— Послам государств, способных в будущем оказать всестороннюю поддержку…

Мягкий и обволакивающий голос Мастера приобрел пронзительные интонации, а тяжеловесные строки вызывали тоскливую зевоту. Спасения от него не было, и Юкай едва сдержал желание закрыть ладонями уши.

Слишком многие вещи требовали от него не силы или решимости, а только терпения.

— …следует оказать прием уважительный, но не уронить при этом достоинства…

Заложив руки за спину, Мастер Ло запрокинул голову и зачитывал текст по памяти, прикрыв глаза. Строгое темно-серое платье с серебристой отделкой и тугая — ни единого волоска не выскользнуло на волю — прическа дополняли образ ученого мужа. Лишенные очарования яркой косметики глаза казались куда изящнее, и Мастер приобрел даже некую несвойственную ему внешнюю чистоту.

Юкай досадливо сморщился и уронил одно-единственное слово, камнем рухнувшее на пол:

— Не пойду.

Ло Чжоу опустил голову и раздраженно фыркнул, мигом разрушив свой благородный образ. Отчетливо вздохнув, он положил ладони на талию и слегка склонился вперед, будто поджидающая своего никчемного супруга сварливая жена.

— Так больше не может продолжаться. Перемены в вашем настроении слишком уж резкие, я не успеваю.

— Настроении? — вяло удивился Юкай. Он с безучастным видом полулежал в кресле, глядя в окно; за мутноватым стеклом серый ветер нес капли осенней мороси. — Это слова министра или няньки?

Мастер окинул юного правителя скептическим взглядом. Тонкий домашний халат обрисовывал контуры выпуклых грудных мышц, неплотно запахнутый ворот обнажал линию ключиц, глубокую и резкую; едва завязанный пояс терялся в складках невесомой ткани. Казалось, император едва выбрался из постели, только вот во взгляде его не было и намека на сонное тепло, а сама постель была пуста и нетронута.

«Такой красивый и такой глупый, — с ноткой горечи подумал Мастер. — Маленький и совсем бестолковый».

— Если вы не почтите послов своим присутствием, я их прямо сюда приведу, — пригрозил он без особой надежды. — А с ними наверняка орда прекрасных женщин, визгливых и вздорных. Целый цветник. В комнате станет шумно и тесно.

Юкай криво ухмыльнулся.

— Все равно дальше править не мне, почему ты не можешь принять их сам?

— Потому что это дела не Лойцзы и Сибая, а двух правителей, — со вздохом объяснил Мастер. — А императорский венец все еще давит на вашу голову. Когда два тигра дерутся, куда деваться шакалам? По большей части правители и цари — обычные люди, к чему им встревать в дела магов и чернокнижников? Повелитель волн куда как непрост, и предела сил его не знает никто, да и у вас уже… репутация.

— У главы рода Фэн есть силы? — Юкай впервые отвлекся от созерцания погоды за окном и перевел на Ло Чжоу взгляд, в котором мелькнула искра интереса.

— А по детям его не видно? — Мастер приподнял брови. — Это вы своим мечом машете направо-налево, а умные правители свои секреты держат в самых потаенных кладовых.

— Все знают, что у нас с ним взаимная обида, только не знают, кто выиграет, — пробормотал Юкай и потер подбородок. — А как угадать победителя?

— Поддержать обоих, — фыркнул господин Ло. — Дары отправились и к вам, и к нему. Прибрежным странам нет никакого резона ссориться с тем, кто может утопить берега, но и с вами связываться опасно. Однако они привезли деньги, много денег. А нам по-прежнему надо платить слугам, солдатам…

— Солдатам?

— Ну не будете же вы самолично с ордой призраков бегать по границе или ловить преступников. — Мастер приблизился к окну и сдержал подспудное желание закрыть шторы. Мрачность и увядание наводили его на не самые приятные мысли. — Зрелище наверняка будет превосходное, но ни к чему забивать гвозди драгоценной вазой, верно? Вам пора повзрослеть. Вы никак не хотите тащить то, что сами на себя взвалили, — или бросьте, или идите до конца.

