причёска очень идёт. Ещё немного, и будем заплетать косы. Волосы у тебя тоже красивые. Это тебе для справки, а то опять начнёшь что-нибудь придумывать.

Дома было тихо и душно. Она открыла окна в гостиной, молочный тюль ожил, затрепетал и пустился в пляс.

– Какой ветер поднялся! Солнце скрылось за облаками… Неужели надвигается гроза? А где тогда тучи? – Не успела Мария упомянуть тучи, как они неожиданно серо-сизым фронтом поползли по небу.

– В этом вся особенность Петербурга. Никогда не знаешь, чего ждать от погоды. Вот откуда они взялись?

– Ты меня спрашиваешь? – усмехнулся Ильяс. Хватит лирики, заказываем поесть. И закрой окна, с детства не выношу летающие занавески. Носятся как привидения!

Оба с голодным нетерпением ждали заказ из ресторана. Ресторан выбрали наобум в интернете и не прогадали. На этот раз всё было таким вкусным, что Ильяс, едва приступив к трапезе, поспешил сделать заявление, что теперь они всегда будут заказывать еду только в этом ресторане.

– Смотри, опять солнце! – воскликнула Мария. – Небо чистое, и ветер стих!

– Так бывает перед бурей. Наступает тишина, а потом вдруг как рванёт. В природе много обманчивого, как и в жизни человека…

– Ты слишком молод, чтобы рассуждать на подобные темы.

– Ну всё! Понеслось! Включила училку! – засмеялся Ильяс. – Самое интересное, что бороться с тобой бесполезно. Честно говоря, мне нравится, когда ты девочка-девочка, а не занудная грамотейка.

«Девочка у тебя в Дагестане осталась! – Ох, как ей хотелось взглянуть на его будущую невесту. – Ильяс сказал, красивая. Значит, действительно красивая. Джамиля! Всё! Заканчивай, Маша, сейчас взорвёшься, и ему мало не покажется!»

По обычному сценарию они, не сговариваясь, пошли в комнату Марии, разделись, по очереди сбегали в душ, потом крепко обнялись и неведомые силы погрузили их в долгий крепкий сон, когда всё останавливается и пропадает связь со временем. Правда, время не останавливается – лишь теряет смысл для спящих. Это как передышка в пути, которую благосклонно дарит людям природа. В целом бесполезное занятие с одной единственной целью – дать набраться сил, никакого внутреннего роста. Для Марии сон был спасением. «Сейчас закрою глаза покрепче, прижмусь к Ильясу, и мы вместе упадём в свою иллюзию, где нет никого, кроме нас. Нет Мадины, его матери, которая всё решила за нас, нет невесты Ильяса и никогда не было. Идеальный, чистый мир без условностей, оговорок, осуждения злых, закоренелых людей, не позволяющих никому вырваться из послушного стада овец».

* * *

– Господи, ну почему каждый раз тебя так трудно будить?! Интересно, как ты на работу встаёшь? Ильяс! Мы на мосты опоздаем! Ты обещал!

Ильяс мычал, ворочался из стороны в сторону, точно младенец, складывался в калачик, но просыпаться не желал. Мария не отступала и настойчиво приводила его в чувства, даже два раза шлёпнула по заднице, на что он лишь поморщился, лениво потёр по тому самому месту, сладко зевнул и, не открывая глаз, улыбнулся.

– Пятнадцать минут… Отстань!

– Никаких пятнадцати минут!

– Десять? – торговался Ильяс и тоже не сдавался.

Мария выждала ровно десять минут и опять начала трясти его.

– Твоё время истекло! Подъём!

– Ладно… Делать нечего. Ты же не отстанешь. Может, связать тебя? – мямлил сонным голосом Ильяс и тянулся руками и ногами в разные стороны.

– Собирайся сейчас же!

– Раскомандовалась тут мне! Посмотрите на неё. Ещё женщина, называется. Ни доброты, ни сострадания к маленькому Ильясику.

– Тебе когда выгодно, ты сразу маленький.

– Всё! Я проснулся и стал совсем большим. – Он засмеялся, схватил Марию, та не успела увернуться, и они застряли в кровати ещё на целый час.

– Что хочешь со мной делай, любимая, но вытащить меня гулять невозможно даже под дулом пистолета.

– Ильяс! Белые ночи! Ты же мечтал! Такси возьмём!

