После Елашира отправились в Радонь, а потом ждали Тихвень, Вышград и Гродна. Лесана больше не ждала оказию, чтобы добраться от города до города. Теперь она сама вела обозы.

Надо сказать, за все дни после побега оборотня беды́ более ни с одним из торговых поездов не приключилось. Лес утих, ходящие унялись.

Весна бушевала! Из жирной чёрной земли пробивалась первая травка, на деревьях набухали почки, а воздух пахнул нарождающейся жизнью. Увы, но Лесану приближающееся лето вовсе не радовало. Девушка с тоской представляла, как вернётся в Цитадель и что скажет главе. И от этих мыслей впору было удавиться.

Да ещё болело сердце за Тамира. Колдун переживал диковинное перерождение, которого обережница не понимала: он забывал все хранимые его памятью тяготы и страдания. Наверное, именно потому взгляд обережника стал умиротворённым, словно обращённым вглубь души. Это вроде был прежний Тамир, но преобразившийся до неузнаваемости.

Лесана не знала, как к нему подступиться. На все вопросы он отвечал либо движением подбородка, либо сухими рублеными фразами.

– Тебе не страшно? – спросила она однажды вечером.

Тамир помолчал, а потом сказал:

– Нет. Чего мне бояться?

– Например, что навий в теле твоём поселился, – предположила Лесана, дёрнув плечами.

Колдун грустно улыбнулся.

– Экая досада…

Обережница не нашлась с ответом. Она знала: иногда человек достигает того мига, когда ему ничто не страшно, ибо терять уже нечего. Но утрата жизни – пустяк в сравнении с утратой самого себя. Однако её спутник, похоже, был рад раствориться в Иворе без остатка.

– Почему? – Девушка тронула Тамира за локоть. – Почему тебе всё равно? Ты ведь молод, здоров. Жить и жить…

Она беспомощно замолчала, потому что поняла, насколько глупо и неискренне звучат её слова. Ну, по сути, ради чего ему жить? Ради упокоения мертвецов или разделывания трупов? День за днём, вернее, ночь за ночью. С ума сойти, радость.

– Мне впервые спокойно, Лесана. Вот тут. – Он легонько постучал ладонью по груди. – Тишина будто. Нет боли. Ничего нет. Так хорошо…

И сызнова обережница не нашлась с ответом.

А через сутки после этого разговора навстречу обозу с лесной тропинки выехал мужик верхом на гнедой кобылке. Он так радостно замахал руками, увидев путников, что Лесана, на всякий случай изготовившаяся к схватке, слегка расслабилась.

– Стойте! Стойте! – Незнакомец направил лошадь вперёд. – Целитель есть при обозе?

Девушка наконец смогла разглядеть его: средних лет, с убелёнными сединой волосами и бородой. Одет добротно, да и кобылка ухоженная, лоснящаяся, только уставшая: бока крутые так и вздымались.

– Ты чьих будешь? – удивилась обережница. – Откуда тут взялся?

– Из Дальних Враг я. Щуром кличут. На большак на удачу вышел, надеялся обоз какой перехватить…

– Зачем тебе, Щур, обоз? – спросила Лесана, незаметно оглядываясь.

Лес был спокоен: пели птицы, ветер гулял в кронах деревьев. Звериных теней не видать. Вроде не засидка, но кто знает…

Спиной Лесана почувствовала, что и Тамир, ехавший в возке, тоже подобрался.

Впрочем, Щур не заметил насторожённости обережников.

– Беда у нас, – торопливо рассказывал он. – Детская ржа пришла в весь. Вчера сразу четверо ребятишек померли. Больше дюжины уже хворают, другие со дня на день хворать начнут. Знахарка наша отварами их пользует, барсучьим салом с мёдом растирает, да всё без толку…

В этот момент прибежал запыхавшийся грузный мужик, ехавший в одной из последних повозок. Обережники везли его оказией из Елашира в Тихвень. Звали мужика Тропом. Был он словоохотлив и добродушен, а нравом, как и телом, мягок.

– Щур, ты, что ли? – с неверием воскликнул Троп и тут же повернулся к Лесане. – То ж брата́нич[23] мой!

Щур был удивлён не меньше Тропа. Сперва только глядел изумлённо, а потом спешился и крепко обнял дядьку.

– Отчего сороку не отослали в сторожевую тройку? – сухо спросила обережница. – Как допустили такое?

Мужик оторвал от себя причитающего сродника и, глядя на собеседницу снизу вверх, зло рявкнул:

– Ты меня не лай! Отсылали мы сороку. Ни слуху ни духу седмицу уже! Думаешь, я от хорошей жизни на большак попёрся?