— Разве я не иду до конца? — Юкай с сомнением посмотрел на замершего в сероватом свете министра. Картина, будто лишенная цвета, — короткие росчерки туши, полночная тьма волос на фоне набухших первым снегом туч.

— Даже вашего праведного гнева и желания отомстить не осталось. — Мастер развернулся спиной к окну и с безмятежным видом скрестил руки на груди. — Куда все исчезло?

— Демоны сожрали, — коротко отозвался Юкай. — Ты ведь видишь их? Моих демонов?

— В последнее время они незаметны.

— Обжились внутри и выходить не хотят. Думаешь, я сижу здесь и страдаю из-за убитых сибайцев? Меня мучает только мысль о том, что убил их не я. Убили их моими руками, но не моей волей. Быть марионеткой слишком отвратительно. Сядь и поговори со мной, Мастер. Поговори со мной, и мы пойдем к этим демоновым посланцам.

— Как пожелаете. — Ло Чжоу поклонился с ноткой ехидства, предпочитая не замечать просительных интонаций в голосе императора, и оглянулся в поисках второго кресла. Неверный свет смягчал черты его лисьего лица, и Юкай вдруг с легким удивлением обнаружил пугающие перемены.

Плотная гладкая ткань по-прежнему обнимала узкое, как стебель бамбука, тело, но теперь это тело было куда изможденнее. Подбородок и скулы Мастера болезненно заострились, будто ему давно уже не удавалось ни поесть досыта, ни отдохнуть как положено.

— Точно так же ты помогал моему брату, верно?

Господин Ло, едва усевшись на вышитой золотыми пионами подушке, нахмурился. Длинные белые пальцы замерли, сцепленные в замок на коленях.

— Он был совсем молод, когда получил власть, — Юкай говорил тихо и смотрел на Мастера, не отрываясь. Разговор, услышанный во сне, все еще беспокоил и бродил изнутри, вызывая тревогу. — Рядом с ним был только ты, как и рядом со мной теперь. Ему было сложно?

— Всем бывает сложно. — Собеседник отвел взгляд и пожал плечами. — Он был юн и мягок, податлив. Таким не место на самой вершине.

— Однако он справлялся.

— Он не привык отступать, да и некуда было уйти — ни ему, ни вам. Можно долго размышлять о том, как все могло бы сложиться, но какой в этом толк? Смерть старого императора, вмешательство принцессы — все это уже случилось, и нужно принять как должное. Нет смысла корить себя и других за прошлое. Все мы делали то, что могли, а иногда делали даже то, о чем и подумать не смели. С вами же немногие могут позволить себе быть неосмотрительными. Кто знает, что еще вам в голову взбредет?

— Ты ведь знаешь о том, что отца убил я? — Янтарные глаза впились в безмятежное лицо Мастера.

На этот раз Ло Чжоу глаз не отвел.

— Знаю, — просто ответил он. — Разве это что-то меняет? Ваш отец был великим императором, однако правителя в нем было куда больше, чем хорошего отца или достойного человека. Рано или поздно месть настигла бы его.

— Что толку в мести? — Юкай тяжело вздохнул, надув щеки, как ребенок.

Мастер ошеломленно округлил глаза и дернулся, прижимая руки к груди.

— Неужели я сплю? — с недоверием переспросил он. — Слышать слова о бессмысленности мести от бога мщения, способного весь мир разрушить из-за своей обиды, — да когда такое было?

— Я снова свернул не на тот путь, вот и все. Убью я половину мира — и что изменится? Разве вся боль сотрется из моей памяти? Разве мертвые воскреснут? — Юкай посмотрел на своего министра с усталостью. — Месть не приносит покоя, Мастер. Если внутри сидит заноза, без толку делать больно другим — эта заноза все так же останется внутри, и ничего не изменится. Даже принцесса не вызывает во мне былого гнева. Отчасти я ее понимаю: она просто пыталась пробиться вверх, как цветок сквозь слишком твердую почву. Сейчас я и представить не могу, что еще ей надо сотворить, чтобы я просто убил ее. Пусть мучается… Не знаю, милосердие это или жестокость. Ненависть никуда не делась, просто уже нет никакой разницы, кто виновен.

