Ох, какие же холода завернули! Казалось, деревья от стужи трещат.

Лесана достала из заплечника горшочек с гусиным жиром, намазала лицо, а потом заставила сделать то же самое спутников, чтоб не обморозились. Лют плевался и бурчал, но всё-таки покорился. Тамир быстро и без пререканий сделал, что приказано, потому как счёл приказ разумным.

Лесана очень старалась выглядеть со стороны заботливой женой и сестрой. Особенно после той памятной отповеди, когда волколак сказал, будто обережники похожи на двух сычей.

Сам Лют времени даром не терял. За седмицу странствия этого трепача знал уже весь обоз. Причём не только знал, но и проникся к нему приязнью. Лют не терялся в беседах и болтать любил. А чего ещё надо путникам, уставшим от монотонной дороги да постоянного мелькания одних и тех же лиц?

Наблюдая за оборотнем, Лесана всё гадала: как он, вечный зубоскал, сумел не снискать славы ярмарочного скомороха? Относились к нему без насмешки и с почтением, что вовсе не вязалось у Лесаны со здравым смыслом. Она наблюдала за «братом», силясь постигнуть сложную, никак не дававшуюся ей науку – умение ладить с людьми, нравиться им и вызывать расположение.

Чудно́, но обозные теперь в любой беседе поперёд всего обращались к Люту, безглазому калеке, а не к Тамиру. Впрочем, тот легко уступил «шурину» удовольствие чесать языком. Лесана хотела было спросить колдуна, отчего он уж который день ходит мрачнее тучи, но не стала. Попробуй подступись к нему! Молчит, значит, не лезь.

– Смир – хороший мужик, – сказал Лют как-то вечером, когда их троица уже устроились на ночлег, оставив морозную тёмную ночь за надёжно натянутым пологом. – И сотоварищи его тоже. А вот троица из последних саней – те ещё хлыщи.

Лесана, уже привыкшая к обыкновению Люта трепаться перед сном, больше не сердилась. Терпеливо слушала, тем паче, что многие его рассуждения были занятны, хотя почти всегда шли вразрез с её собственными.

– Почему хлыщи? – удивилась девушка, вспомнив троих угрюмых мужиков. – Люди как люди.

Ну пялились на неё. Неловко, да. Но… мужики ведь. К тому же молодые. А она единственная баба в обозе. Что с них взять?

– Угу. – Лют хмыкнул. – А ты видела, что у них добра с собой, почитай, никакого? По заплечнику и всё.

Девушка удивилась.

– И что?

– Где ты видела, чтоб люди без барахла ехали? – Оборотень развёл руками. – Нешто и гостинцев никому не везут? Куда путь держат, тоже не рассказывают. Приглядись к ним.

Лесана нахмурилась.

– Хран бы заметил, случись что. Чай не юнец, не первый год обозы водит. Такого обережника ещё поискать.

Волколак покачал головой.

– Ну да, ну да. Только Хран в голове обоза едет вместе со Смиром. Вот и выходит, что им обоим до тех троих никакого дела. Уплатили, сидят тихо – и ладно.

– А что ещё надо-то? – не поняла обережница. – Чего тебе не так?

– Мне всё так. Но ты от них подальше держись.

Она удивилась.

– Это ещё почему?

– Тебе сказано, лихие людишки, – отрезал Лют. – Понимаешь?

– Когда ты не объясняешь, не понимаю.

– Да заткнётесь вы или нет? – зашипел на них Тамир. – Оборот уже трещите над ухом! Спать охота.

– Охота – спи! Араз не спишь, значит, плохо хочешь, – тут же огрызнулся Лют и вновь повернулся к Лесане. – Ты бестолковая. Три мужика едут без барахла. Бирюки бирюками. О семьях не говорят, на привалах с сопутчиками не балагурят. Ладно, без толку с тобой болтать. Завтра сам покумекаю.

Девушка в ответ зевнула, завернулась поплотнее в овчину и скоро задремала. Однако наутро поймала себя на том, что против воли приглядывается к троим странникам, ехавшим в последних санях обоза. Мужики держались спокойно, но пожитков при них взаправду было всего три тощих заплечника.

Пока варилась каша, Лесана подступила к гревшейся у костра троице с расспросами.

– Что же вы всё наособицу ютитесь, родимые? Издалече ли едете? – спросила она старшего из мужчин, который выглядел ровесником Тамира.