– Вот сейчас высунусь в окно и буду наслаждаться белыми ночами. А что? Тоже вариант. Давай лучше чаю попьём. Кто чайник ставит? Хочешь, за сладким сбегаю?

– Хочу мороженое. Сахарную трубочку, – дала слабину Мария, убедившись, что Ильяс намерен держать оборону до последнего. Сдаваться – так уж с выгодой.

– Прекрасный бартер, – радостно подмигнул Ильяс. – Тебе мороженое, мне свободу от принудительного шатания по городу. Прошу заметить, я и так сегодня километров двадцать находил.

Ильяс вскочил с кровати и по-быстрому облачился в чёрный спортивный костюм со всевозможными нашивками.

– Тебе идёт. Красиво.

Ильяс ласково погладил спортивку.

– С приятелем поменялся. Он его из Сингапура привёз. Профессиональный боец. Еле уболтал.

– Это ты умеешь!

– Я всё, милая, умею, особенно когда захочу.

Вернулся Ильяс так быстро, что Мария едва успела вскипятить чайник, поставить на стол чашки, коробочку с чайными пакетиками, мёд, варенье, завалявшуюся пачку печенья. Светлана Александровна так редко бывала дома, всё больше у Сергея Павловича, что надобность забивать холодильник отпала. Готовить для себя Марии было скучно и неинтересно. Иногда в глубине души жалела, что мама вдруг откололась и стала жить своей жизнью. А ведь раньше Мария нет-нет да поворчит, что торчат они всё время друг у друга под носом. Теперь мамы явно не хватало. Нет, Маша свободно могла вместе с ней всё лето провести у Сергея Павловича на даче, но в один момент всё чаще стала возвращаться к себе в питерскую квартиру, а за ней следом Светлана Александровна – побудет немного с дочерью, и назад к Сергею. Порой Марии казалось, что мама разрывается между ними, и как-то прямо, чтобы внести ясность, сказала, что рада за неё и желает счастья.

– Ильяс! Ну что за трубочку ты купил! Я же хотела, как раньше, в детстве. Ещё и пять штук!

– Откуда я знаю, какие трубочки ты ела в детстве? Сказала бы, объяснила. На худой конец, продавщицу спросил бы, что за сахарную трубочку ели женщины, которым сейчас немного за сорок.

Мария прыснула от смеха.

– Ну ты зараза!

– Смешно же сказал? Правда? – хохотал Ильяс и уминал мороженое, которое только что обхаяла Мария.

– Вкусно-о-о-о-о! Зря ты отказываешься. Съешь, не кривляйся.

Она сидела за столом напротив Ильяса и не могла отвести от него взгляда. Ей не надо было даже прикасаться к нему, чтобы почувствовать тепло его тела. Она словно обнимала его на расстоянии. «Если у человека существует биополе, как утверждают учёные, сейчас оно у нас одно на двоих. Интересно, какого оно цвета? Ему бы пошёл насыщенный тёмно-синий. А мне? Мне без разницы, синий так синий».

– О чём задумалась?

– Ни о чём. Всякая чушь в голову лезет. А ты?

Ильяс раскрыл второе мороженое, закатил глаза, не выдержал и засмеялся.

– Ну что опять? Ты бываешь серьёзным?

– Бываю. Когда тебя нет рядом, я похож на грустного щенка, которого оставили на целый день одного дома. А ты, противная, оставляла меня на целую вечность. Вспомнил нашу первую встречу. Ты пришла с остатками этой жуткой розовой помады. Очевидно, ты пыталась всеми силами стереть её, но, скорее всего, в ней было что-то химическое и слишком стойкое. Честно говоря, у меня чуть не вырвалось: “Простите, гражданка, наверно, вы ошиблись квартирой. Ильясика тут нет!” – ляпнул Ильяс и тут же вскочил, перегнулся через стол, схватил Машу за руки и впился губами в её губы, чтобы не дать ей ни единого шанса обидеться на его очередную, пусть не самую удачную шутку.

– Пошли киношку посмотрим? Любишь боевики?

– Ильяс! Я не люблю боевики.

– Драму?

– Я люблю хорошее, качественное кино. Часто смотрю старые фильмы. Смотрел «Мужчина и женщина» Клода Лелуша?

– Нет.

Он залез в интернет и присвистнул:

– Шестьдесят шестого года. Ты хочешь?

