Колдун крови Аэдуан отчаянно скучал. Он вращал запястьями, то сгибал, то разгибал пальцы, шевелил лодыжками – делал все, чтобы держать мускулы в готовности, а нервы – в узде.

Но прошло уже четыре часа с того момента, как он растянулся на стропилах на чердаке под крышей замка дожа. Колдун уже давно скинул капюшон и даже расстегнул застежку плаща под горлом. Но поскольку его видели только шестнадцать таких же наемников, растянувшихся на стропилах неподалеку, да еще семейство воркующих голубей в гнезде рядом с ним, монах не боялся, что жалоба на крамольное отступление от строгих правил ношения одежды дойдет до стен кар-авенского монастыря.

Даже если такое случится, старых монахов больше будут волновать тактические ошибки их наемника, чем возможное неуважение к Кар-Авену. В конце концов, Кар-Авен был всего лишь мифом, а бронзовые пиестры – вполне реальной вещью.

Реальной, но все еще недостижимой для Аэдуана. Йотилуцци объявил награду за двух девушек, напавших на его карету, и колдун крови хотел получить ее. Очень хотел. Он успешно выследил ведьму правды в районе Южной пристани… но тут же потерял ее след.

Вскоре после этого, по счастливой случайности, он наткнулся на ту девушку-номатси у канала, но и она ускользнула от него. Хуже того, Аэдуан не смог выследить ее, потому что запах ее крови резко оборвался.

За двадцать лет жизни Аэдуан ни разу не встречал человека, чью кровь он не смог учуять.

Ни разу.

Это… встревожило его. До зубовного скрежета. Даже сильнее, чем то, что он упустил ведьму правды, крайне редкую и ценную добычу. И вот теперь вместо того, чтобы охотиться на тех двух девушек, Аэдуан застрял здесь, под крышей дворца дожа, охраняя бал непонятно от кого.

Наемник поднес к глазам тонкую бронзовую подзорную трубу и заглянул в отверстие, проделанное в потолке. Внизу гости скользили по мраморному полу. Яркие пятна оранжевого, зеленого и голубого бархата смешивались с пастельными мазками нежного шелка. Ну что за напрасная трата времени… Чего такого могло случиться на дипломатическом балу? Как всегда говорил отец Аэдуана, Двадцатилетнее Перемирие сделало людей ленивыми и неамбициозными.

Когда в уши ударили первые такты нубревнийского форстепа и каблуки застучали по мрамору, Аэдуан решил сменить обстановку. Медленно развернулся на отведенном ему пятачке под крышей и пополз в сторону веревочной лестницы. Миновал двух других наемников, которые нервно переглянулись, заметив его.

– Порожденье Пустоты, – донесся до него испуганный шепот, но Аэдуан сделал вид, что не слышит. Ему нравилось, что его окружали слухи. В том, что наемника боялись, было много плюсов. Например, ему давали выбрать лучшее место для несения вахты или засады. Даже Адские Алебарды из Карторры и Марстокийские Гадюки, личная охрана императрицы Ванессы, позволили Аэдуану первым войти во дворец дожа.

Аэдуан коснулся потолка бального зала, и тут же открылся проход, проделанный внутри двойной стены. Вниз, на целых пятьдесят футов[4], до самого пола, свисала веревочная лестница. Кстати, самого дрянного качества, вообще не дающая ничего для защиты дворца. Если бы наемникам, что сейчас притаились на стропилах на чердаке, нужно было быстро попасть в зал, спуск по такой лестнице занял бы слишком много времени. Вот еще один отличный пример того, насколько беспечными стали дальмоттийцы – как и все остальные, впрочем.

В тот момент, когда началась вторая часть форстепа, каблуки Аэдуана мягко стукнули по полу. До тайного прохода внутри двойной стены доносилось пение скрипок, такое пронзительное, что передняя фальшивая стенка начала дрожать. Потом донесся частый перестук каблуков, и Аэдуан решил, что танцоры перешли к фигуре «Виноградная лоза».

Монах неплохо разбирался в форстепе, старинном нубревнийском танце в четыре такта. Ну танцевал он так себе, точнее, колдун крови скорее бы дал себя выпотрошить и насадить на вертел для жарки, чем участвовать в чем-то подобном. Но движения он знал. Наставник заставил выучить их в первые годы пребывания в монастыре.

