Мертвое тело лежало боком на лестничной площадке между первым и вторым этажами центрального крыла. В том, что оно именно мертвое, у Веттели не возникло бы сомнений, даже если бы под головой несчастного не растекалась лужа крови, а из глазницы не торчало бы новомодное и дорогое вечное перо. Просто мертвые лежат иначе, чем живые, уж в этом он научился разбираться за годы войны.

Словом, это был труп, притом хорошо знакомый. Принадлежал он пятикурснику по имени Хиксвилл. Бульвер Элиот Хиксвилл. У пятого курса уроков было немного, некоторых учеников Веттели еще путал, но этого запомнил сразу – очень уж он был отвратителен. Крупный – именно крупный, а не толстый, белокожий, розоволицый, с мягкими, если не сказать, мятыми чертами лица, влажным женственным ртом и невинным до глупости взглядом бесцветных глазок, он напоминал младенца-переростка. Но не внешность его вызывала у Веттели отвращение – нельзя судить человека за то, что не уродился красавцем, тут уж кому как повезет. Тем более что уродом его тоже нельзя было назвать, иногда люди такого типа бывают очень даже обаятельны. Но только не в нашем случае. Если бы в Гринторпе провели конкурс на самого зловредного ученика, Бульвер Хиксвилл, несомненно, занял бы все три места сразу. Похоже, в том, чтобы делать гадости окружающим, он видел смысл своего существования.

Если в школе случалось что-то скверное и подлое – можно было не сомневаться, что Хиксвилл приложил к этому руку. Соседям по комнате он по ночам протыкал грелки, подлезая под одеяла длинной палкой с гвоздем. Однокурсникам пачкал тетради и вырывал страницы из книг. У младших отбирал деньги и вещи, его боялись пуще божьей кары. Ухитрялся пробираться в крыло к девочкам и писал мерзости на стене уборной. С обслугой был груб до неприличия и воровал из их комнат все, что плохо лежит, просто так, из спортивного интереса, потом просто выбрасывал. Учителям подкладывал кнопки на стул, подливал разной дряни в чернила, пачкал указки клеем.

Особенно жестоко от рук его пострадал год назад Фредерикс. Ни химии, ни алхимии у четвертых классов не было, профессор попал к ним случайно, на замену кому-то из заболевших учителей. О дурном нраве Бульвера Элиота он, разумеется, был наслышан, но в один из дней позабыл об осторожности, с размаху плюхнулся на стул костлявым своим задом – и тут же с воплем вскочил.

Кнопка оказалась ржавой, началось нагноение, доктору Саргассу пришлось вскрывать абсцесс, и несколько недель бедный профессор вел уроки исключительно стоя. Но пуще страданий физических пострадало его самолюбие, и без того нездоровое. По слухам, он даже просил отставки, и начальству стоило большого труда его отговорить.

Хиксвилл же, привычно отсидевший в карцере положенный срок, продолжал свои жестокие развлечения до тех пор, пока не рискнул «пошутить» над профессором Брэннстоун. После этого учителя его нападкам подвергаться перестали. Почему? Об этом знали только Веттели и Эмили. Агата рассказала им как-то под большим секретом, потому что педагогический совет ее действия вряд ли одобрил бы. Просто теперь в наказание за каждую новую «шутку» Хиксвилл должен был неделю мочиться в постель. Жаль, что распространялось это только на самих учителей, а не на их авокадо. Веттели не знал покоя, когда на урок приходил пятый курс. Несчастное растение манило Хиксвилла, как магнит, однажды он непременно бы до него добрался, если бы Веттели тоже не повел себя непедагогично. После очередного предотвращенного покушения он показал парню заряженный холостыми «риттер» и мрачно сообщил, что в свое время уложил из него не одну сотню человек, не сделавших ему лично ничего дурного. Поэтому страшно подумать, что однажды случится с тем, кто будет в дурном уличен или хотя бы заподозрен.

– Не имеете такого права! Я ребенок еще! – попытался было возмутиться юный наглец. – В учеников стрелять нельзя, вас за это в тюрьму посадят или вообще повесят, ага!

– Не дождешься. – Поигрывая оружием, Веттели усмехнулся так зловеще, что «ребенок» заметно побледнел. – Свидетелем защиты будет мистер Фредерикс, и суд присяжных меня оправдает.

Хиксвилл ушел из класса подавленный, и авокадо его нападкам больше не подвергалось. Чего не скажешь обо всей остальной школе.

Самое удивительное, что нести ответственность за содеянное Хиксвиллу приходилось довольно редко. Он умел каким-то образом подбивать других к соучастию в своих выходках. Его дружно ненавидели, но почему-то всякий раз шли у него на поводу и в результате оказывались виноватыми, а главный зачинщик оставался как бы ни при чем. Наверное, именно этим, а еще убежденностью добрейшего профессора Инджерсолла в том, что ребенок тем и отличается от взрослого, что, каким бы он ни был испорченным, его еще можно исправить, и объясняется тот факт, что Хиксвилла терпели в Гринторпе вместо того, чтобы воздать ему по заслугам и с позором выгнать из школы.

Конечно, профессор Инджерсолл был замечательным человеком и отличным педагогом, но ему был не чужд некоторый идеализм. Веттели, несмотря на юный возраст, успел многое в жизни повидать и был убежден в другом: таких как Хиксвилл, независимо от числа прожитых ими лет, может исправить только виселица, потому что жаль тратить на них пулю.

Поэтому когда он, поднимаясь утром из обеденного зала к себе в кабинет, увидел на полу окровавленное тело юного негодяя, то не испытал ничего, кроме чувства высшей справедливости. Первой пришедшей в голову мыслью было: «Боги шельму метят», а второй «Надо сказать работникам, пусть уберут труп и зароют где-нибудь во дворе, непорядок, что он тут валяется». Подумал так и пошел себе дальше, спокойный и равнодушный: мало ли мертвых он видел на своем веку?..

И замер как громом пораженный ступеней через пять. Сердце бешено бухнуло в ребра, в коленях возникла незнакомая слабость. До сознания, изуродованного войной и слегка замутненного ведьминой магией, наконец дошло: это – не фронт, это мирный, чудесный Гринторп. Это школа, а в школах не должны валяться на полу тела убитых учеников. Это невозможно, неправильно, это потрясение основ разумного бытия.

Он вернулся к телу, встал над ним в замешательстве, не зная, как поступить.

Немедленно оповестить начальство о происшествии? Это будет правильно, но тогда придется оставить Хиксвилла без присмотра, и на него непременно налетит кто-нибудь из детей. Скорее всего, девочки с четвертого курса, у них сегодня ботаника. Уж им-то такое зрелище совсем ни к чему! Утащить труп в кабинет и там запереть? Нет, нельзя ничего трогать до прихода полиции. Остается одно: дождаться учениц и послать их за старшими.

Веттели повезло. Девочки почему-то задерживались, зато снизу донеслись юношеские голоса. Четверо парней с выпускного курса! Отлично! Строевую они уже прошли, значит, способны более или менее четко выполнить приказ.

– Стоять, господа!

Парни застыли на месте, глядя снизу вверх с недоумением и испугом. Хоть и не в кровавых деталях, но им все-таки видно было, что на площадке кто-то лежит.

– Так, Глостер, останьтесь внизу, никого из учеников не пускайте на лестницу. На этаж пусть поднимаются через боковое крыло.

– Да, сэр! – Глостер на командный голос среагировал четко, молодец.

– Орвелл, вы подниметесь в обход в мой кабинет – держите ключ! – Не поймал, железо звякнуло о камень. – Сейчас на урок придут девочки, займете их до моего прихода. Пусть читают про мхи и лишайники. И боги их упаси приближаться к авокадо! Головой отвечаете!

– Есть, сэр. – Квентин Орвелл проворно скрылся за поворотом.

– Вы, Грэггсон, бегите к профессору Инджерсоллу, передайте, что я просил его немедленно прийти. Потом разыщите доктора Саргасса и мистера Коулмана, пусть тоже идут сюда как можно скорее.

Парень кивнул и умчался прочь.

– Фаунтлери, вы раздобудьте и принесите простыню.

– Да, сэр… Простыню?! Зачем? Он что… он мер…

– Никаких вопросов, мистер Фаунтлери! Не раздумываем, исполняем приказ!

Где было Веттели сообразить, что созерцать окровавленные трупы профессору Инджерсоллу доводилось не чаще, чем девочкам с четвертого курса, и что надо было как-то подготовить бедного старика, вместо того чтобы указать широким жестом: «Вы только посмотрите, что у нас творится» – и эффектно сдернуть простыню. Хорошо, что по лестнице уже поднимался смотритель Коулман. Вдвоем они смогли усадить директора у стены, а подоспевший доктор Саргасс кое-как привел его в чувство.

К чести профессора Инджерсолла, со слабостью своей он справился очень быстро и сразу овладел ситуацией. Лестницу перекрыли и установили дежурных. Из деревни вызвали констебля, в Эльчестер послали за коронером – Токслей привез его на директорском венефикаре. После осмотра тело унесли в подвал, телеграфировали родным погибшего.

Веттели в этой суете никакого участия уже не принимал, только один раз его вызывали к коронеру, дать показания о том, как было обнаружено тело.

Коронер, щуплый, невзрачный человечек средних лет, временно занимавший кабинет профессора Инджерсолла, допрашивал Веттели очень бережно. Похоже, он искренне переживал, что такому молодому и хорошо воспитанному человеку пришлось стать свидетелем кровавого происшествия, и на всякий случай держал наготове стакан воды и склянку с нашатырем. Это было забавно.