– Из Цитадели, – буркнул он. – Тебе-то что? Вари свою кашу.

Тут же словно из-под снега вырос Лют.

– Она кашу и на тебя, промежду прочим, варит. Так что язык попридержи, коли голодным остаться не хочешь.

Мужик дёрнул уголком губ и ответил, будто через силу:

– Прости дурака, хозяюшка. С детства вежеству не обучен. Рос, как трава придорожная. Не серчай.

«Хозяюшка» пожала плечами и занялась своим делом. Подумаешь, не сказали, куда едут! Была нужда допытываться! Однако от случившегося разговора всё одно сделалось досадно.

И всё-таки Лесана отмахнулась от этих мыслей, решив не морочить себе голову из-за домыслов Люта. Нашла кого слушать.

Меж тем путники наскоро поели и сызнова расселись по саням. Лесана пристроила в ногах несколько горшков с углями: хоть как-то греться в пути.

Белый лес искрился. Красота! Деревья замерли в молчаливом оцепенении. Рыхлый снег скрипел под полозьями, разлетался сверкающей пылью. Зимнее солнце – особое. Слепящее, радостное. Летом такого не бывает.

Лесана зачарованно смотрела на холодное великолепие, когда Лют ткнул её в бок и спросил:

– Убедилась?

– А? Что? – очнулась девушка. – Мужики как мужики. Неучтивые только.

Волколак усмехнулся и спросил держащего вожжи колдуна:

– Тамир, а тебе они как?

– Никак, – ответил тот. – Сдались они мне.

Лют сокрушённо вздохнул, будто досадуя скудоумию спутников. Но больше к разговору не возвращался.

И тут Лесана запоздало начала вспоминать.

– Погоди. Ао чём ты вчера с ними беседовал, а? Я видела, ты со старшим их говорил! О чём? Они ещё смеялись, когда ты подошёл. А потом перестали. Что ты им сказал?

Колдун отвлёкся от дороги и с любопытством обернулся к волколаку. Впрочем, лицо ходящего осталось невозмутимым, а глаза были затянуты повязкой, поэтому понять, смутил его этот вопрос или нет, оказалось невозможно.

– Спросил, далеко ли путь держат. Сказали: в Печи́щи. Ещё спросил, как звать их. Старшего Копылом кличут, того, у которого голос сиплый, Ранком, а заику – Малыгой.

Тамир хмыкнул такой дотошности оборотня и спросил:

– Что ты к ним пристал? Едут себе мужики и едут.

– А не нравятся они мне, – просто ответил Лют, будто это всё объясняло.

– Чем не нравятся? – удивилась Лесана, которая никак не могла уразуметь эту его насторожённость.

– Всем, – ответил волколак и замолчал.

На ночлег остановились, как обычно, засветло. Покуда тьма не сгустилась и не заперла всех в обережном кругу, следовало развести костёр, справить разные дела-хлопоты.

Обозный люд, хоть и привыкший ночевать под открытым небом, всё одно от обычного люда отличался мало. Ночь страшила их. И пускай нынешний путь оказался на диво спокойный, странники с заходом солнца старались не мешкая разбрестись по саням, отгородиться от темноты пологами и поскорее уснуть, чтоб приблизить тем самым утро.

Ветер иногда доносил из чащи отголоски волчьих песен. Заслышав вой, мужчины смолкали, встревоженно вскидывались и даже дышали в такие мгновенья через раз. А вот Лют грустнел. Лесана примечала. По счастью, к месту стоянки оборотни не выходили ни разу.

Нынче обережница вела «брата» в лес. Потому что ему, как обычно, приспичило «подышать». Не дышалось ему, клятому, где и всем. То лошадьми воняло, то людьми, то дымом, то стряпней… Всю душу вымотал.

По пути встретили старшего обоза, возвращавшегося к привалу расстроенным и хмурым.

– Случилось чего, Смир Евсеич? – спросила Лесана, удивлённая выражению глубокой досады на лице купца.

– А… – Он махнул рукой. – Сам виноват. Рукавицу снял, да вместе с жениной памяткой, с перстнем. Улетел в сугроб. Теперь уж не доискаться, – посетовал он и сморгнул невольные слёзы.

Лесана покачала головой.

– Не горюй. Вместе поищем.

Однако понимала: сказанное звучит неубедительно. Перстень в рыхлых, доходящих едва не до пояса сугробах не найдёшь, сколько ни ройся. Да и стемнеет скоро.