– А ты, Ильяс?

– Я потерплю.

– Терпеть не надо. Вот я, например, не собираюсь терпеть какой-нибудь твой бездарный боевик!

– Можем каждый смотреть своё, – предложил Ильяс. – Но это неинтересно.

В итоге по обоюдному согласию остановились на фильме «Легенды осени» с Брэдом Питтом. Ровно через тридцать минут Ильяс безмятежно посапывал, а для Марии просмотр фильма не представлял уже никакого интереса. Она сначала выключила комп, потом прикроватную лампу и взглянула на часы в телефоне. Три пятнадцать ночи. Уже вовсю светало, как и положено в последнюю неделю июня, ещё чуть-чуть, и над горизонтом начнёт всходить солнце. Спать не хотелось, было одиноко, словно Ильяс уже умчался в свою Махачкалу.

«Странная встреча, странная… Будто прощаюсь с ним навсегда». Она пристроилась к Ильясу бочком, обняла, закрыла глаза, иногда тихонько поглаживала его по волосам или скользила пальцами по спине, пыталась заснуть, но ничего не получалось. Вдруг появилось невыносимое свербящее желание, чтобы он опять говорил с ней, любил её, пил чай, да всё что угодно, только бы не спал.

– Ильяс, милый, любимый, не спи, пожалуйста! Я тебя очень прошу! Побудь со мной, ну хоть ещё немного. Ильяс!

На этот раз Ильяс очнулся мгновенно, повернулся лицом к Марии, долго, не отрываясь, смотрел ей прямо в глаза, потом без слов прижал к себе, уткнулся в её тёплое притихшее тело и, как и она, замер от наслаждения.

Обессиленные и уставшие от себя и друг от друга, они утихомирились лишь к девяти утра. А пробудились к четырём дня, и то с трудом.

– Что так колется в кровати?! – ойкнул от неожиданности Ильяс, приподнял одеяло и увидел на простыне крошки, по всей видимости, от трубочки мороженого.

Мария прикрыла руками лицо, типа ей стыдно, и рассмеялась.

– Я так захотела есть, когда ты заснул, не выдержала и слопала мороженое.

– В постели?

– Ага, и с закрытыми глазами.

– У тебя даже рот в засохшем мороженом!

Он попытался оттереть его, но оно настолько прочно прилипло к её мордочке, что без воды было не обойтись, и он пошёл в ванную за мокрым полотенцем. «Надо написать Маге, пусть к шести подъезжает. Раз не звонил, значит, у него всё в порядке. Не хочется уезжать! Опять долго приходить в себя буду. Измучаюсь… Невероятно привыкаю к ней, точно вынесли мне приговор любить её пожизненно, без права на помилование. Я всё сделаю, чтобы оградить её от волнений. Никогда ни словом, ни делом не обижу и не унижу. Пусть живёт в неведении, что кроме нас есть кто-то ещё. Женитьба не сможет изменить моего отношения к ней, моя любовь никогда не иссякнет».

Мария с ужасом посмотрела на часы.

– Тебе во сколько выходить? – спросила и не узнала своего голоса.

– Мага будет к шести. У нас ещё есть немного времени.

Маша вылезла из-под одеяла, встала и молча пошла на кухню, хотелось самого крепкого кофе, который она когда-либо пила в своей жизни. Странно, она вдруг разучилась плакать. В ванной лилась вода, это Ильяс готовился к отъезду, а Мария сидела за чашкой кофе и ждала его. Вскоре он появился в пролёте двери, сделал шаг и облокотился о стену, скрестив на груди руки. Ильяс был в своём чёрном спортивном костюме, который так подходил ему, гладко причёсан, свеж, и только лёгкая тень под глазами выдавала, что спал он сегодня кое-как.

– Кофе будешь? – не выдержала немой сцены Мария. – Садись… Сейчас сварю.

– Маш, я приеду, как только смогу. Постараюсь побыстрее. Надоело торчать в Махачкале! Всё надоело! Брось ты этот кофе! Иди ко мне.

Она послушно подошла и присела ему на коленки.

– Если бы ты знала, как мне каждый раз невыносимо трудно оставлять тебя! Была бы моя воля…

Мария приложила к его рту свою крошечную ладошку.

– Не говори ничего… Я всё понимаю… Полшестого… Ещё полчаса, и ты уедешь…

– Я буду писать, звонить! Ты не почувствуешь разлуки, милая! Чем хочешь клянусь!