На третий день Хиксвилла разрешили похоронить. Несчастный случай – таково было заключение коронера. Бедный мальчик резво бежал по лестнице, на повороте поскользнулся или оступился, неудачно упал, острое перо попало точно в глаз, что и стало причиной смерти. Как говорится, судьба…

Школа происшествие восприняла спокойно. Нездоровое возбуждение, возникшее среди учеников, быстро улеглось, да и вызвано оно было не жалостью или страхом, а любопытством. Интересно же: труп, полиция, отмена уроков… Покойный Хиксвилл сделался героем дня – но именно дня. Уже назавтра дети вспоминали о нем гораздо реже. Учителя тоже были весьма сдержанны, и речи их о «постигшем нас горе» звучали суховато. С лица профессора Фредерикса и вовсе не сходило выражение злорадного оживления; время от времени алхимик воздымал к небу длинный указательный палец и изрекал с чувством мрачного удовлетворения: «Есть в этом мире справедливость, есть!» Смотреть на него было неприятно, коллеги стыдливо отводили глаза.

Единственным, кто действительно воспринимал безвременную кончину юного негодяя как горькую утрату, был профессор Инджерсолл. Это потому, что пятым курсам не читают философию, решил Веттели. А если бы читали – профессор наверняка смотрел бы на случившееся иначе. На похороны из Ронсмута приехало семейство Хиксвилла, включая младших братьев-близнецов, уменьшенных копий самого Хиксвилла. Кто-то совершил оплошность, подпустив их близко к покойному, в результате дорогой полированный гроб оказался с одного бока исцарапанным гвоздем, с другого – исписанным мелом. Подрастала достойная смена.

В остальном же церемония прошла гладко. Хиксвилла похоронили на гринторпском деревенском кладбище. Школа готова была оплатить расходы на перевоз тела в Ронсмут, но родные сочли это лишним. Сестра покойного так и выпалила при всех:

– Еще не хватало! Это был не братец, а злобный боггарт! Лучше держаться от него подальше, а то, глядишь, и после смерти являться начнет!

– Ужас, какой ужас! – причитал профессор Инджерсолл по дороге с кладбища. – Такой удар по нашей репутации! Вдруг школу закроют?

– Почему? – удивился Веттели. – У нас в Эрчестере тоже бывали несчастные случаи. Помню, кто-то из старшекурсников повесился от несчастной любви, а один парень на Гребной неделе утонул в канале. Дядя этого парня был очень влиятельным человеком в правительственных кругах, но Эрчестер никто и не подумал закрывать, об этом даже речи не шло.

– В самом деле? – спросил профессор с надеждой, скорбное лицо его немного посветлело, но он тут же опомнился и вновь погрузился в печаль.

Минувший октябрь выдался теплым, а в середине ноября вдруг выпал снег. Он шел всю ночь, крупными хлопьями кружился в воздухе, падал на влажную землю, на голые ветки деревьев, на крыши домов – и не таял! Веттели завернулся в плед и далеко за полночь просидел на подоконнике в темноте, наблюдая, как за окном танцуют снежинки. Пять лет он не видел снега, целых пять лет!

Наутро все вокруг было белым и сказочным. Гринторп превратился в зимнюю картинку из детской книги. Младшие ученики носились по школе со счастливым визгом, старшие тоже выглядели оживленными. Ни тем ни другим уроки в головы не шли. Призывая их к порядку, Веттели чувствовал себя жестоким тираном. Больше всего ему хотелось бросить учебник, отменить урок, выйти во двор и упасть в сугроб, наметенный под окном учительской комнаты. Но долг есть долг.

А после уроков в его кабинет неожиданно явилась гостья. Возникла прямо посреди стола, с ног до головы закутанная в белое, кажется, это был гусиный пух.

– Погреться пришла! – объявила фея вместо приветствия и огляделась довольно бесцеремонно, по-хозяйски. – А у тебя тут мило. Это что за куст? Знаменитое авокадо? Ничего особенного. А это что за урод? – Она кивнула на бюст пещерного человека. – Твой предок? Похож. То есть не на тебя, конечно, а на ваш человечий род. Недалеко ушли. Но ты не обижайся, к тебе это не относится, ты у нас красавчик. А где твоя женщина? Надеюсь, ты уже сделал ей предложение? Нет? Зря! С этим делом тянуть не надо – недолго и с носом остаться… Что значит, слишком недавно познакомились? Пред лицом Вечности что месяц, что год – это всего лишь краткий миг, так что разницы никакой… Конечно, она не готова. Ты и сам не готов. Но это, по крайней мере, обозначило бы ваши намерения. – Фея трещала, не давая собеседнику и слова вставить, ей достаточно было его мыслей. При этом ее собственные мысли скакали с пятого на десятое. – Ты уже в курсе, что ваш поэт вчера сложил новый стих? Какой поэт? Ну как же! Романтический юноша с золотыми кудрями и дурацким именем. Вот-вот! Именно Огастес Гаффин… ну что ты хихикаешь, можно подумать, твое имя лучше! Ладно, пусть лучше, согласна. Но ты-то вчера не сложил стих, а он – сложил. Слушай:

Гвиневра декламировала с большим чувством и в лицах – размахивала руками на манер крыльев, кружилась, пританцовывала, перелетала с места на место, даже подвывала драматически:

О-о-ох! – Напрыгавшись, фея в изнеможении повалилась на классный журнал. – Просто дух вон! Вот что значит сила поэзии. Великолепный стих, согласись! Прямо душа поет… У фей нет души? Кто тебе сказал?.. Ну, не знаю, может, и правда нет. Но внутри определенно что-то вибрирует и поет! А у тебя нет? Странно. Похоже, ты не умеешь ценить поэзию.

– Умею! – Веттели наконец удалось вклиниться в ее монолог. – Я очень люблю поэзию и, смею надеяться, неплохо в ней разбираюсь. Просто образ драконов в данном контексте кажется мне слишком нетривиальным и нетрадиционным. Он плохо увязывается с моими личными представлениями об этих существах как об огромных и опасных тварях, самостоятельных боевых единицах, обладающих сокрушительной огневой мощью и используемых для подавления сопротивления противника при осаде крепостных укреплений.

– Ах! – Фея умиленно всплеснула ладошками. – Ах, как красиво сказано! Ты еще умнее, чем я думала. Ладно, открою тебе секрет. Не было там никаких драконов. Это я лично вчера влетела в его комнату и стала стремительно кружиться вокруг лампы… Только не спрашивай зачем. Просто иногда у меня случаются странные фантазии… Да, ловила моль! Мог бы сделать вид, что не догадываешься. С ума сошел? Я лучше умру, чем съем такую гадость! У моли на крыльях есть золотистая пудра, она мне была нужна… Все-то тебе расскажи! Для красоты, вот зачем. Я не думала, что ваш поэт сможет меня увидеть, но у него в родне были сиды, если судить по золотым волосам. Ах, какие у него волосы – мечта! Никакой моли не нужно… о чем бишь я? Ты меня постоянно сбиваешь своими мыслями. Думай потише, что ли… Так вот, он меня заметил, сначала испугался страшно, даже мухобойку схватил. Но потом разобрался, что к чему, и взялся за перо. Если честно, я ждала, что стихотворение будет посвящено феям. Увы. Должно быть, драконы кажутся ему романтичнее, подозреваю, что он путает их с мотыльками. Ты ему при случае растолкуй, в чем разница. Как там? «Сокрушительная огневая мощь, подавление обороны противника»?

– Именно, – кивнул Веттели.

Огонь, огонь, всюду огонь. Горит все, что может гореть: повозки, шатры, навесы, сараи и склады. Горят мертвые тела – нестерпимый запах висит над фортом. Живот сводят голодные судороги, но к горлу подкатывает тошнота – это не могут поладить разум с желудком. В равелине грохочет – там рвутся ящики с патронами. Живые бегут к цитадели – но не все успевают добежать. А на стене бастиона сидит он. Огромный, как гора, черный, как самое злое проклятие. Боевой дракон Ее Величества. Самостоятельная боевая единица, используемая для подавления сопротивления противника при осаде крепостных укреплений. Из распахнутой пасти на сотню ярдов бьют струи пламени. Мощные когти, цепляясь, крошат каменную кладку стен, под ударами хвоста рушатся фланкирующие башенки. А с севера приближаются еще трое, черные на фоне багрового неба, стремительные и беспощадные…

Так пала после двухлетней осады неприступная крепость Кафьот.

– Ай! – Так и упала на классный журнал фея Гвиневра. – С ума сошел – думать такие страсти при посторонних? Погубить меня решил? У меня, между прочим, тонкая и чувствительная натура, она не может выносить ваших человеческих жестокостей. Так и рассудка недолго лишиться!

– Прости, пожалуйста, я не нарочно! Это твой стих навеял старые воспоминания.

– Вот уж не знала, что ты так болезненно реагируешь на высокую поэзию! Тьфу! Сбил меня, теперь не могу вспомнить, зачем к тебе пришла. Ладно, на днях еще загляну, или сам приходи к сове. Но только без мучительных и жутких воспоминаний – не люблю!

С этими словами она исчезла, оставив на странице классного журнала отпечатки маленьких, босых, мокрых и не очень чистых ног. И правда, зачем приходила? Загадка!

Ближе к вечеру Веттели неожиданно для себя вдруг понял, что язвительное замечание феи «Ты вчера не сложил стих, а он – сложил» его здорово задело. Чем он хуже Огастеса Гаффина, в конце концов? Ну разве что волосами. Кудрей у него нет, что правда, то правда. А способности к стихосложению до войны были. И может быть, еще не совсем утрачены, надо попробовать.

В итоге, вместо того чтобы проверить наконец письменные работы пятого курса, еще со вторника немым укором валяющиеся на столе, он взялся сочинять стих и потратил на него весь вечер. Правда, большая часть времени ушла на то, чтобы подобрать сюжет понелепее – очень уж хотелось переплюнуть Огастеса с его драконами. Зато потом дело пошло легко, и вскоре после ужина он уже переписывал свое творение начисто, а на следующий день сразу после уроков отправился к сове.

Он шел по узкой парковой тропинке, по нетронутому снегу, вопреки общим ожиданиям так и не растаявшему «назавтра». Тонкие ветви деревьев под его тяжестью низко прогнулись, и когда Веттели задевал их головой или плечом, ему за шиворот сыпались холодные комья. Это было прекрасно!