Смир на слова утешения сызнова досадливо махнул рукой и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Буркнул только:

– Поищут они… Возвращайтесь, покуда не смерклось. А то как бы вас самих искать не пришлось… переродившимися.

– Ты погоди горевать-то! – крикнул ему вслед волколак. – Утром пошарим. Куда он денется?

Обозный глава в ответ уныло кивнул.

– Пошли. – Лют потащил свою спутницу вперёд, аккурат по следам, оставленным расстроенным Евсеичем.

– Куда? – удивилась Лесана. – Правда, что ли, перстень искать?

– Попробуем, пока он на морозе запах не растерял. Что нам, трудно помочь человеку хорошему?

– Тебя увидят – смеяться будут. – Обережница улыбнулась. – Слепой ищет пропажу в снегу.

– Поэтому пойдём быстрее, – поторопил Лют.

Лесана вздохнула, но перечить не стала. Только в который уж раз отметила про себя: Лют, не гляди, что незряч, по следу шёл лучше иной собаки: ни на кусты, ни на деревья не налетал.

– Постой тут. А то запах отбиваешь.

Волколак удержал спутницу за плечо и к полянке, где до них топтался Смир, направился один. Принюхался, наклонился, взялся шарить голыми руками в снегу справа от себя. Лесану от этого зрелища пробрал озноб. Едва представила, каково в этакую стужу руки в сугроб запускать… Бр-р-р!

Спустя некоторое время Лют сокрушённо покачал головой.

– Не найду. Глубоко осел. Да и запах потерялся уже. Не чую. Значит, и рыться бесполезно. Идём.

Волколак засунул одну окоченевшую руку за пазуху, а другой взял спутницу под локоть: веди, мол.

Когда они воротились к месту стоянки, хмурого Смира утешали у костра спутники.

– Не горюй, старшой. Утресь поищем, – говорил кто-то из ребят. – Авось найдётся.

Однако утром перстень всё одно не сыскали. Хотя поляну обшаривали всем обозом и вытоптали едва не до земли.

Впрочем, обережнице о том лишь рассказывали. Она на поиски не ходила, хлопотала у костра, готовя утреннюю трапезу. Вместе с ней остался и Лют, бездельно слонявшийся туда-сюда. Что ему, слепому, делать там, где и зрячие бессильны?

– Жалко Смира, – сказала девушка, когда обоз тронулся дальше. – Перстень памяткой о жене покойной был. Такой ни за какие деньги не купишь.

Лют пожал плечами. Он был чужд подобному вздору. Но Лесану, которая за дни странствия уже присмотрелась к оборотню, снедало нехорошее предчувствие, объяснения которому она не находила. Глубоко в сердце свербело гложущее беспокойство. И хотя волколак был безмятежен, и на первый взгляд ничто не предвещало грозы, внутреннее чутьё не желало униматься.

Как оказалось, не впусте.

Когда на ровные сугробы едва-едва опустились синие сумерки, а обозники ещё нежились у догорающего костра после ве́чери, Лют отставил опустевшую миску, поднялся, незряче огляделся и похромал к той самой троице, о которой только и говорил все эти дни. Мужчины его не заметили. Они сидели тесно и негромко беседовали, над чем-то посмеиваясь.

Оборотень ступал неспешно, а чтоб не налететь на сидящих вокруг камелька́[11] людей, шарил рукой в пустоте. Однако Лесана в который уж раз про себя отметила: нет в его движениях осторожной неуверенности, свойственной настоящим слепцам.

Девушка видела, как волколак отыскал Копыла, нащупал его плечо, наклонился и что-то сказал на ухо. Лицо мужика на миг окаменело, а потом преисполнилось удивления.

– А ведь я говорил, – нарочито громко произнёс Лют, продолжая удерживать собеседника. – У незрячих острый слух.

Сердце обережницы нехорошо ёкнуло. И не зря. В миг, когда она начала медленно подниматься со своего места, чтоб подойти к «брату», тот коротко размахнулся и врезал Копылу кулаком в лицо. Мужик, не ожидавший такого поворота, опрокинулся на спину.

Лесана подхватилась. В едином ладу с ней повскакали со своих мест и остальные путники. Хорошо хоть Тамир не растерял бдительности и удержал девушку: не пустил бежать поперёд мужиков, шикнул, мол, ты-то куда. И сам шагнул к месту свары.