— Не посетить ли вам храм? — после минутного молчания заговорил господин Ло. — Ваша доброта не к добру.

Юкай фыркнул и взмахнул рукой, будто разрубая воздух незримым мечом.

— Разве не я разрушил статую у главного входа? А теперь ты отправляешь меня в храм — разве не рухнет он на голову столь непочтительного потомка? Боги ни разу не помогали мне, и я научился обходиться без них. Люди очень легко умеют найти замену необходимым вещам, Мастер. Куда больше мне помог ты.

Лицо Ло Чжоу окаменело. За ширмой внешнего спокойствия бушевала буря, которую только ценой огромного напряжения удавалось не выпустить наружу. Юкай, наблюдающий за Мастером, вдруг снова потерял интерес. Глаза его потускнели, подернувшись тонкой дымкой воспоминаний, и взгляд прикипел к окну.

— Небо в пустыне такое огромное и каждый раз разное. На рассвете розовое и золотое, а на закате рыжее, и песок сливается с линией горизонта, и все вокруг становится бесконечным — ни верха, ни низа, только свет, — неторопливо заговорил Юкай. — Я часто вспоминаю. Много раз я видел небеса и каждый раз думал о том, насколько они огромны, а теперь я их не вижу. Небо — это просто небо, светлая тарелка сверху, которая давит на затылок, ничего волшебного в ней больше нет. Оно то же самое, но другое. Весь мир другой теперь, и в нем не осталось для меня места. Я как старик, доживающий последние дни перед смертью. Все, что осталось мне, — воспоминания. Даже месть больше не имеет значения. Совсем ничего не имеет смысла, смысла вовсе не стало.

Слушая монотонный голос Юкая, Мастер опустил ресницы. Бесконечное одиночество сочилось вокруг, забивая уши, глаза и горло, — то самое одиночество, которое уже оплакано и принято сердцем.

— Он был так важен для тебя? — едва решившись, заговорил Ло Чжоу. Голос его был глухим и невыразительным. Пальцы нервной дробью пробежали по коленям и сжались в кулаки.

— Важен? — Юкай перевел непонимающий взгляд на Мастера и улыбнулся с горечью. — Я готов был заточить его душу в кинжал, чтобы иметь хотя бы возможность смотреть на его тень. Если бы был способ обменять свою жизнь на его — разве что-то могло бы меня остановить? Но мертвые не возвращаются, каким богам ни обещай свою душу. Мне казалось, у нас так много времени, Мастер… Так много дней, чтобы никуда не спешить и разобраться в себе. Принять все то, что бушует внутри, а потом понемногу приближаться — издалека, не пугая, осторожно и мягко. Стать равным ему. Если бы я знал, что времени у нас нет совсем…

— Почему? — Едва шевельнув губами, Мастер ощутил себя словно на тропинке посреди болота. Каждая фраза была лишней, опасной, он сам толкал Юкая на этот путь и шел следом, не имея сил удержаться. С каждым шагом оба они тонули в гнилой, грязной воде, и некому было протянуть им руку. — Почему он был важнее прочих?

Лицо императора едва заметно оживилось. Словно отблеском отсутствующего солнца на щеки его лег легкий румянец, а глаза потеплели.