Феи на месте не оказалось, и снежная шапка на голове совы лежала нетронутой. Веттели собрал ее, слепил рыхлый снежок, зачем-то съел и уже собрался уходить, но тут откуда-то сверху появилась Гвиневра, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Объявила радостно:

– А вот и я! С чем пришел? – Пятничное угощение у них уже вошло в традицию, причем Гвиневра требовала разнообразия.

– Сегодня гренок с анчоусом, – объявил Веттели. – И еще я сочинил стих.

– Правда? Сам?! – восторженно взвизгнула фея. – Ах, как это мило! Читай скорее, иначе я умру от любопытства и некому будет съесть твоего анчоуса!

– Лучше сама читай, я подержу. – Веттели развернул перед ней лист. Читать вслух он постеснялся, ему всегда казалось, что в авторском исполнении стихи звучат слишком претенциозно. Особенно те из них, что явно недотягивают до уровня гениальности.

Фея бросила на лист недовольный взгляд, поморщилась:

– Знаешь что? Другой раз пиши огамом. Эти ваши новомодные латинские закорючки меня угнетают. Они лишают любую рукопись, даже самую лучшую, скрытого магического подтекста, низводят ее до уровня упражнения для школяров… Так, чуть правее разверни… теперь чуть ниже… Ага! Вот так. – И она принялась декламировать, чуть запинаясь, видно латиница давалась ей не без труда:

Великолепно! Грандиозно! – Восторгу Гвиневры не было предела; чтобы хоть как-то выразить его, она, раскинув руки, навзничь рухнула в снег с высоты совиной головы и принялась энергично дрыгать ногами в воздухе. – В жизни не слышала ничего более трогательного и романтического! Отдаленно напоминает дротткветты эльфийских скальдов. Знаешь, ведь когда-то эльфы были великим народом. А превратились… Ладно, не будем о грустном, все имеет свое начало и свой конец, такова наша жизнь. Твой стих восхитителен, и лишь одно меня печалит. В нем опять нет фей.

– Извини, – сокрушенно развел руками Веттели. – В другой раз непременно сочиню про фей. Просто мне хотелось, чтобы в моем стихе тоже фигурировал кто-то огромный и желательно экзотический. Вот я и остановился на тролле.

Фея понимающе кивнула, потом посетовала ностальгически:

– Ну да! Теперь обычный северный тролль – это уже экзотика. А ведь были времена, когда они встречались даже у нас, на Островах. Приходили с континента по льду замерзших проливов, рыскали, что бы пожрать. Такие ненасытные твари! Удивительно, как они не пресекли на корню весь ваш человеческий род. Вы, люди, тогда еще были совсем дикими, бегали косматые, в безобразных вонючих шкурах, только-только начинали пользоваться огнем и почти не владели магией. Все думали, что льды вас погубят. Жалели даже…

– Что?! – Веттели не верил своим ушам. – Ты сама это видела? Ты родилась в ледниковую эпоху?

– Совсем с ума сошел?! – Гвиневра смерила его возмущенным взглядом. – Я, конечно, подольше тебя живу на этом свете, но не надо меня совсем уж в старухи-то записывать! Просто так уж устроен наш народ: воспоминания передаются нам по наследству от предков. Поэтому я, к примеру, отчетливо помню то, что видела еще моя прапрапра – и еще сколько-то пра – бабушка Годелена. Уяснил? Только не подумай, будто Годелена – это ее настоящее имя. Так она звалась только на людях.

– Хорошо, – покорно кивнул Веттели, немного ошеломленный потоком вылившейся на него информации. – Ни за что не подумаю.

– Ну вот и умница. – Фея подлетела и похлопала его по плечу. – А теперь знаешь что? Возвращайся-ка скорее домой, ты очень плохо одет. Разве умные люди разгуливают по снегу в одном свитере? Другой раз одевайся теплее, не то простудишься, и твоя женщина станет меня ругать.

Только после ее слов увлеченный беседой Веттели наконец почувствовал, что у него уже на самом деле застыли руки, ноги и нос. И правда не простудиться бы! Ведь если это случится, Эмили ругать Гвиневру, конечно, не станет, но ему самому уж точно достанется от миссис Феппс, которая любит забывать, что он уже очень давно не ее трехлетний воспитанник, и опекает, как маленького. А завтра как раз выходной! Да, было бы очень некстати заболеть.

Все обошлось благодаря мисс Фессенден. Пока он добирался от совы до школы, Гвиневра уже успела побывать у Эмили и наябедничать: «Ты плохо следишь за своим парнем, он бегает по морозу гол и бос! Вот сляжет и умрет от простуды – будешь знать!»

Понятно, что после таких слов бедная девушка вообразила ужасное: будто бы Норберт Веттели внезапно сошел с ума от пережитых невзгод и в самом деле пошел бродить по Гринторпу без одежды и обуви. В итоге Эмили напоила его горячим вином с пряностями и апельсиновой корочкой, но против такого лечения Веттели даже не думал возражать.

…Утро было тихим и зимним. Над заснеженными крышами вился дымок.

Солнце еще не встало, и свет в окнах гринторпских домиков казался особенно желтым, теплым и уютным на фоне окружающей предрассветной синевы.

Миссис Феппс любила, чтобы он являлся к ней спозаранку, на чашку какао. Сама она всегда поднималась затемно и к его приходу успевала испечь медовых плюшек по старинному гринторпскому рецепту. Он передавался в семьях из поколения в поколение, и, по преданию, его обманом выманили у брауни, и сколько семей было в Гринторпе, столько и «единственно правильных» рецептов медовых плюшек.

Миссис Феппс в этом плане не была исключением и, угощая своего новообретенного воспитанника, всякий раз приговаривала: «Кушай, кушай, мой милый. А то где ты еще съешь настоящую гринторпскую плюшку? Эта росомаха Делия представления не имеет, как их правильно печь! Не удивлюсь, если она кладет в тесто олеомаргарин, с нее станется. А уж в том, что она не удосуживается выбрать вишневый мед и бухает какой попало, даже не сомневаюсь!» Под «росомахой Делией» няня разумела школьную повариху.

Положа руку на сердце, Веттели не видел большой разницы между няниными и «росомахиными» плюшками – и те и другие были выше всяких похвал. Но вслух он об этом, понятно, не говорил, просто ел, кивал, дипломатично мычал «угу» и думал о том, как прекрасна бывает временами жизнь. А миссис Феппс, сняв запорошенный мукой передник, присаживалась рядом и самым обстоятельным образом докладывала о событиях, произошедших в деревне за неделю, сыпала вопросами о несчастном случае в школе и, не дожидаясь ответа, подкладывала гостю на тарелку следующую плюшку.

– Еще новость – у соседки, Ханни Пулл, брат вернулся с войны. А ведь его считали давно убитым и бумага была. Ошиблись, наверное, может, перепутали с кем. Ханни поначалу так рада была, а теперь плачет: брат сам не свой, на себя не похож. Видать, тяжко пришлось бедняге, совсем его жизнь поломала. Сам бледный, страшный и ведет себя будто помешанный: в глаза не глядит, днем на улицу ни ногой, ставни отворять не позволяет, сидит у себя в комнате, как сыч, к еде почти не притрагивается. А как солнце сядет – он из дому и бродит, бродит где-то часами в темноте. Окликнешь – буркнет что-то, будто незнакомый, а ведь по соседству рос. И что такое с парнем стряслось? Может, ты знаешь, тоже ведь воевал? Конечно, он, Хантер Пулл, и прежде не был душой общества, но и от людей не шарахался…

– Что?! – Веттели чуть не подавился непрожеванным куском плюшки. Он никак не ждал, что война и здесь сумеет до него добраться.

– Как-как его звали?!

– Хантер Доббин Пулл. А что такое, милый? На тебе лица нет! Ты… ты с ним знаком?

Знаком? О да! Лейтенант Веттели очень хорошо знал своего капрала Пулла, каменщика из графства Эльчестер. Мало того, он сам лично следил, чтобы могилу для него вырыли поглубже, чтобы не добрались до его тела хотя бы стервятники и волки, – парень погиб геройски и заслужил честное погребение. А что потом с ним стряслось? Да, теперь Веттели это тоже знал. Ах, лучше бы не знать! Ах, лучше бы тело, как обычно, сожрали падальщики.

– Мы служили вместе… какое-то время. Мне надо его увидеть, нянюшка, я непременно должен его увидеть!

– Ну хорошо, хорошо, милый, не стоит так волноваться! – Няня уж и не рада была, что завела этот разговор. – Доедай, и пойдем с тобой к Пуллам.

– Нет! Не сейчас! Сперва я должен вернуться в школу и взять там… кое-что. Я мигом!

– Какао, какао-то допей! Что за спешка?

Куда там! Он уже умчался.

«И что война делает с людьми!» – сокрушенно вздохнула миссис Феппс, глядя ему вслед.

Спешки на самом деле не было. Но Веттели мчался так, будто за ним гнались все демоны джунглей и джинны песков. На душе было тошно и больно, хотелось скорее покончить с этим ужасным делом. А еще больше хотелось, чтобы с ним покончил кто-нибудь другой. Но какой смысл мечтать о несбыточном? Нет, это было его дело, и только его. Наверное, оно – часть той кары, что каждому из них непременно придется понести, если есть на этом свете хоть какая-то справедливость…

Хорошо, что Эмили оказалась на месте, с доктором Саргассом было бы сложнее – Веттели его побаивался.

В медицинский кабинет для девочек Веттели влетел без стука и уже задним числом сообразил, как безобразно поступил. Счастье еще, что на приеме в тот момент никого не было, Эмили просто делала свои записи.

– У тебя есть бальзамический линимент? – не переведя дух, выпалил Веттели: вчера за глинтвейном они незаметно для себя перешли на «ты».

– Конечно… Господи, а что случилось? У тебя вид как у загнанной лошади! Признавайся, ты все-таки простудился? У тебя фурункул? Где? Показывай немедленно! – Она подступила к нему с видом грозным и непреклонным, потому что знала: фурункулы чаще всего возникают в таких местах, которые обычно предпочитают не показывать никому, даже врачам, и без давления на пациента тут не обойтись.

