Как только Серый упал, Светла тот же миг поникла, перестала блажить и рваться. Стрежень отпустил её, потому что сам едва не валился с ног от усталости. Скаженная бросилась к волчьей туше, рухнула на колени, уткнулась носом в жёсткую шерсть и затихла. Она пролежала так едва не оборот. Не плакала, не кричала. Про неё даже позабыли. Хватало других забот.

Дружинники помогали целителям с ранеными. Колдуны упокоевали павших.

Когда Донатос воротился от телеги с мертвецами, дурочка по-прежнему лежала на окоченевшем волке. Наузник присел рядом и осторожно убрал с лица девушки растрепавшиеся волосы.

– Светла. Хватит лежать. Поднимайся.

Скаженная смотрела сквозь него.

Колдун поднял её, обхватив за плечи. Безвольная, словно тряпичная кукла, девушка не сопротивлялась. Донатос отвёл её в сторону и кивнул дружинникам, чтобы унесли тушу оборотня. Однако стоило им приблизиться, Светла вцепилась в рубаху обережника и засипела сорванным голосом:

– Не трогайте его! Не трогайте! Не трогайте! – Несчастная тряслась и глядела с такой мольбой, словно люди задумали живьём закопать её брата в землю. – Я виновата! Виновата-а-а!!! – хрипела она, глотая слёзы.

– Светла, Светла, – успокаивал дурёху колдун. – Нив чём ты не виновата. Успокойся…

– Я знала, знала… – продолжала она надсадно причитать, цепляясь ледяными пальцами за его рубаху. – Тот другой всё вывернул, всех искалечил. И меня, и тебя, и его. Всех! Я знала… Я виновата…

Она дрожала, словно в горячке. А как увидела, что несколько парней всё-таки подхватили тушу волколака, пошатнулась, протянула руки к окровавленному зверю и тихо заплакала:

– Хвостик, Хвостик… пожди чуть-чуть… Хво-о-о-остик…

Донатос прижал скаженную к себе, а она беспомощно повисла у него на руках, по-прежнему силясь дозваться того, кто больше её не слышал. Колдун гладил дурочку по спутанным волосам, пытался увести, но она упиралась и с безнадёжным отчаянием рыдала взахлёб.

– Он же брат мой! Брат родной! Тот другой меня ума лишил, а его сердца! Не виноват он… – И сызнова озиралась, искала глазами мёртвого волка, сипела: – Хвостик, Хвостик, пожди меня…

Как Донатос ни силился, но так и не уразумел, кто кого чего лишил и о чём она шепчет.

– Не успела я, – заходилась Светла. – Не успе-е-ела-а-а…

У колдуна рвалось сердце, но он не понимал её. Видел лишь: после нынешнего побоища девка, и без того скорбная рассудком, лишилась последнего ума.

Донатос опустил скаженную на землю, но она на коленях, путаясь в подоле, сызнова поползла к оборотню. Колдун не нашёл в себе сил удержать. Подумал: пусть поймёт, что мёртвый, выплачется, авось легче станет.

Светла же вцепилась в шерсть волколака, начала трясти и хрипло, прерывисто звать:

– Светел, Светел… я же чуть не успела! Хвостик!

Страшно и больно было глядеть на эту отчаянную скорбь.

Скаженная смолкла, лишь когда её тонкие пальцы провалились в остывшую уже ножевую рану. Дурочка долго-долго разглядывала чёрную от крови ладонь. А потом будто угасла. Легла рядом с остывшей тушей, прижалась щекой к впалому волчьему боку и закрыла глаза.

Она уже не плакала и не лопотала, когда её подняли и уложили в одну из телег. Не отзывалась, когда окликали по имени и тормошили. Просто смотрела перед собой и молчала. Словно оцепенела.

– Светла, – тихо звал Донатос. – Светла…

Девушка безмолвствовала. И не было больше в её глазах ни безумия, ни слёз, ни переливчатых разноцветных искр. Только пустота.

* * *

Клесха, крепко схваченного повязками, бледного до синевы, но живого и злющего, устроили в одном из возков. И теперь рассказывали ему о потерях.

Раненых сочли уже не меньше пятнадцати человек. Целители с ног сбились. Погибших покуда насчитали: семерых среди дружинников и двоих среди ратоборцев. Гляд и Сней сложили головы, защищая возок, в котором сидела Светла. Остались Печища с Любянами без воев.

Скорбные перечисления прервал неожиданный взрыв хохота, несущийся от дальних телег. Парни, стоявшие там, заходились от души. Когда к ним подступались выяснить причину внезапного веселья, число безудержно хохочущих только возрастало.

Клесх приказал себя посадить, чтобы понять, чего такого приключилось в той стороне обоза, где уже в несколько десятков глоток заходились обережники.

– Да раздайтесь вы в стороны, кони! – рявкнул Любор.