Они долго стояли, обнявшись, в прихожей, пока Ильяс с трудом не оторвался от Марии и не сказал:

– Пора, милая.

– Я спущусь с тобой, провожу.

– Магомед увидит. У нас не принято выставлять свои личные отношения напоказ.

– Я не выйду из парадной. Твой друг не увидит меня.

Они шли пешком, Ильяс держал Марию за руку, на плече печально болталась дорожная сумка. У самого выхода он ещё раз сильно обнял её, запахнул плотней халатик на её худеньком теле и вышел. Не прошло и секунды, как Мария, не понимая, что делает, выскочила за ним следом.

– Ильяс! Ильяс! – громко окликнула его Мария.

Ей было всё равно, пусть хоть все соседи смотрят на неё из своих окон, и без разницы, что подумает этот Мага. Ильяс обернулся и сделал несколько шагов ей навстречу. Мария буквально упала в его объятья.

– Ильясик! Милый! У меня есть к тебе одна-единственная просьба, и ты должен её выполнить! – Её простуженный голос звучал совсем глухо, точно ещё немного, и он пропадёт вовсе.

– Говори! Обещаю, милая!

Он гладил и гладил её по волосам, заглядывал в глаза и очень боялся, что она сейчас заплачет, а он не выдержит и заплачет вместе с ней. Её глаза были сухие, и ему показалось, что в них появилось нечто новое – решительность, гнев и вовсе не отчаянье.

– Ильяс! Ты должен написать, когда состоится твоя свадьба. Точное число! Ты пообещал мне!

Ильяс нахмурился.

– Зачем? Зачем тебе это знать?! Я хочу, чтобы ты всю жизнь прожила в незнании этого! Вот что я пообещал себе!

– Ты сказал, что выполнишь мою просьбу. Я знаю, что ты сделаешь это.

Магомед с удивлением наблюдал за происходящим. «Счастливчик! Женится на красавице Джамиле, в Питере любимая…» Ильяса ни о чём расспрашивать не стал, всё равно не расскажет – не такой, не будет языком молоть. «Дорога ему эта незнакомая женщина. Никогда его таким не видел!»

Когда Петербург остался позади, Ильяс позвонил матери.

– Мам, мы возвращаемся. Не волнуйся, всё хорошо.

Голос у Ильяса был хоть и странный, но трагизма в нём Мадина не почувствовала. Места себе не находила, пока ждала его звонка. «Ин ша Аллах! Осталось ещё совсем немного…» Она не стала говорить Ильясу перед дорогой, что день, когда он пойдёт в мечеть к имаму, назначен и, чтобы не тянуть, ровно на следующий – свадьба.

«Тихо… Окна открыты, а ничего почти не слышно. Как звук убавили… Совсем недавно была живая… сейчас как не стало меня…» Марии вдруг нестерпимо захотелось услышать маму.

– Мам, ты на даче? Я уже одна…

– Собираемся! У Сергея квартиру затопило. Сосед сверху, совсем пожилой человек, замочил бельё в ванной, включил воду, прилёг и заснул! Второй раз уже! Такая напасть! Сергей решил ему стиральную машину установить. Иначе так и будем с тазиками бегать, спасать обои с паркетом. Настоящий потоп, поливало, как из шланга! Ты представить себе не можешь! А у тебя что с голосом? Что-то случилась? Поругались?

– Нет… Просто настроение плохое.

– Приехать?

– Ну что ты, мама, вы же на дачу.

– Значит, так! Сейчас меня Сергей привезёт домой, а на дачу могу и завтра поехать. Без меня справится.

– Спасибо, мам…

– Да что ты расклеилась так?! Буду тебя в чувство приводить. По дороге в универсам заскочу, бутылочку вина куплю. У тебя хоть есть что покушать?

– Пусто…

– Понятно, Маша. Только можно пободрей голос сделать?! Сядь стихи попиши, отвлекись.

– Не пишется…

– Тогда успокойся и жди меня. Точно ведь с Ильясом разругалась! Скрываешь что-то. Я тебя всегда чувствую.

«Что ты можешь чувствовать, – горько ухмыльнулась Маша, – если внутри сплошная пустота? Людей пугает неопределённость. А у меня всё определено дальше некуда. Теперь каждый день с замиранием сердца буду ждать, когда Ильяс сообщит дату свадьбы». Она даже поёжилась от этого ненавистного слова – «свадьба», перед глазами встал образ невесты Джамили в белоснежном платье, которого у Марии никогда не было и, скорее всего, никогда не будет.