– У меня нет фурункула, клянусь! – вскричал Веттели. – Случилось несчастье иного рода, и не со мной. Это вообще не медицинское дело. Я тебе потом все расскажу, хорошо? Просто сейчас я должен бежать.

– Ну хорошо, держи. – Немного испуганная, Эмили протянула ему склянку с бальзамом. – Учти, воняет сильно.

– В том и суть! – Хотя, может быть, и не в том, а в пепле птицы феникс, но это он уже не стал уточнять.

Из женского крыла Веттели промчался в центральное, в гимнастический зал, надеясь застать там Токслея. Конечно, не застал, в выходной-то день. Не было лейтенанта и в его комнате. На стук из соседней двери вынырнуло заспанное и недовольное лицо физика, профессора Карлайла.

– Ну что вы барабаните понапрасну, молодой человек? Коллега Токслей еще вчера уехал в город к своему дядюшке, вернется только во вторник, как обычно. Вы ведь, кажется, с ним приятельствуете, так могли бы уже изучить его распорядок!

– Извините, сэр, – расстроенно пробормотал Веттели. Последняя надежда, что на дело придется идти хотя бы не в одиночку, рухнула.

На обратном пути до деревни Веттели больше не устраивал гонок – нужно было отдышаться и прийти в себя – из загнанных лошадей получаются не самые лучшие бойцы.

Да, он шел как в бой. И чувствовал себя как обычно бывает перед непредсказуемой и жестокой ночной атакой, когда каждый – сам по себе и сам за себя, не на кого надеяться и ждать помощи неоткуда. Но в бою, по крайней мере, есть своя честность, свое благородство. То, что ему предстояло совершить теперь, скорее походило на казнь преступника, который в своем преступлении не виноват.

– Бежишь? – Няня встретила его на пороге, одетая по-уличному. – Идем к Пуллам? Я уже видела Ханни, сказала, что ты однополчанин Хантера. Она готова нас принять. Милый, только сперва скажи честно, ты ничего дурного не задумал? Я знаю, Хантер всегда был сложным человеком, может, у тебя с ним какие-то старые счеты? Что-то мне тревожно…

Что он мог ей ответить, кроме уклончивого «Обещаю, все будет хорошо»?

Пуллы жили через дом от миссис Феппс: оказывается, он сегодня уже дважды пробегал мимо их дома, старинного, но добротного, выстроенного чуть в глубине от дороги, за невысокой каменной оградой сухой кладки. На звон дверного колокольчика вышла хозяйка, чуть полноватая женщина лет сорока, с усталым, заплаканным лицом, с первой сединой в темных волосах. При виде гостей она постаралась улыбнуться.

– Проходите, проходите, пожалуйста! – Она посторонилась, пропуская их в дом. – Мистер Веттели, Пегги сказала, вы хотите видеть моего брата? Вы служили вместе?

– Да… – Он запнулся, почувствовав, как к горлу подкатил неприятный комок: началось! Наступил момент, который его больше всего пугал. – Да, миссис Пулл.

– Я… – Голос женщины тоже дрогнул. – Я могу только показать вам его комнату, а дальше – захочет ли он? Понимаете, он, кажется, не в себе и ведет себя странно. Наверное, грешно так говорить, но я его совсем не узнаю, будто это и не мой брат… Мистер Веттели, так хорошо, что вы к нам заглянули. Вы ведь тоже прошли войну – может быть, сможете понять, что с ним творится?

Знаете, ведь два года назад нам приходила на него похоронная бумага. И над деревней летал перитон, все видели. Мы были уверены, что бедный Хантер погиб, горевали ужасно, сердце разрывалось. И вдруг – вернулся! Такая радость… но… Он стал чужой, совсем чужой! Глаза чужие, мертвые. Я его боюсь. Так боюсь, мистер Веттели! За себя, за моих девочек… Он, кажется, не делает ничего дурного, но мне отчего-то страшно. Вчера… – Она шумно сглотнула, ей было трудно говорить. – Наверное, мне нет прощения, но вчера я вдруг подумала знаете что? Я подумала: лучше бы он в самом деле погиб…

– Он погиб, миссис Пулл, – сказал Веттели тихо. – Капрал Хантер Доббин Пулл был убит пулей в живот во время штурма крепости. То существо в доме – не ваш брат. – Он врал нарочно, чтобы ей было легче. На самом деле вернувшийся все-таки оставался ее братом. По крайней мере, тело точно принадлежало ему, а может быть, и какие-то остатки души. – Оно опасно, миссис Хантер. Это очень хитрая и злая тварь с востока из джунглей, что-то вроде демона. Поэтому я должен… В общем, я должен. Понимаете? – Говорить было трудно. На войне было легче.

– Да, – сказала женщина твердо, будто и не плакала секунду назад. Лицо стало решительным и строгим, даже жестким. – Да, я понимаю. Наверное, чего-то подобного я и ждала. Чувствовала, что это не Хантер. Вы справитесь один? Может, привести помощь?

– Не нужно, миссис Пулл. Мне уже приходилось иметь дело с этими существами.

Наверное, потому, что няне не пришлось жить с покойным капралом Пуллом под одной крышей и наблюдать его вблизи, принять случившееся ей оказалось сложнее, чем родной сестре.

– Берти, милый, это так странно! Ты точно уверен, что Хантер… настоящий Хантер мертв? Может, это все-таки ошибка? Перепутали бумаги… Такое бывает. А странности иногда возникают от контузии, я читала. Ты уверен, что поступаешь правильно?

– Я уверен. Я сам его хоронил.

Удивительно, какой толковой женщиной оказалась миссис Пулл, как умела собраться в момент опасности. Никакой паники, никаких истерик. Не прошло и трех минут, как она с почти естественной улыбкой вывела из дома двойняшек лет десяти. Следом шла девочка постарше.

– Мои дочери, – объявила Ханни весело. – А это, – она кивнула на старшую, – племянница, дочь старшей сестры. Живет в школьном пансионе, а по выходным я ее забираю к себе.

– Доброе утро, мистер Веттели, – улыбнулась девушка, и только теперь он узнал Эмму Ланс, воспитанницу седьмого курса. В домашней одежде, с забавными хвостиками вместо привычных кос она выглядела слишком непривычно.

– Сейчас мы идем на чашечку чая к миссис Феппс, потом, может быть, съездим в город.

Двойняшки радостно взвизгнули, только по лицу старшей пробежала тревожная тень.

– Все будет хорошо, милая, – шепнула племяннице Ханни. – Ступайте с тетушкой Пегги, а я вас догоню. Идемте, мистер Веттели, я провожу вас к брату. – Ни один мускул в лице не дрогнул, и голос звучал буднично и ровно.

Только на лестнице, ведущей в мансарду, она на секунду остановилась, взяла руку Веттели в свои ледяные, дрожащие ладони и прошептала:

– Да хранят вас боги, мальчик! Хранят вас боги!

– Все будет хорошо, миссис Пулл, – обещал он тихо. – Идите вниз, дальше я сам. Он насторожится, если услышит, что поднимаются двое. На двери нет замка?

– Пока нет. Он говорил, что нужно врезать, но еще не успел. Просто запретил нам заходить без стука.

– Хорошо. – Веттели нашел в себе силы улыбнуться. – Я постучу.

Постучал.

– Уходи, Ханни, – донесся из-за двери хриплый, мертвый, но очень знакомый голос. – Я сыт.

Должно быть, решил, что сестра принесла завтрак.

Веттели толкнул дверь.

Хорошо, что на лестнице глаза успели привыкнуть к полумраку. Комната еще хранила следы недавнего уюта, но больше походила на звериное логово, чем на человечье жилье. Ее обитатель сволок в самый дальний и темный угол все тряпки и бумаги, которые нашел, располосовал их в клочья, выпотрошил подушки и матрац, содрал даже прикроватный коврик и обои со стены, устроил из всего этого что-то вроде гнездовья и теперь сидел в нем, весь в пуху и обрывках газет, неподвижно, как истукан злого божка. От него странно пахло чем-то кислым – прежде Веттели никогда не ощущал такого запаха, наверное, потому, что не сталкивался с этими тварями в закрытых помещениях.

– Я же сказал… – начал капрал, но тут же осекся. Неприятно, будто стервятник над падалью, дернул шеей и усмехнулся криво и зло: – Ну, здравствуй… Что, по мою душу пришел, лейтенант?

– А у тебя она есть? – спросил Веттели устало.

Так тошно ему не было уже давно. А может, и вообще никогда. Потому что тот, кто сидел перед ним в гнезде, был синюшно-бледным, иссохшим, давным-давно мертвым, но все-таки несомненным капралом Пуллом, лучшим из его взвода.

– Держать строй! Выровнять шеренгу!

Голос капитана Стаута слышен, но как-то глухо, будто уши заложены ватой – слишком близко разорвался огненный шар. Не вражеский, свой, выпущенный из противоголемной гаубицы. Недолет. Всех, кто был рядом, оглушило, – кого сильнее, кого легче. Ничего, это пройдет. А вот строй они не удержат, нет. Сейчас они развернутся и побегут, теряя на ходу винтовки, жизни и честь.

Они привыкли воевать с людьми. Но на этот раз им достался совсем другой противник. Гигантский, трехголовый, многорукий, он возвышался над полем боя, как осадная башня. У него были ярко-голубая кожа и огненно-красные волосы. С каждого из трех лбов таращилось по налитому кровью, ослепленному дикой злобой глазу. Зубастые пасти плотоядно скалились, из глоток вырывался низкий рык, от которого, казалось, вибрирует и содрогается сама земная твердь. А может, она содрогалась от тяжелых шагов чудовища, яростно рвущегося вперед. Десяток колдунов-брахманов едва удерживали тварь.

«Безумцы! Настоящие безумцы! – думал Веттели, наблюдая эту апокалипсическую картину. – Если он вырвется – ему будет все равно, кого крушить и жрать – нас или их. Только ненормальный может пойти на такой риск. Зачем мы с ними воюем, они же психи!»

– Кто это?! – всхлипнул кто-то.