Впрочем, оборотень уже равнодушно отошёл от неприятеля и стал в сторонку, скрестив руки на груди. Будто это не он несколько мгновений назад ни за что ни про что вдарил безвинному человеку со всей молодецкой дури.

Удивлённый Хран склонился над изувеченным, оглядывая лицо. Лесана мысленно хмыкнула: Лют знал, как бить. Глаз у мужика заплывал, но крови не пролилось. Ежели надрезать желвак, то к утру и следа не останется. Но кто же решится пускать руду посреди леса, где бродят ходящие?

– Ты чего, Лют? – удивлённо спросил ратоборец, обернувшись к слепцу. – Белены объелся?

Лесана всё же протиснулась к «брату», встала рядом. Он нашарил рукой её плечо и легонько сжал. В этом прикосновении было что-то успокаивающее, этакий призыв не гневаться, не держать сердца зазря.

– Зачем ударил? – спросил оборотня безмерно удивлённый Смир.

– Пусть сам скажет, – ответил Лют и повернулся туда, где стоял, держась за подбитый глаз, Копыл. – Скажешь, за что получил?

Тот глядел на незрячего супротивника, как на припадочного.

– Сдурел?

– Нет. Я всё слышал. Смир, ты, ежели перстень ищешь, у него спроси, где пропажа.

Купец обратил удивлённый взгляд на угрюмую троицу. Те переглянулись. Слишком поспешно. И слишком испуганно.

Хран не вмешивался. Стоял, заложив руки за пояс и будто оценивая произошедшее на свой лад. Но взгляд его потемнел.

Копыл, не снискав ни в ком из сопутчиков поддержки, зло отчеканил:

– Мне по роже дали! И я же ещё виноватый? Совсем ошалели? Мыза дорогу серебром платили, не торгуясь!

– А ты не боись, – миролюбиво отозвался Лют. – Яви, чего там у тебя в заплечнике-то. Я, ежели хочешь, тоже всё добро своё разложу. Мне прятать нечего. Ну? Покажешь, что в мешке да на поясе?

Копыл с товарищами сызнова обменялись взглядами.

– Ничего показывать не стану, – сказал он твёрдо. – До города поедем. И там меня пущай к посаднику ведут суд чинить. А покамест я тут по той же правде путь держу, по какой ивы все.

Лют, не таясь, усмехнулся и спросил:

– А за что по роже получил, скажешь?

Копыл глядел на него угрюмо.

– Чего молчишь? – Оборотню, видать, нравилась воцарившаяся на поляне тишина.

– У тебя слово к обидчику есть? – спросил устало Хран у избитого. – Ну?

– Нету! – выплюнул Копыл, держась за заплывший глаз. – Нету к нему слова. Посадник рассудит, кому в по́рубе сидеть.

– Посадник-то рассудит, – насмешливо отозвался Лют. – Только ежели вам скрывать нечего, зачем до посадника терпеть? Я ведь и второй глаз ненароком подбить могу.

Лесана не представляла, какое усилие воли потребовалось Копылу, чтоб не кинуться на наглеца. Ей и самой хотелось ему врезать. Чего ещё затеял? Взбаламутил всех! На них теперь как на скаженных глядеть будут. Удружил…

Тамир угрюмой тенью стоял по левое плечо оборотня и молчал. Вот чего язык за зубами держит? Муж ведь! Хоть бы слово обронил! Лесану охватила глухая досада.

– Лют, – как можно мягче окликнула она «брата» и погладила по плечу, хотя больше всего хотела отвесить тяжёлую затрещину. – Ну что ты, что ты… Вы уж простите. На него, бывает, находит.

Лесана старалась говорить виновато и ласково, хотя внутри всё клокотало от гнева.

– А меня-то чего прощать? – удивился Лют, которому, по всему видать, не хотелось так легко заканчивать свару. – В глаз он за дело получил. Кстати, перстень смировский у него в котомке. Да и в куша́к[12] много занятного вшито.

Мужчины зашумели. Все они знали друг друга давно, не первый раз путешествовали вместе. К Люту, Тамиру и Лесане они тоже привыкли и считали почти своими. Лесана стряпала и никого не обходила ласковым словом. Лют, несмотря на своё калечье, был весел, смешлив и говорлив. Немногословность же Тамира объясняли не нелюдимостью, а той самой привычкой, когда слово – серебро, а молчание – золото. А вот троих хмурых чужинов, державшихся всю дорогу наособицу, путники подспудно недолюбливали.