Ильяс звонил по несколько раз в день, они виделись часто по видео. Мария всматривалась в его бархатные глаза и чувствовала в них тревогу. Порой он отводил взгляд, тогда Марии становилось особенно не по себе. Ей так и хотелось спросить: «Ильясик, милый, ты не забыл, что обещал?» У неё появилось предчувствие, что он всё уже знает, только не хочет огорчать до времени. Мама приехала на день, а осталась дома на целую неделю, с Сергеем не виделась, только созванивалась по телефону. Светлану Александровну очень беспокоило состояние Марии, и она позвонила Гуле.

– Не нравится мне Машенька! При таком унынии не только корону подцепишь – что хочешь может приключиться. Говорят, скоро Турцию откроют. Ты уж позови её к себе. Ей на море лучше станет.

Гуля хотела поподробней узнать, что за проблема у подруги – Светлана Александровна лишь заметила:

– Если Машенька захочет, всё тебе расскажет. Я и сама толком ничего не понимаю. Есть, конечно, нюансы, но вроде Маша приняла их. Переживаю за неё сильно. Несчастная она у меня какая-то. А ведь такой светлый, чистый человечек!

Светлана Александровна металась между дачей Сергея Павловича и своей питерской квартирой. Ничего не менялось. Слышит, как дочка воркует со своим Илясиком, всё вроде хорошо у них, поговорит – опять в себя уходит. Погода чудесная, а на улицу Машу не выгнать, только если с уговорами, как маленькую. Ещё и театры закрыты, всё-таки какое-то эстетическое воздействие. Эллочку в гости пригласила, стол накрыла – Маша посидела с полчасика и к себе в комнату ускользнула.

– О чём ты всё время думаешь? – допытывалась Светлана Александровна.

– Ни о чём, – отвечала Маша. – Представь, мам, вообще ни о чём.

* * *

Двадцать четвёртого июля Ильяс встал раньше обычного, даже Мадина ещё крепко спала. Открыл фотогалерею в айфоне и перелистал все совместные фотки с Марией. Он любил ни с того ни с сего позвать её в кадр и наснимать смешных фоток и видео. Предлагал переслать ей, Мария отказывалась: «Не надо! Я тебя по памяти с закрытыми глазами нарисую. Ты у меня здесь!» Она сначала показывала на свою русую голову, потом на то место, где билось её сердце. На каждой фотографии Мария была разной и смешной, обожала строить забавные неподражаемые мордочки.

– Меня в школе обезьянкой Читой звали! А я ужасно огорчалась, потому что обезьянки хоть и забавные и трогательные, но, согласись, вовсе не красивые.

– Нет, ты красивая обезьянка. Только мне привычней про себя называть тебя мышкой. Ты вылитая мыша! Или питерским воробьём.

Сегодня Ильяс по-особенному внимательно рассматривал их совместные фотки. «Какие мы везде счастливые… Такое счастье не придумать, не сочинить, не сыграть. Им можно только реально жить, дышать, как воздухом…»

Он долго стоял под душем и никак не хотел вылезать, пока не услышал, как в дверь нетерпеливо колотит Мадина.

– Мам, выхожу! – крикнул Ильяс.

– Поторапливайся, отец уже за столом сидит. Вам выходить через тридцать минут. А ты ещё не завтракал!

Расул вёз сына в мечеть, оба в чёрных костюмах и белых накрахмаленных рубахах, оба молчали.

– Вот и заканчивается твоя холостяцкая жизнь, сынок. Прочитаем никах, и ты уже женатый человек, настоящий мужчина.

Расул взглянул на сына, тот всю дорогу отстранённо смотрел в окно.

– Не грусти, Ильяс, Джамиля – хорошая девушка, ты будешь с ней счастлив.

Когда они с отцом вернулись из мечети, Ильяс мог вспомнить всё происходившее там лишь урывками – слишком волновался и чувствовал себя неуверенно. Он запомнил, как у мечети в медицинских масках стояли высоченный Ахмед и его сын Гаджи, как поздоровались, обнялись и прошли вовнутрь, где их уже ждал имам в такой же маске, как у всех. Ахмед, который выступал в роли опекуна невесты, держал его за руку, имам говорил, а Ильяс повторял вслед за имамом:

– Я обещаю оберегать вашу дочь, любить её, быть с ней в здравии и болезни…

Потом Ахмед произнёс самые важные слова брачного договора:

– Я выдал за тебя свою дочь Джамилю.