— Разве нужна причина? Никому не придет в голову объяснять, за что любят — брата ли, друга, отца, — причина нужна лишь для нелюбви. Весь мир был пропитан этой нелюбовью, разве мог я упустить капли заботы? Он был сильным, но это не имело значения. Если жизнь за все годы не согнула человека и не заставила опустить глаза, то он уже достаточно силен. Сила восхищает, заставляет соревноваться, но сердцу важнее слабость. Видел когда-нибудь, как кот летит в бочку с водой, соскользнув с самого края? Он выбирается оттуда ошарашенный, похожий на мокрую крысу, трясет лапами и хвостом и спустя мгновение уже удаляется с таким высокомерным видом, что ты невольно думаешь — а не показалось ли мне? Наверняка показалось… Он так же позволял себе быть слабым, а мне разрешал это увидеть. Падал глубоко, нараспашку выставляя сомнения и боль, а потом закрывался в глухой панцирь и становился собой. Решительным, язвительным, легким и безрассудным, но ненастоящим. Можно хвалить кота за пойманного воробья, но это всего лишь природой данное умение. Котов любят вовсе не за пойманных воробьев.

— Если бы ты мог увидеть его, что бы ты сказал ему?

Едва слова слетели с его губ, как Ло Чжоу молча проклял сам себя.

Остановись, остановись, пока еще не поздно. Он не простит тебе обмана. Никогда не простит.

— Мастер, ты делаешь мне больно, — с заметной угрозой пробормотал император. — Если бы он увидел меня, то наверняка разочаровался бы. Не такого человека он хотел во мне видеть.

— Он берег и учил тебя, как умел, — мягко прервал речь Юкая Мастер. Глаза его влажно блестели. — Приняв однажды, он уже не сможет отвернуться. Он принял бы тебя любым.

— Я попросил бы прощения, — едва слышно шепнул юноша, и лицо его скривилось, став некрасивым от боли. — Не за то, что не спас, а за то, что мало верил. Я глуп. Чтобы понять, мне пришлось потерять. Он простил бы меня, наверняка простил — а я себя простить не могу.

— Хватит разводить страдания, — холодно оборвал Мастер и поднялся так резко, что кресло со скрипом проехалось по плитам пола. — Одевайтесь, я помогу. Нам нужно спуститься и принять послов, они уже три часа торчат у дверей, как неприкаянные души. Да и в дарах может найтись что-нибудь интересное.

Странная перемена настроения не укрылась от Юкая. Нахмурившись, он собрался было задать вопрос, но осекся.

К чему выдирать из чужих сердец старые тайны? Никакого толка, только кровь да неудобства. Пусть каждый останется при своих секретах.

Неуклюжие мрачные тучи посветлели. К земле полетели первые вестники грядущей зимы — колючие неправильные кусочки льда.

— Клетка? Какая дикость, — пробормотал Мастер, в раздражении раскрывая и снова складывая веер. Он с напряжением осматривал кучку северян в объемных, грубо скроенных одеждах. В изящном дворце заросшие бородами и привыкшие к вольной жизни воины казались совершенными дикарями.

На первый взгляд могло показаться, что министр раздражен их громогласностью и неуклюжестью, но причина его пристального внимания была совсем иной. Северяне не должны были появляться здесь. Никаких связей между двумя странами не было, как не было и никакого смысла тащить подношения из-за моря. Неужели Уна потеряла всякое терпение в ожидании вестей?

Юкай со скучающим видом смотрел на склонившихся перед ним людей; все словно по кругу — тот же зал, только послов куда больше да лица бледные, а волосы отдают желтизной.

И холодно, будто зима просочилась внутрь его тела, застряв между ребер и мурашками расползаясь по спине. Сколько месяцев ему осталось?

Светловолосый воин поклонился со сдержанным достоинством, однако лицо его выражало жадный и грубый восторг.

— Этот раб — дикарь, — немного ломано начал объяснять он. — Нечеловек, диковинка. Достойный подарок для императора.

Мастер нахмурился и поднялся в полный рост. В несколько легких шагов он сбежал вниз и приблизился к насторожившимся северянам. Клетка была до времени скрыта за их спинами вместе с сундуками, полными мехов и золота.

Ло Чжоу нетерпеливо дернул веером, приказывая разойтись. Северяне раздались в стороны, как морские волны. На лицах их появились первые признаки смятения. Полы расшитого серебром платья парили в воздухе, как осенняя паутина, и разлетались в такт стремительным шагам. В черных глазах Мастера плескалась тревога.