Аэдуан как раз собирался свернуть налево, когда ему в нос ударил знакомый запах крови. Тайны, пропитанные ядом, и бесконечная ложь. Аэдуан не знал, правдивы ли слухи – действительно ли кровь Марстокийских Гадюк состоит из кислоты, – но он знал, что ведьму ядов, что входила в число телохранителей Ванессы, лучше избегать. Хотя бы потому, что от ее запаха у него начинало болеть в носу.

Так что Аэдуан не стал продвигаться внутри стены влево и протиснулся в правую сторону от лаза. Он нашел еще одно отверстие для слежки за бальным залом, крохотное по сравнению с тем, что было проделано в потолке, и прильнул к нему. Как раз началась третья часть форстепа.

Брови Аэдуана взлетели вверх.

Танцоров было всего двое, их каблуки стучали по мрамору с недостижимой даже для Аэдуана скоростью, и, что еще больше впечатляло, вокруг них закручивался ветер. Один из танцоров явно владел какой-то магией, имеющей отношение к воздуху.

Зрители отхлынули от пары, как волны во время отлива, а танцоры закружились еще быстрее, ноги несли их по бальному полу, но лица оставались неподвижными, а взгляды – сосредоточенными. Ветер подчинялся ритму музыки, трепал волосы девушки, ее юбки, скользил по щекам зрителей, когда пара проносилась слишком близко.

И чем дольше Аэдуан наблюдал за происходящим – даже немного восхищаясь мастерством танцоров, необходимым, чтобы танцевать с такой скоростью и грацией, – тем сильнее становился зуд у него в носу.

Колдун крови привычно пробежался глазами по лицам тех, кто стоял ближе, и принюхался. И сразу ощутил запах крови. Резкий. Дикий.

Он напомнил ему о горных хребтах и скалах, о лугах, усыпанных одуванчиками, и о правде, погребенной под снегом.

Внутри поднялась дрожь. Ведьма правды где-то рядом. На этом самом балу.

Зазвучали последние такты форстепа, и Аэдуан снова посмотрел на танцующих. Ветер утихал, партнеры расходились в стороны, чтобы принять финальную позу танца. Судя по тому, как люди смотрели на парня – кто со страхом, а кто с уважением, – его считали кем-то важным. Но нубревниец не интересовал Аэдуана, его запах крови ничего ему не говорил.

А вот на партнершу стоило обратить внимание. Именно на нее среагировал ведовской дар Аэдуана. Парень улыбнулся, и рука автоматически потянулась за стилетом, который наемник носил у самого сердца. Сердца, что та самая девушка пронзила не далее чем вчера. Пока он раздумывал, кем она могла быть – Аэдуан никогда не слышал о донье – ведьме правды, – зал наполнили громкие аплодисменты. Они исходили из одного источника, и хотя все остальные зрители немедленно присоединились к овациям, некто продолжал хлопать громче всех.

Аэдуан с трудом смог разглядеть через крохотное отверстие источник звуков – это оказался светловолосый наследник Карторранской империи, принц Леопольд. Он стоял рядом с Ванессой и ждал, пока все прочие освободят для него проход, после чего двинулся к паре.

– Отличная работа, – наконец произнес Леопольд, продолжая хлопать. Но в его аплодисментах было что-то чрезмерное. – Вы оба – прекрасные танцоры.

Нубревниец повернул сияющее, раскрасневшееся лицо к принцу. Он низко поклонился:

– Принц Леопольд.

Тот лишь кивнул:

– Принц Мерик, ты похитил нашу Сафию.

Невозможно было не заметить мрачные ноты в его тоне и то, как он демонстративно отстранил нубревнийского принца, а потом послал многозначительный взгляд своему дяде, императору Карторры, что стоял неподалеку.

Выражение лица Сафи сменилось: еще минуту назад она выглядела дерзкой, раскрасневшейся от вина и танцев, а теперь явно засмущалась.

– Полли, – чуть слышно произнесла она, – прости, я потеряла тебя в толпе.

– Не стоит извиняться. – Леопольд сказал это куда громче, чем требовалось, и приглашающим жестом раскинул руки. – Еще один танец. Скажем, праганский вальс.

После этого он отвесил ведьме правды галантный поклон и взял ее под руку.

Пальцы Аэдуана возбужденно барабанили по стилету. Похоже, ночь становилась интересной. Ведьма правды, чуть не ограбившая гильдмейстера Йотилуцци, танцует на балах с принцами.

Колдун крови Аэдуан забыл про скуку. Совершенно забыл.

Его ожидала любимая работа.