И Ильяс дрогнувшим голосом ответил:

– Я принимаю брак твоей дочери Джамили.

Мадина, радостная, встречала сына, бегала вокруг, на все лады поздравляла и очень сетовала, что сыграют они завтра скромную свадьбу, всему виной проклятый карантин, даже Ахмед оказался бессилен.

– Ну ничего! Закончится всё, и сделаем большой праздник! Тогда уж всех и пригласим. А то любопытные интересуются, к чему такая спешка! А я говорю: «Что тянуть, коли всё решено!» Да, сынок?

Ей было больно смотреть на своего сына – притихший, вымученный и совсем не похожий на её прежнего Ильясика.

– Мам, я отдохну. Если засну, не буди меня.

Ильяс снял пиджак, медленно расстегнул пуговицы на рубашке, одна пуговица не выдержала, оторвалась, жалобно пискнула, ударившись об пол и куда-то закатилась. Не успел забраться под одеяло с головой, как вырубился и проспал пять часов, будто не спал вечность. Мадина то и дело подходила к дверям его комнаты, прислушивалась, качала головой и отходила, чтобы вскоре опять вернуться. Расул заперся в своём кабинете и на стук Мадины не отвечал, он просто сидел за столом и тупо сам с собой играл в шашки. «Весело у нас дома, ничего не скажешь!»

– Ты не звонил весь день, Ильясик. Я уже начала переживать, не случилось ли что. Ты занят был? Да?

– Да, милая…

– От этого такой уставший голос?

– Да, Мария…

– По-моему, тебе сейчас не до меня?

– Мне всегда до тебя, милая, и люблю как никогда раньше…

– Тогда хочу увидеть тебя. Включай камеру.

– Не сейчас…

– Ла-а-а-а-адно… – скрывая грусть, протянула Мария, притихла и вдруг выпалила: – Я начала писать новое стихотворение.

– Прочитай.

– Оно ещё совсем сырое. Чуть позже. Может, завтра, может, послезавтра.

«Завтра…» – повторил про себя Ильяс и понял, что не в силах слышать её голос, слишком больно.

– Созвонимся позже. Не обижайся. Люблю тебя очень. Очень люблю.

Связь оборвалась, и Маша пошла писать. Никогда ей не писалось так трудно. Может, сказывался большой перерыв, чувств было много, а на бумагу они никак не хотели ложиться. Ильяс не перезвонил, она ждала долго и, не дождавшись, уснула, прижимая к груди общую тетрадку, израненную, частично склеенную из обрывков. Кое-где стояли заплатки и вписан утраченный текст, тетрадка казалась пухлой, немного перекошенной и неказистой, оттого ещё более дорогой и важной. «Книга моей жизни» – так называла её Маша и просила у неё прощения за столь жестокую выходку.

Ильяс не спал всю ночь, ни на минуту не закрывал глаза и не понимал, думает он о чём-либо или нет. Странная прострация, будто он лишился рассудка.

Утром к нему заглянула Мадина.

– Ты уже проснулся?! Какой молодец! Тогда пора вставать. Магомед скоро подъедет.

Ильяс из всех друзей выбрал в свидетели Магу, он должен будет всю свадьбу находиться рядом и отвечать за сохранность жениха. Если выкрадут, выкуп просить будут – обычай есть обычай. Магомед сверкал, как начищенный медный таз, – намыт, в белой рубахе, новый ремень с золотой пряжкой в виде орла, борода аккуратно подстрижена, в руках огромный букет ярко-пунцовых роз для невесты. От волнения, что ему оказана такая честь, прямо с порога рассыпался многословными поздравлениями и всё никак не мог присесть и угомониться. Потом стали подъезжать другие друзья, и у каждого по роскошному букету цветов. В квартире шум, переполох…

– Уже одиннадцать, давайте выдвигаться за невестой! – скомандовала нарядная по такому знаменательному случаю Мадина.