Юноша внутри пребывал в беспамятстве. Пальцы одной руки до сих пор крепко сжимали прутья, вторая ладонь бессильно цеплялась за широкий кожаный ошейник. Тело пестрело ранами и синяками, заметными сквозь добротную, но уже изрезанную одежду. Опустившись на колени, Мастер осторожно протянул руку, желая проверить пульс, но в эту секунду заметил едва заметное глазу движение.

Пушистый хвост дернулся, кончик выскользнул на пол, как огромная писчая кисть.

Увидев серый мех, Мастер изменился в лице. Едва поднявшись на ноги, он шарахнулся в сторону с выражением величайшего отвращения и брезгливо приподнял полы платья, не желая даже тканью коснуться пленника.

Юкай с любопытством поднял голову, заслышав его змеиное шипение.

— Что там? — спросил он, но ответа от Мастера не дождался. Послы же тоже замолчали, опустив головы: вызвать недовольство министра вовсе не входило в их планы, но разве великий Мастер мог так разволноваться из-за какого-то раба? Пожав плечами, Юкай поднялся с трона и медленно спустился с помоста.

Звук его шагов заглушил дробный грохот. Послы падали на колени, гулкий стук заполнил зал, эхом отражаясь от стен.

Картинка складывалась постепенно, будто из десятка обрывков. Сильная кисть с широким, жилистым запястьем и слишком длинными ногтями; Мастер, прикрывающий лицо веером, глаза его сияют гневом и отвращением; что-то вытянутое, серое, шевелящееся…

Шаги императора замедлились. Он смотрел — и не мог поверить своим глазам.

Этого не могло случиться, но все же случилось.

Янтарные глаза разгорелись тяжелым мрачным огнем при виде многочисленных ран, беспомощно запрокинутой головы и бледной шеи, перечеркнутой кожаной петлей. Мальчик вырос, вырос настолько, что и узнать нельзя, однако и не узнать было невозможно.

Почуяв надвигающуюся грозу, Мастер стремительно обернулся. Одного взгляда на императора оказалось ему достаточно, чтобы побледнеть.

— Все вон, — коротко приказал он.

Рука Юкая медленно опустилась на рукоять меча. Раздался едва слышный скрип, будто оружие не желало покидать ножны.

Мастер зажмурился и сорвался на крик:

— Быстрее!..

Зал опустел за секунду, только за дверями мелькнуло чье-то изумленное лицо и тут же исчезло, смытое волной тяжелого ужаса.

— Открой клетку, — монотонно приказал Юкай и разжал сведенные судорогой пальцы, выпустив рукоять. Меч взвыл на сотни голосов, будто упустившая добычу стая голодных волков. Крик изнутри ударил по ушам, и в носу стало горячо и влажно. — Приведи лекаря. Позаботься… о тех, кто его привез.

Веер дрогнул в руках Мастера.

— Позаботиться так, чтобы они вернулись, или так, чтобы больше о них никто не вспомнил? — уточнил он совсем тихо. Глаза его не отрывались от узкой струйки крови, стекающей из носа Юкая. — Это не послы правителя. Торговцы, из-за них никто войны затевать не станет.

Юкай опустил глаза на бледную сероватую ладонь у своих ног.

— Мне плевать, станут ли их искать, — ощерился он. — Работорговцы не имеют права на жизнь.

Ло Чжоу сдержанно кивнул. Взгляд его на мгновение задержался на кошачьем пушистом ухе, но волю эмоциям он больше не давал — только в глубине глаз паника металась, будто мотылек вокруг огонька свечи.

— В тебе открылся пророческий дар, Мастер, — насмешливый голос Юкая догнал его уже у дверей. — Ты ведь предлагал мне завести кота, а теперь он появился сам. И раз уж это мой кот, то люди, обидевшие его, должны понести наказание.