Хран нахмурился. Как ратоборец, ведущий обоз, именно он должен был решить безобразную распрю, поэтому сказал:

– Копыл, к чему нам обиды? Покажи свою котомку, коли скрывать нечего. Ежели Лют брешет, так я на него виру наложу, куну серебряную. Чтоб языком впусте не трепал. Да тебе в ноги заставлю поклониться.

Копыл усмехнулся, глядя на супротивника, произнёс громко:

– Куна серебряная не лишняя. А скрывать мне нечего.

– Нам тоже, – спокойно заверил Тамир.

У Лесаны засосало под ложечкой. Ишь, как уверен колдун в правоте ходящего! Ей бы хоть толику его твёрдости. Куна у них, конечно, была, но ведь не для того серебро припасали, чтоб за дурацкие выходки виру платить! Да и просто… противно. Жалобщики, как назло, самые поганые попались.

– Ну-ну, – весело сказал Лют, приобняв «сестру» за плечи. – Что ж ты скисла-то? Не горюй.

«Убила бы стервеца!» – со злостью подумала девушка, а сама шмыгнула носом, будто сглатывая накатившие слёзы.

Пока обережница боролась с полыхающим в груди гневом, Копыл под бдительным надзором Храна принёс из саней к костру свою котомку, ослабил и распустил горловину, явив содержимое. Добра там было небогато: рубаха, порты, моток верёвки и… смировский перстень.

Увидев, как вытянулось лицо мужика, Лесана поняла, что находка стала для него такой же неожиданностью, как и для всех остальных.

– Ну что? Что там? – спросил Лют, незряче озираясь и ожидая ответа хоть от кого-нибудь из замерших в молчании видоков.

– Перстень… – невозмутимо ответил Тамир.

– А то! – Оборотень довольно ухмыльнулся. – Давай, Копыл, мою куну!

– Не знаю, откуда он тут! – яростно выкрикнул мужик. – Я не брал!

Лесана была склонна ему верить. И от этого волколака хотелось прибить ещё пуще. Девушка взглянула на Тамира. Взгляд колдуна был задумчив, но устремлён не на Люта, затеявшего распрю, а на троих мужиков, против которых он исполчился.

– Пусть снимет кушак, – сказал Тамир. – Пусть все трое снимут.

Хран угрюмо кивнул. Все знают: вор добро носит вшитым в пояс или полу одёжи.

– Разоблачайтесь! – приказал ратоборец. – До посадника мы тянуть не будем.

Копыл пошёл белыми пятнами, а руки, когда он тянулся к опояску, дрожали так сильно, что становилось ясно: не холод тому виной.

В кушаке нашлись кольца, перстни, монеты, непарные привески с девичьих венцов, серьги. Всё видавшее виды, ношеное. А на серьгах и вовсе чернела запёкшаяся кровь.

– Откуда богатство? – хмуро спросил обережник.

– Купили, – огрызнулся Копыл.

– Вот об том посаднику завтра и расскажешь. До заката уж в Старграде будем. А пока говори, откуда едете.

Копыл недобро молчал. Его спутники тоже.

– Я этаких татей немало повидал, – спокойно сказал вой, доставая верёвку. – Сперва в одном городе по ярмаркам да подворотням народ щиплете, потом в другом наворованное сбываете, кутите и сызнова в путь. Ну ничего, ныне отбегались. Старградский поруб вас заждался.

С этими словами Хран быстро и с понятием ощупал лихоимцев, избавляя их от ножей и кошелей. Затем спутал всем троим руки за спинами, после чего отвёл к себе в сани, а сам устроился у камелька. Подремать ему нынешней ночью уже не удастся. Будет воров караулить.

– Ловко ты их, – сказал Смир, отводя Люта в сторонку и похлопывая по плечу.

– Ловко… – пробурчал со своего места Хран. – Что ж до утра-то тебе не терпелось, парень? Не мог при свете дня их обличить?

Какая нужда была морду бить? Указал бы просто. А я проверил. Хоть бы выспались спокойно…

У Лесаны не было звериного слуха, оттого она не разобрала, о чём говорили купец с оборотнем. Только видела, что Смир благодарно тряс Люту руку и улыбался во все зубы. Поэтому, когда волколак забрался в сани, веяло от него самодовольством и натешенной гордыней.

Тамир хмыкнул, но по своему обыкновению ничего не сказал, повернулся на бок и уснул. Лесана подивилась его равнодушию. В ней-то всё клокотало! Тем паче случившееся мало-помалу собиралось в единый образ.