Расул, давно готовый, стоял у окна кухни, помалкивал и пил кофе. Ждали только Ильяса. Он сначала мелькал то тут, то там, принимал поздравления, а потом внезапно исчез. Ильяс закрылся в своей комнате, сидел за письменным столом, уставившись в телефон. Он обещал Марии и не может её обмануть. Как же ему не хотелось выполнять своё обещание! Почему-то он был твёрдо уверен, что этого делать не надо, но нарушить данное слово ещё тяжелее. «Если бы сейчас вновь оказаться с Марией на её мосту, я бы точно услышал то, что слышит она!» Ильяс закрыл глаза и представил, как они стоят совсем рядом у чугунной ограды, а внизу несёт свои воды гордая Нева. Он открыл переписку с ней и быстро напечатал: «25 июля 2020».

Мария уже не спала и пила кофе на кухне, когда телефон оповестил её, что пришло сообщение. Ничего не произошло, не рухнул мир, у неё не случился истерический припадок, и она не заплакала. Это нельзя было назвать облегчением, но это был некий финал, жирная точка, та особенная, не похожая на другие. Она ставилась в конце каждого её стихотворения, когда всё, что Мария хотела выразить, донести, уже сказано и добавить ей больше нечего. Удивительно, как, не осознавая, она сама шла к пониманию того, что никогда не сможет ни с кем делить его. Даже когда просила Ильяса оповестить её о точной дате его свадьбы, даже тогда, никакого решения у неё ещё не было.

Их удивительная история закончилась, и она ни о чём не жалеет. Разве можно жалеть о счастье?! Она отпускает его, и больше ничьи уговоры не властны над ней, даже он не сможет убедить её, что и так можно продолжать любить друг друга. Всегда кто-то будет страдать. И то, что он чувствует сейчас, не сможет оставаться неизменным. Кроху за крохой своей привязанности к ней он начнёт отдавать другой, той, которая гораздо моложе и способна продолжить его род. А что она может ему дать?! Пусть сейчас ему и ей кажется, что слишком много, но это лишь фантазии, сказка, которую они восторженно сочиняли вдвоём, отдаляясь от реалий жизни. Забыть он её не забудет, но однажды поблагодарит, что отпустила, не висела на нём, не умоляла. А ведь был шанс! Был! Не смогла, не хватило духу, больше думала о нём, чем о себе. Разве меняется устройство вселенной, если кто-то вдруг нарушает традиции?! Сложный вопрос! Но только не для Ильяса. Ему слишком дорога его честь, и велика любовь к матери. И этим всё сказано. Мадина добилась своего, она может праздновать победу.

Спокойствие перерастало в бешенство, надо было срочно искать пути спасения. Но не тут-то было, Мария почувствовала своё бессилие перед таким огромным натиском гнева. Она не станет удалять или блокировать его номер, просто никогда не ответит, и он больше не услышит ни звука из её уст. Если приедет – не откроет ему двери. Мария помчалась в ванную, нашла ножницы и, глядя на своё отражение в зеркале, начала безжалостно кромсать волосы. Русые пряди скатывались по плечам, ползли по халату, стелились по полу. Ей стало страшно от содеянного, единственное утешение – мамы нет дома.

Немного придя в себя, Мария пошла в свою комнату, быстро скинула халат, стряхнула с тела остатки состриженных волос, надела первую попавшуюся футболку, джинсы, в коридоре с вешалки схватила ветровку, пытаясь на ходу влезть в неё, и выскочила из квартиры. Один лестничный пролёт сменял другой, и наконец она распахнула двери. На улице лил мелкий летний питерский дождь, когда небо, не теряя ясных красок, тихо плачет, роняя капли. Она жадно глотала воздух, захлёбывалась им, но ей было не надышаться. Чтобы никого не пугать своим видом, она нахлобучила капюшон поглубже на лоб и быстрым шагом, почти бегом полетела по городу. Дыхание сбилось, дышать становилось всё труднее, но она не снижала темп, с диким наслаждением истязала себя.

Мария уже подошла к Дворцовому мосту, ей оставалось только перейти на другую сторону, но она вдруг остановилась, развернулась и спокойно пошла обратно. Стихотворение родилось само по себе, непринуждённо, словно ему было суждено появиться, может, и не по воле Марии. Последние дождинки упали ей на лицо, на небе показалось солнце, навстречу шли, улыбаясь, прохожие, а она всё читала, перечитывала своё новое стихотворение, и оно становилось бесконечным, как и её память об Ильясе.