Сафи тошнило от танцев. В буквальном смысле слова, ей было плохо от всех этих вращений, а еще она задыхалась, и у нее не было ни минуты, чтобы перевести дух с момента, как Мерик…

Принц Мерик.

В жилах парня, который не мог правильно застегнуть пуговицы, текла королевская кровь. Человек, бросившийся на распадающегося, оказался принцем. Все это трудно было представить, но зато объясняло безупречную осанку, отсутствие страха, когда Сафи набросилась на колдуна, и его готовность дать сдачи.

Что-то произошло между Сафи и Мериком во время их танца. Нечто такое же мощное, как ветер и музыка, что бушевали вокруг них. Движение воздуха, предшествующее буре.

Адское пламя, теперь Сафи была нужна Изольда. Ей срочно нужна повязанная сестра, чтобы разобраться с огнем, что пылал в ее груди.

Когда комната и лица закружились перед ней в очередном вальсе, выворачивающем желудок, когда ложь и правда снова обрушились на Сафи со всех сторон, она поняла, что ей нужно остановиться. Уйти.

И все же, как нечто изменилось в Сафи после танца – после Мерика, – так же нечто изменилось и в атмосфере бала. Напряжение свернулось клубком, словно змея перед прыжком.

А танцы не прекращались. Шесть раз Сафи скользила по бальному залу в объятиях Леопольда. Потом еще шесть раз сам император настаивал на танце с ней. Ее руки стали липкими, и ей приходилось с силой цепляться за партнера. Пот скапливался на коже, и Сафи хотелось, чтобы Леопольд наконец угомонился.

Хотелось, пока музыка не оборвалась, а вместе с ней – и танец.

Хотелось, пока император Генрик не призвал к тишине и не пригласил Сафи присоединиться к нему на невысоком помосте. Пока она не услышала тяжелый, невероятный приговор:

– Узрите Сафию фон Гасстрель. Моя суженая и будущая императрица Карторры!

У Сафи подкосились колени. Она упала в руки Леопольда, который, слава богам, оказался рядом. Каким-то образом ему удалось помочь ей удержаться на ногах и пройти по залу, где уже раздавались нестройные аплодисменты. Все делали вид, что так же потрясены новостью, как сама Сафи.

– Полли, – прохрипела девушка, впиваясь взглядом в его лицо. – Полли, пожалуйста… скажи мне… Полли…

– Это правда, – шепнул он, сжимая ее руку.

Сафи попыталась отступить, сердце грозило выскочить из груди. Она доверяла Леопольду. Она доверяла и дяде Эрону. Но это… Значит, ее здесь ждали не как донью, а как невесту.

Однако Леопольд не отпускал ее. Его глаза цвета морской волны вдруг обрели стальной оттенок. Мягкий подбородок заострился, а челюсти сжались с неожиданной решимостью.

– Ты знал, что готовится. Почему ты не сказал мне?

Единственной его реакцией было подвести ее – с усилием, но без всякой злобы – к своему дяде. Императору.

Будущему мужу Сафи.

– Долгие лета прекрасной паре! – крикнул Леопольд, выталкивая Сафи вперед.

Она пошатнулась и упала прямиком в объятия Генрика. Его потные руки сомкнулись на ее запястьях.

Сафи чуть не отшатнулась назад, подальше от его прикосновений и кривозубой улыбки. Она чуть не выпалила ему в лицо, что это не та свобода, которую ей обещали. Замужество было слишком далеко от свободы, от того, что представляла себе Сафи. Каким еще бредом напичкал ее дядя?

Насколько Сафи могла судить, это был конец. Всему.

Пока ее рука дрожала в руке Генрика, она жадно вглядывалась в толпу. Девушка искала голубые глаза дяди Эрона. Рыжую голову Мэтью. Кого угодно, лишь бы это был друг. Ей нужен был кто-то, кто выдержал бы ее взгляд и подтвердил, что это нормально – быть в ярости. Быть до смерти напуганной.

Но в толпе не нашлось никого знакомого. Она даже поискала принца Мерика в его серебристо-сером костюме, но он, как и остальные нубревнийцы, вдруг исчез с бала.

Сафи осталась наедине с собственными дрожащими коленями. Со сдавленным горлом. С липкими ладонями Генрика, сжимающими ее пальцы.

И тут лихорадочный взгляд Сафи упал на морщинистое лицо и крепкое тело женщины, которую она смутно помнила с детства: донья фон Бруск. Волосатый подбородок женщины задвигался, как у коровы, жующей жвачку, и она ободряюще кивнула Сафи.