Молодой целитель, как наседка, квохтал над главой, боясь позволить тому лишнее движение.

Когда же смеющиеся расступились, взору предстал скрюченный Ильд.

Одной рукой старый крефф держался за простреленную поясницу, а другой сжимал выдернутый из борта телеги деревянный дрын, на который теперь опирался, словно на клюку.

Как у тщедушного старца хватило сил выворотить такую орясину, осталось загадкой. Однако, совершив сей подвиг, двинуться дальше в своём удальстве Ильд уже не смог, ибо застыл в стойке бабы, дёргающей репу. Эдакой раскорякой он простоял до самого окончания битвы, покуда не хватились. Как обережника не задрали волки или свои же не подбодрили в суматохе случайной стрелой в зад, поди пойми.

– Что ж вы ржёте, жеребцы? – стонал Ильд, сам едва сдерживая смех. – Я ж молодших защищал.

Под раскаты безудержного хохота целителя донесли до ближайшей телеги, где передали на попечение сбившегося сног Ихтора.

– А Руста где? Дарен? – спросил Клесх.

От смеха рана у него раскрылась, и повязка набрякла от крови.

– Дарен сгиб. Руста тоже, – угрюмо известил Елец. – Когда оборотень на повозку целителей вспрыгнул, Ильда-то скрючило, а Руста Любора в сторону отшвырнул и с волком сцепился. Я поздно подоспел, рыжему уже глотку разорвали.

– Кровососы что? – морщась от боли, продолжил выяснять глава.

– Кровососы, как уговаривались, волков встретили, – ответил подошедший Озбра. – Они им гать досками, набитыми гвоздями, вымостили. Доски-то небольшие, меньше аршина, но положены через раз. Кто на одну не напоролся, на другую налетел. А оставшихся рогатинами добили. Я, когда на гать ступил, там уж отвоевались. Зван только сказал, мол, мы с вами по чести, и вы-де от уговора не отказывайтесь. Ну и в чащу утекли, как не было их.

– А Тамир где? – внезапно хватился Клесх. – Видел его кто?

Тамира нашли в стороне от гати, за обломками перевёрнутой телеги. Он лежал вниз лицом. Сперва подумали – мёртвый. Но перевернули – дышит.

Ихтор щупал его и так и эдак, силясь уразуметь, чего стряслось. Ран на теле никаких не было, только порез на запястье. Даже защитная реза на груди затянулась, превратившись в белый шрам. Впрочем, был при этом колдун будто не в себе. Никого не узнавал, ничего не помнил, только спать клонился. Ледяной весь, словно покойник, но вроде не при смерти.

Бьерга оглядела его от макушки до пят, сказала: нави нет и следа, но сам словно досуха выжат.

Воротилась Лесана, которой в общей суматохе ещё не успели хватиться. Обережница шла, пошатываясь и волоча на плече серого от страдания Люта. Зарёванная, всё лицо в бурых разводах. Видать, как слёзы-сопли вытирала окровавленными руками, так и засохло. Подол рубахи оторван: чёрная полоска ткани стягивала глаза оборотня.

– Живой никак? – без удивления спросил Клесх.

Лют усмехнулся и, вытянувшись рядом на соломе, сказал:

– Да тебя, как я погляжу, тоже ничего не берёт.

Утро разгоралось медленно. Небо из серого сделалось сиреневым, потом розовым. А когда взошло солнце, измученные ратоборцы завалились по телегам спать, оставив дневные хлопоты на целителей, колдунов и дружинников, коими бойко распоряжался Уруп. Те до вечера сваливали туши оборотней в болото, расчищали поляну и стряпали обед. Колдуны упокоевали погибших, целители лечили раненых.

И так всё это обыденно делалось, словно не кипела здесь несколько оборотов назад яростная сшибка, словно не гибли люди…

* * *

Он открыл глаза, не понимая, где находится, не помня, что произошло. Над ним склонилась обеспокоенная девушка.

– Тамир? – спросила она. – Тамир, ты слышишь меня?

Он кивнул. Слышит.

Тонкая, неожиданно сильная рука скользнула ему под спину, помогая подняться. К губам приложили миску с пахнущим мёдом отваром.

Он сделал несколько глотков.

Вкусно. Выпив всё, он посмотрел на девушку, силясь вспомнить её имя. Худая, коротко стриженная, бледная, она казалась смутно знакомой.

– Ты… кто? – наконец спросил он.

– Лесана, – ответила девушка. – Ты меня не узнал?

Он пожал плечами. Узнал. Имя не помнил только.

– Поспи, – сказала она.

И Тамир послушно сделал, как просили.

В следующий раз, когда он проснулся, Лесана покормила его тёплым хлёбовом. Тамир чувствовал, что силы возвращаются, а вместе с ними медленно и неохотно возвращалась память.

– Серого изловили? – спросил он, припоминая, что вроде как за-ради этого и пускались в путь.