– Ты нашёл тогда кольцо! – зашипела девушка, вцепившись оборотню в плечо. – Нашёл! Нарочно сказал, будто нет, чтоб наутро все отправились искать. И они тоже пошли попытать удачи! А покуда ходили, ты подбросил перстень в котомку Копыла! Я видела: ты слонялся вдоль саней!

– Ты видела, что я слонялся или что подбросил? – спокойно и совершенно серьёзно поинтересовался Лют. – Ты видела, что я нашёл перстень? Видела его у меня в руках?

– Нет, но…

– Тогда нечего брехать. – Он зевнул.

– Почему ты это сделал? Ты ведь сцепился с той троицей ещё вчера. Что вы не поделили?

– Сними повязку.

– И не подумаю! Отвечай!

– Не снимешь, не отвечу.

Скрипнув зубами, Лесана сорвала с него полоску тканины, выдрав ещё и несколько запутавшихся в узле волос. Оборотень зашипел.

– Говори!

В темноте сверкнули зеленью глаза.

– Что тебе сказать?

– Зачем ты подбросил перстень?

– Я ничего не подбрасывал, – ответил Лют. – Копыл сам его нашёл. Просто не успел в пояс спрятать, вот и бросил в мешок. Он ведь не думал, что станут обшаривать, а выгоду упускать не привык. Перстень-то, поди, ценный?

Лесана вспомнила тяжёлое, искусно сделанное серебряное украшение.

– Ценный.

– Ну вот. Я лишь слышал, как он говорил об этом своим дружкам. Сказано ж тебе: у незрячих острый слух.

– Но он был удивлён!

Оборотень сызнова зевнул.

– Ещё бы. Он живёт обманом. Потому умеет обманывать сам.

Лесана бессильно замолчала, а потом с прежним напором спросила:

– А ударил ты его за что?

– За вчерашнее. Ну и чтоб разозлить.

– Да что же он такого вчера сделал? – удивилась Лесана, вспоминая, как ржали накануне трое дружков и как осеклись, когда к ним подошёл Лют.

– Этого тебе знать не надо, – невозмутимо ответил волколак. – За вчерашнее, и всё.

– Скажи толком! – раздосадованно зашипела обережница.

– Я тебе всё уже сказал. Я слышал, что они говорили про найденный перстень, а допрежь и другие их разговоры слышал, которые не слышали вы.

– Над кем они вчера смеялись? – не желала сдаваться Лесана. – Над тобой? Они смеялись над твоей слепотой?

Лют рассердился.

– Что ты сызнова прилипла ко мне со своими вопросами? Стал бы я их бить, ежели бы смеялись надо мной.

– Тогда над кем?

– Отстань! Я ведь не знал, что можно подойти к Храну и шепнуть, мол, обшарь их. Думал, не поверит. Мне же просто-напросто хотелось помочь Смиру, который неплохой мужик.

Лесана удивилась.

– С чего вдруг ты воспылал справедливостью? Да и до вчерашнего дня ты о них ни слова плохого не говорил. Что между вами случилось?

– Как же ты мне надоела! – искренне сказал Лют. – Ничего не случилось. От их добра смердело засохшей кровью. Да и сами они… смердели. Я лишь ждал удобного случая. Давай спать.

– Скажи честно: ты подкинул Копылу перстень или нет?

Пленник вздохнул.

– Лесана, да уймись уже! Какая разница, что я скажу, ежели ты всё одно не веришь? Подумай вот о чём: как давно ты их знаешь? А меня?

Обережница промолчала. В том и беда, что она знала Люта. И давно поняла: услышать от него правду – всё равно что дождаться от во́рона соловьиных песен.

– Лесана, – тихо позвал оборотень. – Сними ошейник. Я перекинусь.

– Чего? – Обережница удивилась.

– Холодно очень, – ответил волколак. – А моё одеяло заберёшь себе.

Искушение оказалось слишком велико.

Лесана расстегнула науз, позволила Люту блаженно потереть шею, дождалась, покуда он вытянется на соломе и по телу пробегут зелёные искры.

В санях стало ещё теснее, но два одеяла и тёплый звериный бок сделали своё дело: девушка уплыла в забытьё. А проснулась лишь на миг, да и то оттого, что косматое чудовище рядом заворочалось, и её пальцы, выскользнувшие из густого меха, взялся покусывать крепкий морозец.