Когда куранты начали отбивать двадцать четыре удара и аплодисменты стихли, донья фон Бруск направилась к возвышению. Женщина, не отрываясь, смотрела прямо на девушку. Она мерно отпечатывала шаг за шагом, по одному на каждый удар колокола.

Раздался последний удар. Гулкое эхо разнеслось по залу.

И тут все огни в бальном зале, в саду дожа, даже в гавани за окнами погасли. Праздник погрузился в абсолютную темноту.

Аэдуан все еще оставался в тайнике, когда погас свет.

Он только переходил от одного отверстия для слежки к следующему, чтобы не потерять из виду ведьму правды, сразу с того мгновения, как император Генрик объявил о помолвке.

Девушка явно не подозревала о том, что ее ждет. Аэдуан впервые видел, чтобы у кого-то кровь так быстро отливала от лица. На одно крошечное мгновение он испытал жалость.

Но когда Аэдуан увидел, как девушка упала прямиком в руки императора Генрика, волосы на его руках встали дыбом. А потом и на шее.

Он ощутил присутствие колдуна, чья сила постепенно нарастала. Колдуна огня, как он определил мгновение спустя, еще до того, как каждый огонек во дворце погас.

Монах сделал два глубоких вздоха, впитывая запахи крови каждого гостя в бальном зале и каждого охранника во дворце, включая тех, кто до сих пор оставался на чердаке. Беглое запоминание, только чтобы спокойно ориентироваться в темноте.

Следить за теми, кто, как и он, окажется способен действовать, не прибегая к зрению.

Кто-то же устроил это затмение. И Аэдуан сразу понял, что оно напрямую связано с этой девушкой, Сафи. Ее запах стремительно удалялся.

Рядом с ней шел еще кто-то, чья кровь пропахла дымом полей сражений и горящих тел. И был еще один, третий, от которого пахло вершинами гор… и местью.

Аэдуан поспешил к ближайшему из двух выходов, что вели из тайника в стене. Волоски на его коже опять вздыбились от близости слишком мощной магии, и лампы снова вспыхнули, а в отверстиях для слежки в передней стенке загорелись желтые огоньки. До наемника донеслись вздохи облегчения.

Аэдуан подбежал к ближайшему выходу, его взгляд устремился на возвышение, туда, где стояла сбежавшая девушка. Помост был пуст, а вот запах крови ведьмы правды почему-то остался, будто она продолжала стоять рядом с Генриком. Аэдуан снова принюхался.

Нет, это был запах крови не Сафи. Что-то другое. Эта кровь пахла очень древней магией.

Колдун эфира. Точнее, колдун морока. Аэдуан обвел взглядом всех, кто остался в зале. Никаких признаков обладателя настолько сильного ведовского дара. Но Аэдуан не сомневался, что в зале находится именно колдун морока, и это он заставляет людей видеть только то, что ему надо.

Аэдуан также не сомневался, что он – единственный человек в этом здании – а возможно, и во всех Ведовских Землях, – способный разобраться в происходящем. И не высокомерие заставляло его так думать, а простая истина.

Истина, за которую ему хорошо заплатят. Теперь он найдет кого-то побогаче, чем гильдмейстер Йотилуцци. На кону ведьма правды и невеста императора Генрика. Кто-то точно захочет узнать, как ее похитили, и этот кто-то раскошелится.

Аэдуан побежал. Он снова чуял Сафи, и хотя монах мог бы выслеживать ее лига за лигой, лучше всего ему работалось, когда добыча находилась в пределах сотни шагов.

И тут на его пути возник мужчина, чья кровь пахла полем боя. К этому прибавился еще один запах – дым настоящего пламени.

Колдун огня направил пламя прямо на тайник в стене.

Аэдуан позволил капле страха просочиться в кровь.

Пламя… беспокоило его.

Но он усмирил желание немедленно сбежать и огромным усилием заставил разум заработать, а легкие – расшириться, набирая как можно больше воздуха.

Одновременно он закрыл нос и рот специальным клапаном на плаще. В народе говорили, что кар-авенский монах готов всегда и ко всему, что не было преувеличением. Аэдуан же придал поговорке буквальное значение. Белый монашеский плащ был пропитан специальным составом, который не давал ему загореться. Пропитка блокировала обоняние, и наемник временно не мог выслеживать жертву по запаху крови, но ему не так часто доводилось проходить сквозь пламя.