– Изловили, – ответила она.

Он удовлетворённо кивнул. Внутри было пусто-пусто. Ни радости, ни сожаления. Только равнодушие. Глухое и гулкое.

В соседней телеге, привалившись спиной к бортику, сидела девушка со спутанными волосами, в которые были вплетены пёрышки и нитки. Девушка смотрела перед собой. А её голову ощупывал целитель с изуродованным лицом. Был он бледный, как навь, чуть живой.

Тамир попытался вспомнить имя. Ихтор.

– Не пойму, что с ней, – сказал лекарь. – Вроде здоровая.

– Она не пьёт и не ест, – посетовал сидевший в той же телеге колдун, в коем Тамир смутно признал наставника. – Что в рот вкладываешь, даже не глотает.

Ихтор вздохнул.

– Не знаю, чем помочь. Ежели так пойдёт, дня через три помрёт девка.

Случилось так, как сказал лекарь. Светла умерла через три дня.

Донатос сам её упокоил. Тело скаженной положили в телегу, на которой везли упокоенных обережников.

Допрежь не доводилось Тамиру видеть креффа таким застывшим.

Впрочем, всё это колдун отмечал с прежним равнодушием. К нему подступались с расспросами, отчего он, мол, как мёртвый. Он не знал, что ответить. Разводил руками. Мёртвые не дышат, не говорят. А он мог и то и другое. Он ел, когда чувствовал голод, спал, когда уставал, но беседовать ни с кем не хотел и с трудом припоминал имена тех, кто к нему обращался.

Подходила Бьерга, хотела узнать, что стало с навьими. Тамир ответил, мол, упокоил с миром обоих. Колдунья смотрела с изумлением. Не верила. Сызнова и сызнова щупала его, пропуская сквозь пальцы дар. Удивлённо качала головой. Но в конце концов Клесх что-то сказал, и она отступилась.

– Бабу ему надо, – уверил один из молодых ратоборцев. – Тогда встрепенётся.

Тамир устало подумал, что только бабы ему и не хватало. Отстали бы все. Так надоели…

Дни пути текли однообразной вереницей. Колдуну казалось: едут слишком уж долго. Но потом он понял, что просто много спит. Просыпается, засыпает, сызнова просыпается. Мнилось, будто спит очень подолгу. А на деле небось вскидывался на каждой кочке.

* * *

Лесана сидела в повозке рядом с наставником. Лют ночью перекинулся и умчался в чащу. Благо Ихтор сжалился и приставил одного из лекарей, чтобы подлечил раны от когтей, Лесаниного ножа и стрелы ратоборца, воткнувшейся в спину ходящего на излёте.

– Знал бы, что так натерплюсь, сроду не сунулся бы дружка твоего защищать, – бубнил Лют.

– Тамира? – удивилась Лесана.

– Его, его. Я в кустах схоронился. Глядь: идёт, как скаженный. На колени грохнулся посередь поляны и давай бормотать. Потом по кругу на карачках пополз. А тут гляжу, от обоза вашего один из матёрых Серого несётся. Ну я и прыгнул напереём…

Обережница удивилась.

– Как же ты не ослеп? Там ведь костры горели.

Лют задумчиво потёр лоб.

– Не знаю как… Прыгнул и всё. Атам уж не до костров было.

Лесана рассмеялась.

– Очень весело, – тут же сварливо отозвался Лют. – Ладно. Пойду побегаю. Тошно с вами. Аты спи.

И унёсся в чащу.

Девушка смотрела ему вслед.

– Трудно тебе придётся, – сказал негромко Клесх.

Она вздрогнула.

– Что?

– Что слышала. Придётся трудно.

Лесана покраснела и порадовалась, что в темноте крефф не разглядит её запылавших щёк.

– Почему?

Клесх усмехнулся.

– Он себе на уме. Аты простовата.

– Дура, да? – с угрюмым вызовом спросила обережница.

– Бываешь и дурой, – подтвердил наставник. – Простодушная ты. А он нет. Потому и трудно тебе с ним будет. Готовься.

Лесана замерла, уставилась в полумрак остановившимся взглядом, а потом сказала:

– Вот ты наставник мой. Мужчина. Так объясни. Я же всё про него знаю. Знаю, какой он. Почему ж…

Она смешалась и не решилась договорить.

Клесх закрыл глаза. Рана его заживала хорошо, но он ещё был бледен. Целителям удалось собрать кости и жилы, а значит, со временем вернутся и сила, и ловкость.

– Почему одного любишь, а от другого с души воротит? – Он понял Лесану без слов. – Да кто ж тебе ответ даст? Потому. Лют – не самый плохой выбор. Но и не самый лучший.

Девушка с тоской поглядела в чащу.

– Сердцу не прикажешь, – добавил наставник. – А что дальше будет, поглядим.