– Отставить панику! Это обыкновенный ракшас. Ты что, ракшаса не видел, солдат? – Можно подумать, Веттели сам их когда-нибудь видел, кроме как на картинках.

– Лейтенант! – донесся хриплый выкрик капрала Пулла, старающегося переорать воинственные вопли противника и рев чудовища. – Вы где?

– Да тут я стою, где мне еще быть? – откликнулся Веттели немного раздраженно.

Капрал объявился рядом:

– Люди побегут сейчас.

– Вижу, что побегут, – согласился Веттели, оглядывая свое воинство. Лица зеленые, глаза белые – смотреть тошно! И ладно, были бы необстрелянные новички. Так ведь все старые солдаты, сотни раз глядевшие смерти в глаза. Но помереть от арабской сабли или пули им нестрашно, а ракшаса вдруг перепугались до одури.

Часть Веттели весело упивалась собственным бесстрашием, другая оставалась рассудочно-холодной и собранной, она очень хорошо понимала, что надо делать. И если бы капитан Стаут знал ее план, то наверняка одобрил бы. Просто некогда было делиться с ним планами.

Взвод вырвался вперед, ломая строй. Засвистели пули, они вгрызались в пересохшую землю.

Залп! Второй! Третий!

Огромные белые шары били точно в цель. Нет, не в демона – ему такой выстрел что слону дробина. Веттели палил по цепям, сдерживающим чудовище, заставляющим двигаться только вперед.

Четвертый! Пятый! Шестой!

Все! Боковые, направляющие, цепи разбиты. С паническими воплями бросаются врассыпную удерживавшие их колдуны. Но четверо задних еще не поняли, что произошло, они продолжают тянуть на себя… Есть! Обретшее свободу чудовище круто развернулось, торжествующе взревело, ринулось на своих пленителей, с разгону вломилось в толпу вражеских солдат…

И тут Веттели вдруг понял, что воевать он больше не хочет вообще, а хочет лишь спать. Весь мир вокруг стал расплывчатым и мутным, он опустился на колени в твердом намерении прямо здесь, на поле боя, прилечь и вздремнуть, и плевать, если растопчут, конец-то, как известно, один, и горевать о нем некому… Но кто-то зачем-то рывком поставил его на ноги. А, это капрал Пулл…

– Сэр, что с вами?! Вы ранены?

– Ну конечно нет! С чего вы взяли? Просто хочу подремать. Положите меня на место, капрал.

– Ах ты, господи!

Капрал Пулл не положил его на место, наоборот, подхватил на руки, как-то по-дурацки, как маленького ребенка, и куда-то потащил.

Когда он снова открыл глаза, кругом было тихо и полутемно. Он лежал в шатре, на спине, и над ним маячило худое, небритое лицо капрала Пулла.

– О! Вы все-таки очнулись, сэр… хотите выпить арака? Приходил маг из штаба полка и сказал, что вы помрете. Сказал, человек не может выжить, истратив столько сил на заряды для фламера.

– Ерунда! – удивительно, каким неповоротливым бывает иногда язык. – Это простой человек не выживет. А я – образованный. Дай воды.

– Есть, сэр. А я выпью, сэр. За ваше здоровье, сэр!

– Спасибо тебе, Пулл. За все…

– А у тебя она есть, душа?

В ответ Пулл рассмеялся хрипло, как ворон каркнул.

– Тебе ведь не нужны мои ответы, лейтенант… Или уже капитан?

– Какая разница? – отмахнулся Веттели. – Скажи, ну зачем ты явился? – Это прозвучало почти жалобно. – Что тебе не сиделось в колониях там, раз уж ты… Раз уж так все вышло?

– Зачем? – Капрал зябко передернул плечами. – Я вернулся домой. Все хотят домой, даже мертвые. И доложу я вам, нелегко было сюда добраться, ох нелегко. Уходи, лейтенант, оставь меня в покое в моем доме. Я никому не желаю зла. Я еще никого не тронул на этой земле.

Веттели стало совсем грустно.

– Я не могу уйти. Ты только потому и не тронул, что на кладбище был свежий труп. Разве не так?

– Да-а, – кивнул капрал, и губы его вдруг растянулись в тонкой, нечеловечески длинной улыбке, казалось, рот продолжается до самых ушей. – Да, был труп, свежий, сочный… молодое мясцо… Тебе что, жалко для старого однополчанина? Живых я не трогаю.

– Ты тронешь живых, это вопрос времени. Здесь нет войны, деревенское кладбище тебя не прокормит. И ты не гуль, чтобы довольствоваться мертвечиной. Ты ветал и скоро захочешь свежей крови, мы оба знаем это. Ты чудовище, и тебе не место среди живых. – Зачем он это ему говорил? Кого старался убедить, покойного старину Хантера или себя самого?

Пулл вскинул на него глаза, блекло-желтые, с узким, как щель, зрачком.

– Чудовище? Я чудовище, да… А сам-то ты разве лучше? Только и разницы, что пока не помер. Думаешь, в этом мире есть место для тебя, глупое маленькое чудовище?

«Да что все как сговорились обзывать меня чудовищем? Может, это не к добру? Надо сходить к знахарю, что ли!» – Тревожная мысль мелькнула и пропала, растворившись в череде других.

– Достаточно разговоров, капрал. Ты знаешь, зачем я пришел, и знаешь, что я сделаю это. Хотя бы ради твоей сестры и ее девочек. Потому что с них-то ты и начнешь. Ты ведь хочешь сожрать свою сестру, а? Ты ведь уже голоден, правда? – Это была провокация, самая настоящая. Веттели знал, что за ней последует, и хотел этого. Другого способа заставить себя сделать то, что должно, он не видел.

– Сестру? – Пасть ветала растянулась еще шире, показались частые и острые, как гвозди, зубы. – Сестра… Да… У нее теплая кровь, родная кровь… – мечтательно бормотал он, стремительно теряя человеческий облик. Еще глубже запали желтые глаза, горбом выгнулась спина – это под одеждой развернулись зачатки крыльев, выдались вперед челюсти, ушные раковины будто вывернулись наизнанку, язык перестал помещаться во рту, вывалился на грудь, кожа потемнела…

Веттели больше не видел перед собой старого однополчанина – только мерзкую кладбищенскую тварь. С ней его ничего не связывало. Ее он мог убить.

Привычно мелькнул в воздухе метательный нож. Резко пахнуло бальзамическим линиментом. Ветал дико взвыл, схватился за лицо, повалился навзничь. Из пронзенной отравленным лезвием глазницы потекла черная жижа. Тело конвульсивно задергалось, ссыхаясь и сжимаясь. Прошло не больше минуты, и Хантер Пулл стал выглядеть именно так, как подобает мертвецу. Запах могильного тлена не мог заглушить даже бальзамический линимент.

Веттели сдернул с окна занавеску, прикрыл останки и, пошатываясь, побрел вниз по лестнице. На сердце было черно, он чувствовал себя предателем. Да, он должен был так поступить, да, он убил отвратительную тварь из чужих земель. Но вместе с ней погибли остатки души хорошего, честного человека, никому не желавшего зла и любившего свою родину даже после смерти.

– Что? Что? – Это подскочила Ханни Пулл. Она так и не ушла к соседке, ждала под дверью, бледная и дрожащая.

– Все. Кончено… Нет, не надо туда идти, миссис Пулл. – Ханни хотела броситься в дом, он удержал ее за локоть. – Лучше приведите мужчин, пусть они… уберут. И констебль, наверное, нужен. Все-таки труп в доме.

Наверное, надо было выразиться как-то иначе, поделикатнее, но он сам еще плохо соображал. Женщина закрыла лицо руками и горестно, почти беззвучно заплакала, только плечи тряслись. Веттели стал смотреть на небо, потому что в глазах сделалось непривычно горячо.

Появилась няня в наспех накинутой шали, наверное, следила из окна. Соседку обняла, повела в дом.

– Милый, а ты? Идешь? С тобой все хорошо?

– Нет. – Он почувствовал, что просто не в состоянии сейчас оставаться в деревне, видеть плачущую Ханни, наблюдать обычную в таких случаях траурную суету. – Нет, мне надо в школу. Я в порядке, честное слово, он мне ничего не сделал. Конечно, я дойду, куда я денусь? Если что, пусть констебль ищет меня в школе.

Ему хотелось просто увидеть Эмили как можно скорее, потому что, если она будет рядом, сразу станет легче.

К ней он сразу и пошел под предлогом возвращения баночки с мазью.

Что он, мягко говоря, «не в порядке», Эмили поняла сразу.

– Вернулся? Слава богам, я что-то волновалась… Да ты весь белый, как покойник! Ну-ка сядь! Признавайся, что случилось, ты меня сегодня просто пугаешь!

Веттели постарался небрежно отмахнуться:

– Ах, да не обращай внимания, просто небольшие неприятности, и те уже позади.

– Небольшие? Это из-за «небольших неприятностей» ты с утра ведешь себя как ненормальный? Берти, милый, – она взяла его за подбородок, проникновенно заглянула в глаза, – ну, мне-то ты можешь сказать, что с тобой?

И он сдался. Уткнулся ей в плечо горячим лбом. И даже всхлипнул.

– Я… я только что убил своего старого боевого товарища!

Эмили отшатнулась:

– Как? Чем убил?

Так бывает, что в минуты сильных душевных волнений человеку не удается правильно сформулировать вопрос или дать на него правильный ответ.

– Бальзамическим линиментом! – молвил Веттели трагически.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Первой тишину нарушила Эмили:

– Ничего не понимаю. Решительно ничего! Давай с самого начала и по порядку: кого убил, как убил, за что и собираешься ли теперь скрываться от правосудия?

Но Веттели начал с конца:

– Ну что ты, какое правосудие! Он был уже давно мертвым, когда я его убивал.

Трудно сказать, чем завершилась бы их содержательная беседа. К счастью, в нее вмешался гринторпской констебль, робко постучавший в дверь.