Лесана с удивлением поняла, что Щур не только устал, но и едва сдерживает слёзы.

– Ну-ну, – смягчилась она. – Уймись.

– Уняться? – Мужик поспешно обтёр лицо ладонью. – Из тех четверых моих двое.

Троп охнул, всколыхнувшись всем своим дородством, и запричитал ещё пуще:

– Хранители пресветлые… горе-то какое…

– Далеко твоя весь? – спросила обережница.

– Семь вёрст, – глухо ответил Щур. – Может, побольше, может, поменьше.

– Едем.

Обережница махнула рукой, поворачивая обоз с большака на просёлочную дорогу.

– Отчего в соседней веси не попросили птицу? – сызнова обратилась Лесана к Щуру. – У вас же Юхровка под боком.

Мужчина в ответ горько усмехнулся.

– Попросили. Только староста их руками развёл да сказал, мол, ещё пождите. Боязно-де вторую птицу потерять. Авось уже едут.

– Вон оно что, – протянула Лесана. – Боязно, значит? Что не поделили вы с юхровскими?

Щур поглядел на обережницу с уважением.

– Невесту, что ж ещё? Невеста та ныне уж баба детная, да и у старосты юхровского скоро внуки пойдут. Только вот обида его до сих пор поедом ест. Он всегда злопамятлив был, а уж как старостой выбрали…

Лесана кивнула. Знавала она таких. Обидчивых. Приклеятся, как смола, со своей досадой, всю душу вымотают. Вспомнить хоть Мируту, дурака пьяного…

До веси добирались несколько оборотов. Солнце уже клонилось к закату, когда торговый поезд, заметно растянувшийся на узкой дороге, выехал к крепкому тыну. Тамир, ещё на большаке перебравшийся в последнюю телегу, чтобы следить за лесом, наконец-то перевёл дух. Лесана тоже заметно расслабилась. Добрались без приключений, и то ладно.

Весь встретила нежданных гостей скорбной тишиной. Люди, вышедшие из домов, были невеселы. Лесана по лицам читала их нехитрые мысли: своей беды с лихвой, а тут ещё приезжих несколько телег, и всех надо разместить да накормить. Адо того ли, когда, почитай, в каждой избе дети хворые?

– На улице заночуем, – сказала обережница купцам. – Нам не впервой. А людям проще. Тамир, ты…

Но колдун, ещё миг назад стоявший рядом, куда-то исчез.

Лесана настигла его возле одного из домов.

– Тамир! Ты куда?

Взгляд у наузника был угрюмый и… чужой.

– Детей погляжу. Вдруг помочь ещё можно.

– Детей поглядишь? – удивилась Лесана. – Тебе не живых надо смотреть, а мёртвых. Отчитать, упокоить…

– Отчитаю, – сказал он и, обойдя её, направился к крайнему двору.

– Кто там живёт? – спросила обережница растерянного Щура. – Хворые есть?

Мужчина кивнул.

– Мой это двор. Хворых там трое. Кроме тех, кто… – Он не договорил, сморгнул слёзы.

Впрочем, собеседница и так всё поняла. Следом за хозяином она отправилась в избу.

Здесь было душно, пахло дымом, травами и болезнью. На краю широкой лавки сидела женщина и с ужасом смотрела, как колдун в сером облачении ощупывает её мечущееся в жару дитя. В тёмном углу висела зыбка со спящим младенцем. На печи сипло дышали двое других занемогших ребят.

– Лесана, – сказал Тамир, не оборачиваясь. – Трав мне принеси. Серпухи, спорыша, липового цвета, чистотела и коры дуба, ежели есть.

Девушка взглядом указала хозяину избы на дверь. Щур понял молчаливый приказ, подхватил под руки заголосившую жену и выволок её из дому.

– Ивор, – негромко позвала Лесана. – Что ты собрался делать?

Навий медленно повернулся. Лицо его было застывшим, а взгляд тёмных глаз – остановившимся.

– Ивор, отвечай! – по-прежнему тихо потребовала обережница.

– Я хочу помочь. Они болеют. Это плохо. Дети не должны болеть и умирать, – с трудом ответил навий.

Голос его звучал глухо. Вроде бы Тамир говорит, а вроде и нет.

Впрочем, по части сказанного Лесана с Ивором была согласна, поэтому выглянула за дверь и обратилась к Щуру, ждущему в сенях хоть каких-то вестей:

– Есть вам у кого переночевать? Идём, провожу.

Хозяйка избы повисла на муже и сызнова разрыдалась, словно ей только что объявили о смерти всех детей разом.

– Не плачь, – сказала обережница и добавила, сама себе не веря: – Вы́ходим.