Аэдуан добрался до выхода, бросился прямо в огонь и метнул первый нож. Затем, перекатившись через пламя и перевернувшись на спину, метнул и второй.

Колдун огня отпрыгнул в сторону, спрятавшись за горшком с растением в длинном коридоре дворца. Второй нож вонзился в глину, сотрясая куст азалии.

Аэдуан откинул клапан плаща, и на парня обрушился запах крови. Должно быть, метнув нож, он смог ранить колдуна огня. Это хорошо. Аэдуан бросил взгляд в коридор. Он ничего не увидел, но почувствовал, что девушка уже почти добралась до главного входа в конце коридора.

Колдун огня выпрыгнул из-за горшка, из его рта и глаз вырывалось пламя. В колене колдуна торчал нож, и оттуда хлестала кровь.

Аэдуан никогда не видел ничего подобного, он и не знал, что колдун огня может обладать такой силой.

Впрочем, об этом можно было поразмыслить позже. Отпрыгнув в сторону, наемник перешел на бег. Аэдуан умел управлять собственной кровью, а это означало, что в моменты, когда требовалось полностью выложиться, он мог добиться от своего тела запредельной скорости и силы.

Пока наемник мчался по мраморному полу, перед ним возникали все новые силуэты – кто-то выныривал из-за горшков, а кто-то спускался по веревкам из-под потолка.

Аэдуан вздрогнул, его шаги замедлились, и он инстинктивно схватился за метательные ножи.

Но нет. Когда силуэты кинулись к Аэдуану, он понял, что ничего не ощущает. Ни запаха пота, ни запаха крови.

Колдун морока постарался. Аэдуан возобновил бег, ориентируясь только на реальный запах крови. Ногами он едва касался пола, тени приближались, за спиной полыхало пламя – жаркое и отчаянное.

Наконец Аэдуан оказался достаточно близко к главному входу и сбавил скорость. Жадно втягивая воздух и сосредоточившись только на запахе ведьмы правды, он почти забыл о том, что надо следить и за другими людьми.

Роковая ошибка для любого, кроме колдуна крови. И когда нож с золотой рукоятью вонзился в плечо Аэдуана, его накрыла вспышка гнева, который он крайне редко выпускал на волю.

Аэдуан издал боевой клич и бросился на человека, что оказался перед ним и чей нож достал ему до плечевой кости. Это был мужчина со светлыми волосами.

Глава Шелковой гильдии, Аликс. Миниатюрный, щуплый гильдмейстер был не вооружен. Он ждал смерти. Жаждал умереть.

Но Аэдуан никогда не сражался с безоружными. Он едва успел изменить траекторию удара, и меч пронесся мимо плеча мужчины, лишь задев его шелковый плащ.

Гильдмейстер развел руки в стороны, словно говоря: «Вот он я». Он даже не открыл глаз, а морщина между бровями свидетельствовала о сильном напряжении. Он творил магию, но направлена она была не на Аэдуана.

И Аэдуан наконец разобрал запах его крови: завихрения шелка, сплетенные в иллюзии.

Колдун морока.

Человек, с которым Йотилуцци, хозяин Аэдуана, ужинал тысячу раз. Человек, который возглавлял Шелковую гильдию, оказывается, не имел никакого отношения к самому шелку. Наемник вдруг понял, что в суматохе схватки потерял след Сафи. Она ушла дальше, чем на сотню шагов, и теперь придется вынюхивать ее, как будто он – охотничья собака. Аэдуан кинулся к входу… Где в ярком свете полной луны его уже ждали двадцать стражников.

Ничего серьезного. Даже смешно. Двадцать человек не смогут остановить его. В лучшем случае у них получится его замедлить. Но когда меч Аэдуана взметнулся вверх, а его магическая сила обрушилась на ближайшего солдата, когда четыре арбалетных стрелы вонзились в грудь Аэдуана, он понял, что эти люди стоят целой армии. К тому времени, когда Аэдуан проберется сквозь их мечи, стрелы и ножи, он может оказаться слишком истощенным, чтобы продолжать преследовать девушку.

Поэтому он сделал то, что делал крайне редко – хотя бы потому, что ненавидел влезать в долги. Он коснулся голубого опала, висевшего в левом ухе, и прошептал: «Сюда».

В уголке его глаза вспыхнул голубой свет, по телу пробежала магическая дрожь. Камень нитей заработал.

Это означало, что все монахи Кар-Авена в округе придут на помощь Аэдуану.