– Разрешите? Мисс Фессенден, мне сказали, что мистер Веттели… Добрый день, сэр… ох, простите. – Парень сообразил, что для некоторых этот день выдался совсем не добрым. – Вынужден вас побеспокоить, сэр, но могли бы вы дать показания по этому делу? Такое необычное дело, сами понимаете. Я должен все записать. Мисс Фессенден, вы позволите, я тут у вас расположусь с бумагами? Это займет всего несколько минут.

Веттели был даже рад, что констебль не попросил Эмили их оставить. История была ужасна, но, по крайней мере, ее не пришлось рассказывать дважды.

Сочувствие он не любил, и не потому, что был такой уж гордый, независимый и несгибаемый – просто стеснялся. Но когда тебя со слезами на глазах утешает и гладит по голове любимая девушка – это совсем другое дело, это очень даже приятно. Жаль, счастливый миг длился недолго и был нарушен не самым деликатным образом: вынырнув из пустоты, на голову Эмили спланировала фея Гвиневра.

– Все видела, все слышала, все знаю, можешь не рассказывать! – объявила она. – Какой ужас! Много чудовищ видала я на своем веку, но чтобы такое… Ладно, не будем о печальном. Что ты сидишь, женщина, скорее налей своему парню выпить, сейчас это лучшее, что ты можешь для него сделать. – Тут Веттели с ней, конечно, поспорил бы, но не стал вмешиваться в девичью беседу. – Ну, где у тебя вино?

Эмили растерянно моргнула:

– У меня сейчас нет вина, мы его еще вчера выпили.

Фея посмотрела на нее свысока (с высоты ее же собственной головы), изрекла назидательно:

– Если у девушки есть парень, то и вино должно обязательно иметься в запасе. Если только парень не предпочитает пиво, эль или, скажем, неразбавленный виски… хотя нет! Как раз от неразбавленного виски его следует держать подальше. Неумеренные возлияния чрезвычайно пагубно сказываются на семейных отношениях. Учтите оба!

– Учтем, – послушно кивнули «оба».

Но дельный совет она им все-таки дала, недаром жила на свете с артуровских времен:

– Раз нет вина, то и нечего вам здесь сидеть и чахнуть, тем более что до серьезного у вас сегодня все равно не дойдет, не надейтесь. Уж я-то знаю! Вы оба для этого слишком застенчивы и раньше Имболка[5] вряд ли раскачаетесь.

Тут у Веттели вспыхнули уши, у Эмили – щеки: что-что, а вогнать в краску Гвиневра умела.

– Вам надо развеяться! Давайте-ка быстренько собирайтесь, через четверть часа омнибус до Эльчестера. В пабе «У пьяного эльфа» по выходным танцы, в «Придорожном» будет комическое представление, а в салуне «Старого паба» показывают стриптиз, так что найдете где развлечься.

Веттели стало смешно. «Ого! Откуда такие познания? Не лесная фея, а настоящий гид по злачным местам округи!» – неосторожно подумал он.

– Все потому, что я живу полной жизнью, а не чахну во цвете лет в деревенской глуши, как некоторые! – сердито выпалила фея, немного озадачив Эмили.

Для большинства существующих на свете девушек собраться куда бы то ни было за четверть часа – задача непосильная. Но Эмили с ней справилась легко, и скоро они были в пути, тряслись на жестких сиденьях старенького красного омнибуса, украшенного новенькой табличкой с воззванием, отпечатанным типографским способом. «Господа пассажиры! Находясь внутри салона, не плюйте на солому! Вы не в свинарнике, а в стране, которая гордится утонченностью манер»[6], – гласило оно.

Внутри было почти пусто – в Гринторпе, кроме нашей пары, сели еще трое, и какая-то старушка ехала от Моррвиля, – зато холодно так, что пар изо рта. Поэтому можно было, не опасаясь выглядеть нескромными, сидеть, тесно прижавшись друг к другу, и даже держаться за руки. А что еще надо для счастья двум молодым и, как выяснилось, излишне застенчивым существам?

В «Пьяном эльфе» время они провели очень даже неплохо, хоть и без излишеств, но, как скоро выяснилось, ограничивали они себя напрасно, полезнее было бы напиться вдрызг.

На этот раз тела было два, и обнаружил их не Веттели, он только проходил мимо и заглянул на шум, поднятый детьми.

Первое, в одних подштанниках, лежало на полу душевой для мальчиков, принадлежало Джонатану Мидоузу. Юноша был безнадежно мертв. Заколот шилом в глаз (если только в Гринторпе не началась эпидемия неудачных падений лицом на острые предметы). В отличие от одиозного Бульвера Хиксвилла, бедный Мидоуз был одним из самых серых и неприметных воспитанников Гринторпа; Веттели о нем было известно лишь то, что парень – круглый сирота едва ли не с рождения и обучение его оплачивает какой-то дальний родственник.

Второе тело, одетое куда более презентабельно, хоть и лежало, запрокинувшись, как мертвое, при детальном обследовании оказалось вполне живым. Огастес Гаффин – а это был именно он – просто пребывал в глубоком обмороке, видно, тонкая душа поэта не выдержала потрясения при виде того ужасного зрелища, что являл собой окровавленный мертвец.

Веттели же на этот раз особенного изумления не почувствовал, скорее досаду: «Ну вот, еще одно испорченное утро! Сколько можно?» А дальше пошла рутина: младших разогнал, старших разослал с поручениями, а сам со скучающим видом уселся на подоконник караулить труп: «Скоро, пожалуй, в привычку войдет». Таким его и застало перепуганное до холодного пота начальство.

Явился доктор Саргасс, как всегда очень спокойный и собранный, в костюме с иголочки (школьную форму он не признавал) и очках, но не круглых, а в очень красивой и модной оправе. Бегло оценил обстановку и сразу занялся приводить в чувство Гаффина, справедливо рассудив, что Мидоузу уже все равно не поможешь.

Вдохнув нашатыря, Огастес дернулся, мелко задрожали синеватые веки, ладонь судорожно прижалась к груди:

– Ах… Больно…

– Ну, не знаю, может, на сей раз и вправду сердце? – засомневался доктор. Задрал на лежащем форменный свитер, расстегнул рубашку, достал стетоскоп. И кивнул с чувством глубокого профессионального удовлетворения. – Снова нервы! Так я и знал. Ребята, – это явились два работника с носилками, – грузите этого, давайте в мой кабинет. Да поаккуратнее, убитого не заденьте, полиция будет ругать.

Пожилые работники, кряхтя и тихо бранясь, потащили Огастеса Гаффина вон. И тут Саргасс заметил Веттели, который – нет бы сбежать под шумок – так и продолжал сидеть на подоконнике, будто прирос. Еще и ногой качал зачем-то.

Доктор подошел к нему вплотную, тронул за плечо:

– А вы-то как, Веттели? В порядке?

Тот равнодушно пожал плечами:

– Конечно. Что мне сделается? Я же не поэт.

Саргасс заглянул ему в лицо и не поверил. Взял холодными жесткими пальцами за пульс и чем-то, похоже, остался недоволен.

– Знаете что, ступайте-ка и вы ко мне в кабинет, ждите там. Я освобожусь и угощу вас чаем и вишневым джемом.

– Но я действительно в порядке, сэр. Я лучше пойду.

– Куда?

– На урок. Ботаника у девочек.

Саргасс усмехнулся снисходительно и всепонимающе.

– Вам что, действительно так хочется сейчас идти на урок?

Идти на урок Веттели не хотелось ни сейчас, ни вообще никогда. Поэтому он больше не спорил, сполз с подоконника и покорно пошел, куда было велено.

– Да, и пока меня нет, присмотрите за Гаффином, а то как бы это чудо не свалилось с кушетки или еще чего не сотворило, – крикнул ему вслед Саргасс.

…Гаффин лежал на упомянутой кушетке в позе томной и расслабленной, картинно держался за сердце и тихо, страдальчески постанывал. На вошедшего он никак не отреагировал, и Веттели забеспокоился, уж не помирает ли. Но не прошло и минуты, как Огастесу стало интересно, почему это на его стоны никто не обращает внимания, и он приоткрыл глаза.

– Веттели? Это вы? – В голосе поэта звучала нескрываемая неприязнь.

– Я, – лаконично согласился тот, не видя причин спорить.

– Зачем вы здесь, Веттели? – пролепетал Огастес умирающим тоном. – Мне плохо, я не хочу вас видеть, вы мне неприятны. Уходите! – Он взмахнул рукой с грацией жеманницы, отгоняющей комара.

– Не уйду. Мне велено ждать здесь, мне обещаны чай и вишневый джем, – возразил Веттели с напускной суровостью. Слова поэта его ничуть не задели, он не мог воспринимать это странное существо всерьез и обижаться на него тоже не мог. – И еще я должен следить, чтобы вы не свалились с кушетки.

– Я могу свалиться с кушетки? – неожиданно оживился Гаффин. – Доктор считает, у меня возможны судороги?

– Этого он мне не говорил, – ответил Веттели мстительно.

– Конечно! С какой стати доктор Саргасс станет обсуждать с вами мое здоровье? Ах, да не мельтешите вы по комнате, у меня от вас головокружение. Сядьте где-нибудь.

– Я не мельтешу, а рассматриваю анатомические плакаты. Очень познавательно, вы не находите? – Веттели кивком указал на фигуру, изображенную экорше[7], причем каждая группа мышц была выделена своим цветом.

Гаффин машинально бросил взгляд на плакат и снова бессильно уронил голову.

– А-ах! Какая мерзость! И вы смеете демонстрировать мне ее после того, что я имел несчастье найти там, в душевой?! Хотите, чтобы у меня случился новый сердечный приступ? Вы жестокий человек, мистер Веттели!

«Возможно, я и вправду жестокий человек», – без малейшего раскаяния подумал тот, а вслух сказал:

– Простите, мистер Гаффин, но я же не виноват, что она тут висит.

– Виноваты! – Огастес дернул ногой, как если бы собирался ею капризно топнуть. – Вы привлекли к ней мое внимание. Без вас я бы ее просто не заметил, у меня, в отличие от вас, нет сил глазеть по сторонам! – Тут он сделал секундную паузу, будто собираясь с духом. – И вообще! Думаете, я не догадываюсь, зачем вы здесь? Почему хотите свести меня в могилу?