Уже в густых сумерках она проводила безутешных родителей до соседней избы и передала с рук на руки испуганным соседям.

Ночь наползала из лесу так торопливо, словно хотела проглотить маленькое поселение до срока. Пока Лесана дошла до телег, на которых устраивались ночевать обозники, уже сделалось темно, хоть глаз коли. Девушка нашарила в возке свой заплечник, достала оттуда холщовый мешок с травами и бегом отправилась обратно к Тамиру.

– Вот…

Лесана вошла в избу и замерла на пороге, удивлённая: тот, кого она знала много лет, исчез, оставив от себя лишь оболочку. От былой отрешённости не осталось и следа. Он закатал рукава рубахи и теперь сноровисто орудовал у печи: подбрасывал дрова, наполнял горшок водой из деревянной бадейки. Даже не взглянув на спутницу, выхватил из её рук свёрток с травами, развернул.

Обережница глядела широко раскрытыми глазами, как колдун, разрумянившийся то ли от жара печи, то ли от той страсти, с коей взялся за работу, точными, отрывистыми движениями брал травы, будто точно зная, каких и сколько надо, и, не глядя, отправлял в горшок. Длинные пальцы скользили по горловине, рассыпая искры дара. Губы что-то шептали…

Волоски на затылке Лесаны зашевелились от давно позабытого животного страха. Между лопаток выступил липкий пот. Мужчина, стоявший напротив, больше не выглядел человеком. По его рукам и шее сызнова змеились мерцающие и вспыхивающие серебристые линии. Будто древний мёртвый дар тёк по жилам человека, являя свою страшную силу.

Поглощённый приготовлением отвара, навий не замечал ничего вокруг. Однако Лесана понимала: случись ей даже ненароком помешать ему, он, пожалуй, бросится. Безумие слышалось в его лихорадочном шёпоте, оно же сквозило в движениях и отражалось в потемневших глазах.

Девушка подошла к лавке, на которой забылась тяжёлым сном девочка вёсен восьми-девяти, тоненькая, потная, с безобразными свищами по телу. Дышала она сипло, прерывисто. Лесана потрогала выпуклый лобик. Горячий. Аж полыхает.

В глубокой миске под лавкой обнаружилась вода с уксусом. Обережница уже потянулась к ней, но колдун сказал:

– Не тронь! – Он достал из печи булькающий горшок и добавил: – Я сам.

Лесана посмотрела на Ивора исподлобья. Он не мог ей навредить: защитная реза и ныне сияла под серой рубахой. А коли навий знает, как помочь, почему бы ему не позволить? Целителя при обозе нет. А Лесаниной силы хватит, чтобы вылечить одного-двоих ребятишек, но никак не всех.

Пока обережница размышляла, Ивор снял с горшка крышку, посёк ножом ладонь и, щедро роняя в исходящее паром варево кровь вместе с ослепительно сияющим даром, забормотал слова наговора.

– Ты уверен, что… – начала было Лесана, но навий перебил её.

– Уверен.

Он перелил взвар в большую миску, добавил туда же ковш холодной воды. Сызнова провёл по краям пальцем, заставляя силу искриться на поверхности и медленно оседать в снадобье.

Лесана лишь потрясённо наблюдала за происходящим.

Ивор влил в рот хворой девочке ложку отвара, затем этим же отваром, но перелитым в миску поменьше, протёр свищи и язвы, а потом пробежался пальцами по маленькому телу, рассылая дар.

То же самое он проделал и с двумя мальчишками постарше, которые лежали на печи. А после этого склонился над висевшей в углу зыбкой. Младенец спал и на вид был здоров. Но Ивор рассудил иначе. Он выпростал из пелёнок недовольно запищавшего мальчонку, обтёр, общупал с головы до крохотных ножек и напоил горьким травяным отваром, отчего ребёнок взялся истошно кричать. Обережника это не смутило. Он сноровисто завернул малыша в сухую холстинку и сунул вопящий свёрток в руки Лесане.

– Держи.

Девушка едва перенять успела. У неё на руках младенец сразу же замолчал, почмокал маленьким ротиком и уснул, словно не исходил на крик ещё несколько мгновений назад. Лесана положила мальчонку обратно в зыбку.

– Я по другим избам пойду, – сказал Ивор, взяв в руки горшок с отваром.

– Спятил? – Обережница заступила ему дорогу. – Ночь уже! Только перепугаешь всех.

Навий смотрел на неё тяжёлым немигающим взглядом Тамира.

– Пропусти.

– Ежели пойдёшь, так только со мной! Понял?

Он с неохотой кивнул.

В жизни Лесаны, и без того не самой обыкновенной, пожалуй, не было ночи диковиннее. Навий неведомым чутьём угадывал избы, в которых жили хворые дети. Стуча в двери, девушка понимала, что хозяева обмирают от ужаса. А уж когда обережники переступали порог, несчастные вовсе терялись, не зная, радоваться им или бояться.

К утру обошли всех и воротились в избу Щура. В зыбке орал младенец, голодный и по уши сырой. А его старшие братья и сестра спали столь крепко, что докричаться до них меньшой не мог, как ни старался.

Жар у детей пошёл на убыль. Свищи зарубцевались.

* * *

Тамир, бледный и обессилевший, едва поднялось солнце, завалился в телегу. Укрылся войлоком и был таков. Резу ему обережница подновила уже спящему. Он даже не поморщился, хотя рана, которую терзали изо дня в день, воспалилась.

Сама же Лесана решила, что злость в ней будет тем сильнее, чем меньше она отдохнёт. Потому запрягла лошадь и отправилась в Юхровку. С ней увязались несколько купцов из обоза в надежде сторговаться с юхровскими по каким-никаким мелочам.

Весь расположилась в трёх вёрстах от Дальних Враг. Ладное поселение: большое, светлое, на берегу лесного озера. Красиво здесь было. Особенно нынче, весной. Густой ракитник, покрытый молодыми серебристыми листьями, окаймлял берег, а по чёрной воде, в которой отражались высокие сосны, небо и облака, бежала мелкая рябь. Хорошо-то как! И чего только людям надо?

Обережницу и четверых её сопутчиков приняли со всем почтением. Юхровский староста, красивый статный седовласый мужик с ухоженной окладистой бородой, низко кланялся и зазывал гостей в избу, хотя в душе явно недоумевал, что понадобилось путникам в его маленькой веси. Впрочем, Лесана не заставила деревенского голову томиться в догадках, спешилась и спросила нарочито дружелюбно:

– Как звать-величать тебя, уважаемый?

– Честом, – с достоинством ответил мужчина.

– Так это ты, Чест, соседней веси в сороке отказал, когда к тебе обратились? – спросила Лесана, постукивая кнутом по голенищу сапога.

Староста сошёл с лица. Мигом понял, что дело принимает дурной оборот. Однако на то он в деревне и главный, чтобы достоинства не терять и в грязь лицом с размаху не падать – нашёлся быстро, заговорил мягко, ласково:

– Ты не гневайся, заступница. Я ведь не со зла. У меня тут тоже сорок дворов. Своей ребятни не перечесть. А из Враг сорока улетела. Пождать лишь надо было. Как же деревню без вестницы оставить? Оборотни с кровососами лютуют… Да и хворь та же могла нас стороной не обойти. Боязно.

Лесана глядела на него и думала: вот как так? Ведь у самого, поди, семеро по лавкам. Да и мужик не глупый и не совсем бессовестный. Бессовестного да глупого не выбрали бы старостой. Так отчего не помог? Отчего отвернулся? Да не просто отвернулся – оттолкнул. И кого? Таких же людей, как он сам. С детьми, с бабами. Боязно ему было, видите ли. Ну что ж…

– Ах, боязно? – протянула обережница. – Понимаю…

Лицо деревенского головы на миг просветлело, но тут же пошло багровыми пятнами. Не первый год жил Чест на свете, да и Лесана была никудышной лицедейкой. Иначе как объяснить, отчего он попятился? Впрочем, обережница его удержала. Бороду в горсть сгребла да вниз дёрнула, ибо дюже рослым староста юхровский оказался. Головы на полторы повыше Лесаны.

– Боязно, значит? – сызнова переспросила обережница. – Ну, идём на конюшню. Я тебе покажу, как из осенённых в Цитадели страх и дурость заодно выбивают.

Да так и поволокла за собой до ближайшего двора.

Как Лесана секла старосту, слышала вся деревня. Кнутовище о спину сломала, зато сонливость словно рукой сняло.

– И запомни, Чест, ещё хоть раз откажешь кому-либо в помощи, самолично приеду и голову отмахну, – сказала девушка, отшвырнув в угол измочаленный кнут. – А сороку ты нынче же отправишь и к лапке грамотку вот эту прикрепишь. И не дай тебе Хранители не выполнить…

Обережница бросила скорчившемуся на земле мужику тоненькую полоску бересты, написанную нынче утром Бродским сторожевикам, чтобы отправили сороку в Дальние Враги, потому что их сгинула.

– Мира в дому, – сказала уже от дверей.

Как ни посекла, а всё одно прохрипел юхровский голова вослед:

– Мира…

Гнида бородатая.