– Почему же, мистер Гаффин? – Веттели почувствовал себя не на шутку заинтригованным.

– Да потому, что вы и есть убийца! Это вы прикончили несчастного Мидоуза, я-то знаю!

Вот это новость.

– Неужели? Почему вы так решили?

– А потому, что я видел вас на месте преступления! Да-да, видел собственными глазами! – победно выпалил поэт.

Уж не лишился ли он рассудка от пережитого потрясения?

– Вы видели, как я убиваю Мидоуза? Как втыкаю ему шило в глаз?

– Момента убийства я, к счастью, не застал, иначе мы бы сейчас с вами не разговаривали. У меня слабое сердце, оно бы этого просто не выдержало, – признал побледневший Огастес. – Но я отчетливо видел, как от душевой по коридору в направлении центрального крыла спешно удаляется фигура в учительской мантии. А кто в нашей школе носит мантию постоянно, не снимая даже в свободное время? Только вы, мистер Веттели! Только вы! Ну, может быть, еще профессор Инджерсолл, но он, разумеется, не в счет. И не думайте, что я буду молчать! Я непременно расскажу об этом полиции, когда сердце позволит мне встать с постели.

– Конечно, расскажите, – искренне одобрил Веттели. – Это может оказаться важно для следствия.

– Вы надо мной издеваетесь, да? – вдруг спросил Огастес беспомощно и грустно.

– Что вы, даже и не думаю, – поспешил заверить Веттели.

– Издеваетесь. Вы мучите меня все утро! Пользуетесь тем, что я болен и слаб. Убийца вы и есть, больше некому. Беды в Гринторпе начались с вашим появлением, до этого у нас не случалось никаких преступлений. А теперь – одно за другим. И не удивлюсь, если это только начало! Да!

Веттели слушал его обличительную тираду и не верил собственным ушам. Да он совершенно не от мира сего!

– Мистер Гаффин, – проникновенно заговорил Веттели, присев рядом с койкой безумного поэта, – я обещаю никогда больше не привлекать вашего внимания к анатомическим плакатам, не утомлять вас своим мельтешением и вообще как можно реже встречаться у вас на пути. Клянусь! Но и вы взамен обещайте мне одну вещь, всего одну! Уверяю, это не составит вам никакого труда.

– А именно? Чего вам от меня надо? – уточнил Огастес сварливо. Ему хотелось бы вовсе проигнорировать просьбу недруга, но любопытство пересилило гордость.

– Обещайте, что, когда в следующий раз заподозрите кого-нибудь в убийстве, не станете сообщать ему об этом с глазу на глаз, без свидетелей.

– Это еще почему? – вяло осведомился Гаффин, похоже, он ожидал чего-то более интересного.

– Потому что, если преступник окажется настоящим, он вас и в самом деле убьет.

Обстановку разрядило появление доктора Саргасса, иначе Гаффин, пожалуй, сорвался бы с места и побежал спасаться. До его затуманенного сознания наконец дошло, как опасно было откровенничать с предполагаемым убийцей. Но пришел Саргасс, одного напоил валериановыми каплями, другого обещанным чаем, одному попытался в очередной раз втолковать, что все его мнимые болезни имеют нервическую природу, другому велел пить железо и отпустил обоих с миром. Веттели решил, что, несмотря на трагические обстоятельства, день начался неплохо, потому что два урока он прогулял. «Как хорошо, что ученики не умеют читать мысли своих учителей, – подумалось ему. – Иначе они были бы сильно удивлены».

Насильственный характер гибели юного Мидоуза на этот раз почти не вызывал сомнений, поэтому вскоре после полудня вместе с уже знакомым печальным коронером из Эльчестера в Гринторп прибыл полицейский инспектор, и Веттели снова повезло – на пятом уроке его вызвали на допрос.

Впрочем, везение было относительным, поскольку никто не счел бы приятным общество полицейского инспектора Тобиаса Дж. Поттинджера, а Веттели – особенно. Так уж сложилось, что черная кошка пробежала между ними в первую же секунду встречи.

Веттели застал инспектора вальяжно развалившимся в старинном директорском кресле стиля ампир. Это был крупный человек средних лет, с простоватым лицом, обрамленным рыжими баками, и очень мясистым носом. Одет он был в штатский клетчатый костюм, рукава пиджака были самую малость коротковаты, из них некрасиво торчали грубые, как у портового грузчика, руки. Ноги тоже торчали – из-под стола и обуты были в ботинки не в цвет. Несчастное старенькое кресло жалобно поскрипывало под весом его мощного тела, и вообще инспектора Поттинджера было как-то слишком много, хотелось держаться на расстоянии.

– Норберт Реджинальд Веттели – это вы? – бросил инспектор вместо приветствия. Взгляд его был таким недоверчивым, будто он был уверен, что вошедший непременно захочет выдать себя за другого.

– Да, это я, – подтвердил Веттели безразличным тоном, хотя уже успел почувствовать неприязнь к полицейскому из Эльчестера.

– В каком классе учитесь? – Школьных порядков инспектор не знал, и учительская мантия Веттели не помогла.

– Я преподаю естествознание и военное дело, – возразил Веттели холодно.

– Преподаете? Неужели? – В голосе полицейского звучало откровенное пренебрежение. – А не слишком ли вы молоды для такой должности, мистер Веттели? Что вы можете смыслить в военном деле? – Видимо, естествознание казалось Поттинджеру менее хитрой штукой.

– Мое руководство считает меня достаточно компетентным, а я не вижу причин сомневаться в компетентности суждений моего руководства, – отчеканил капитан Веттели. Он всегда умел держать себя в руках и демонстрировать свое настроение был не намерен.

Инспектор почему-то счел такой ответ оскорбительным и перешел на личности:

– Считаете себя очень умным, да?

– Да, – не стал спорить Веттели. – Вы тоже это заметили?

Бычья шея полицейского покраснела.

– Вы первым обнаружили тело убитого Мидоуза? – прорычал он.

Тон его был таким обвиняющим, будто обнаруживать мертвые тела – это преступление хуже самого убийства.

– Нет. Я первым обнаружил тело его предшественника, Бульвера Элиота Хиксвилла. Мидоуза нашел учитель изящной словесности мистер Гаффин, их двоих нашли ученики, а я…

– Что значит «их двоих»? – Инспектор резко подался вперед, кресло трагически взвизгнуло. – В школе еще один труп? Почему мне об этом до сих пор не известно?

– Потому что Огастес Гаффин не труп, ему просто стало дурно при виде крови.

– А-а-а! – протянул Поттинджер, широко и неприятно улыбаясь из-под рыжих усов. – Ну конечно, чего еще от вас, умных и образованных, ждать?

Веттели хотел было напомнить, что вообще-то в обморок упал не «умный он», а совсем другой человек, но не стал, посчитав бесполезным.

Данный типаж был хорошо знаком Веттели по некоторым из полковых офицеров, выслужившихся с самых низов.

Он знал случаи, когда человек, продвигаясь по карьерной лестнице, легко воспринимал тот уровень культуры, что соответствовал его новому статусу. Ярким примером тому мог служить полковник Финч, бессменный командующий их 27-го Королевского. Полковник родился сыном деревенского почтальона, но к тому моменту, когда Веттели с ним познакомился, его нельзя было отличить от рафинированного аристократа, выросшего в родительском поместье под присмотром строгих гувернеров и учителей хороших манер. Причем это была не игра, не поза, новый образ подходил полковнику чрезвычайно органично.

Или взять того же Фердинанда Токслея – как быстро изменила его академическая среда! Следа не осталось от нарочитой развязности манер, пошловатый солдатский юмор, каким грешили почти все фронтовики, сменился тонкой иронией, появился интерес к новой работе: мог ли Веттели еще за пару месяцев назад представить, что однажды застанет своего бесшабашного лейтенанта увлеченно читающим педагогический журнал?

К людям, подобным полковнику Финчу, а теперь и Токслею, Веттели относился с большим уважением, не будучи уверенным, что на их месте сумел бы достигнуть подобных высот.

Да, положительные примеры были.

Но чаще случалось обратное.

Достигнув какой-то высоты, как правило не слишком значительной, но все же выделяющей его над народом, человек начинал бравировать своим бескультурьем, нарочно подчеркивал собственные дурные манеры, отсутствие воспитания и вкуса, становился особенно груб с теми, кто недавно ходил у него в товарищах, чье положение считал ниже своего, а равных себе презирал, ведь «им-то все с рождения легко доставалось, а я свое потом и кровью заслужил». Пожалуй, Поттинджер был именно таким. Ох, нелегко же приходилось его жертвам!

Веттели пришлось три раза подряд пересказывать историю обнаружения сначала второго трупа, потом первого трупа, а напоследок еще раз вернуться к телу Мидоуза. Такая уж была у инспектора тактика – измучить допрашиваемого, заставить путаться в показаниях.

Но Веттели не сбился, даже когда инспектор принялся задавать коварные вопросы: «Так, значит, вы шли из столовой в душевую…»

– Из своей комнаты я шел, – с усталой снисходительностью поправлял Веттели. – Из своей комнаты в обеденный зал, мимо душевой. Шел-шел, вижу – труп. Дай, думаю, загляну, полюбопытствую, а то когда еще доведется… – От скуки он начинал валять дурака. Инспектор злился.

Так они мучили друг друга битых два часа, ведь Поттинджер еще и записывал каждое слово в специальную тетрадочку, и делал он это ох небыстро.

«Ох, – думал Веттели, нетвердой походкой покидая кабинет. – Если этот тип так обращается со свидетелями, каково же приходится бедным подозреваемым? Нужно очень, очень хорошо подумать, прежде чем замышлять преступление в графстве Эльчестер!»

Тут навстречу ему попался сопровождаемый констеблем Гаффин – пришел его черед страдать. Поэт ступал осторожно, придерживал сердце рукой.

– Ну, этого отсюда вынесут, – пробормотал Веттели себе под нос.

Констебль услышал и ухмыльнулся:

– Эт’ точно, сэр!

Зато в комнате его ждал приятный сюрприз – там сидела Эмили и нервничала.

– Берти! – Она бросилась ему навстречу так, будто они не виделись долгие годы и вернулся он не из центрального крыла, а с восточного фронта. – Ты живой?

– А что, разве есть основания сомневаться? – удивился тот.

Эмили утвердительно кивнула:

– Появлялась Гвиневра, рассказывала всякие страсти. Будто бы этот кошмарный эльчестерский сыщик в клетчатом костюме только что не каленым железом тебя пытает, всю душу вытряс, и вообще… Это она сама так сказала: «И вообще». А уточнить не пожелала, только сделала страшные глаза. Я принесла тебе клюквенного морса, налить? – Такая уж была натура у мисс Фессенден, что сочувствие ее имело практическое выражение.

– Да, – ответил Веттели хрипло, он почувствовал, что в горле действительно пересохло до боли. – Да, это было ужасно.

Морс был прохладным и освежающе-кисловатым. Веттели пил, Эмили глядела на него с умилением. А потом подсунула ему пахнущую лекарством склянку.

– Вот! Это успокоительное, тебе не повредит. Ну, что ты отворачиваешься? Если выпьешь – я тебя поцелую. По-настоящему! – В щечку она его уже целовала.

– Правда? – После такого обещания Веттели готов был опустошить хоть всю гринторпскую аптеку разом.

– Клянусь рогами божественного Цернунна! Пей!

…Это было прекрасно. А могло быть еще прекрасней, если бы не знакомый голос из пустоты:

– О-о-о! Неужели они наконец решились поцеловаться? А я-то думала, до этого дойдет не раньше первых чисел декабря! Надо же, как просчиталась! С ума можно сойти… Ай! Спугнула! Целуйтесь-целуйтесь, уже ухожу… хотя нет, поздно. Сейчас постучит посланец от вашего директора и позовет всех на совещание в учительскую комнату. Придется отложить ваши нежности до лучших времен.

– Считается, будто гринторпские феи водятся в парке, – сердито заметила Эмили, глядя в пространство. – Очень спорное утверждение!

– Именно там они и водятся, – авторитетно заверила Гвиневра, спикировав на подоконник. – Никак не возьмут в толк, дурехи, что зимой в школе гораздо комфортнее. Тепло, уютно, множество культурных развлечений…

Тут Эмили явно хотела вставить что-то ядовитое, но не успела. В дверь постучал «посланец».

– Коллеги! – В голосе профессора Инджерсолла звучало горькое отчаяние. – Нет нужды объяснять, по какому поводу мы с вами сегодня собрались. То, что произошло утром… – Он запнулся. – Давайте сразу к делу. Если первое происшествие было расценено как несчастный случай, притом, скорее всего, ошибочно, второе же однозначно определено как убийство, жестокое и хладнокровное.

Гробовое молчание повисло в зале, похоже, для большинства присутствующих слова профессора стали новостью. Неужели они до сих пор питали какие-то иллюзии?

А Инджерсолл продолжал:

– Простите, что вынужден вам это сказать. Убийца среди нас, коллеги. Это либо один из сотрудников школы, либо кто-то из близкого к ней окружения. Под подозрением каждый взрослый человек, каждый из вас, и я в том числе. Надежного алиби, по заключению полиции, нет ни у кого. Нет и уверенности, что сегодняшнее убийство было последним. Поэтому мы должны сделать все возможное, чтобы обезопасить в дальнейшем наших воспитанников. Я, как директор гринторпской школы, считаю необходимым пойти на крайние меры. С завтрашнего дня и до окончания расследования будут объявлены внеочередные каникулы, и все воспитанники будут распущены по домам. Сотрудникам школы, наоборот, не рекомендуется покидать Гринторп без уведомления полиции. Пока еще только «не рекомендуется». Но я надеюсь, что каждый из вас понимает всю меру ответственности, что на нас легла, и не станет осложнять работу полиции необдуманными действиями.

Молчание стало еще тяжелее. Трудно сказать, о чем думал каждый из них в этот момент. Веттели же стоило большого труда сдержать неделикатно-радостный возглас. Идею с внеплановыми каникулами он счел великолепной и даже бессовестно возмечтал, чтобы расследование тянулось как можно дольше.

К сожалению, не все были с ним согласны.

– Погодите, погодите, господин директор. – До отвращения знакомый голос раздался вдруг из дальнего угла. Оказывается, инспектор Поттинджер тоже присутствовал на собрании, сидел за развесистой пальмой в кадке, поэтому Веттели его и не заметил. Сама пальма принадлежала, конечно же, Киту Мармадьюку Харрису, о чем свидетельствовала маленькая вывеска, сделанная его красивым округлым почерком: «Коллеги, убедительная просьба листья руками не трогать и ствол не ощипывать. К.М.Х». Судя по тому, что вышедший вперед инспектор машинально катал что-то в пальцах, он все это время именно ощипывал ствол, сдирая с него коричневые волоконца.

– Что значит «дети будут распущены по домам»? А если убийца среди них? Кто вам сказал, что под подозрением только сотрудники? Я же, кажется, ясно и четко выразился «под подозрением вся школа».

И без того бледное лицо профессора сделалось совсем зеленым.

– Да, но я не думал, что это касается детей! Это же просто абсурд! Ребенок не может быть убийцей!

– Кто вам такое сказал? – стоял на своем сыщик. – Уж поверьте моему богатому опыту, из детей при желании получаются отменные преступники! А уж в вашей-то школе и вовсе не разберешь, где учитель, где ученик.

«В мой огород камень», – усмехнулся про себя Веттели.

– …и выглядят они как сущие головорезы! С таким столкнешься в темном переулке…

«А вот это уже не про меня. Это он, скорее всего, встретил Робина Гордона-младшего, и тот его впечатлил».

Робин Гордон-младший не мог не впечатлить. Парню исполнилось шестнадцать лет, характер у него был смирный, как у ягненка, умом не блистал, но учился прилежно, кроме того, был единственным сыном Робина Гордона-старшего, барона, пожизненного апелляционного пэра парламента. Но, являясь столь респектабельной личностью, Робин Гордон-младший имел такую устрашающую внешность, будто отцом его был не член палаты лордов, а какой-нибудь пещерный тролль с холодных берегов континентального севера. Так что в этом вопросе инспектора Поттинджера можно было понять.

Но директор Инджерсолл считал иначе. Он смерил оппонента убийственно-презрительным взглядом поверх очков, возразил холодно:

– Вы говорите ужасные вещи, господин полицейский. Да, в нашей школе случилось большое несчастье. Но это не дает вам никакого права на высказывания, дискредитирующие наших учеников и учителей. Ваше дело – искать убийцу, а не навязывать нам свои болезненные суждения. И между прочим, полицейскому, способному испугаться ребенка, встреченного в переулке, пусть даже темном, я посоветовал бы сменить место работы. Так было бы лучше и для его хрупкой нервной системы, и для общества, которое он призван защищать!

Профессор был великолепен. Будь это уместно, Веттели ему зааплодировал бы.

Да только беда в том, что в словах отвратительного Поттинджера было гораздо больше истины, чем хотелось бы. Отменные диверсанты получались из мальчишек Такхемета. Прибьется, случалось, к кухне тощий, полуголый сирота – подай-принеси за миску каши. Служит, старается. А однажды ночью раз – и спящих ножом по горлу, скольких успеет до тревоги. Веттели и от других офицеров слышал, и сам был свидетелем, как покойный Барлоу, не к ночи будь помянут, поймал одного такого в их расположении. Нет, нежный возраст – не гарантия невиновности, увы.

– Хорошо, господин директор, – неприятно ухмыльнулся сыщик. – Не желаете слушать мои суждения – дело ваше. Но распускать воспитанников я вам запрещаю, у меня есть нужные полномочия.

– Послушайте! – потерял терпение профессор. – Если вы так настаиваете, пусть старшеклассники останутся в школе. Но младших-то воспитанников мы можем отпустить? Неужели вы и их подозреваете в убийстве? Это же просто глупо! Бедный Мидоуз был рослым парнем, первокурсник просто не дотянулся бы до его глаза!

– Шило можно и метнуть, – угрюмо возразил Поттинджер.

– О-о-о! – простонал профессор. – Девятилетний ребенок неизвестно где добывает сапожное шило – мы в школе ничего подобного не держим, – без всякой на то причины бросает в старшеклассника и с профессиональной меткостью попадает точно в глаз! Вы сами-то поверите в такую историю?

– Мое дело – не верить, а проверять. Все ученики останутся в школе.

– А девочки?

– И девочки тоже.

Среди собравшихся начался возмущенный гул, и директор не стал призывать к порядку.

– Возмутительно!

– Бесчеловечно!

– …большой риск…

– …сущий абсурд!

– …жалобу в полицейское управление…

– …надо добиваться своего…

– Подождите, господа! – Это был голос Токслея. – Послушайте! Все это, конечно, ужасно. Но боюсь, господин полицейский прав.

– Что? Прав? Вы о чем, Фердинанд? – В возмущенном голосе Инджерсолла явственно слышалось: «Уж о вас-то я был лучшего мнения». Но Токслей выдержал гневный взгляд начальства, ответил очень спокойно:

– Я вот о чем. Разумеется, первокурсник, тем более девочка, не мог совершить эти убийства. Не мог, если оставался самим собой. А если он был одержим? Мисс Брэннстоун, чисто теоретически, способен ребенок, будучи одержимым, сотворить что-то подобное?

Ведьма тяжело поднялась с места, ответила мрачно, ни на кого не глядя:

– Одержимый мог и не такое сотворить. Бывали случаи… – Она не стала продолжать.

– Но ведь это можно выяснить? Ведь одержимость как-то выявляется? – выкрикнул Гаффин истерически, похоже здорово перепугавшись.

– Можно, – согласилась Агата еще мрачнее. – Но времени на это уйдет немало, предупреждаю сразу.

– Вот видите, сэр, – тихо сказал Токслей, глядя профессору в глаза. – Как это ни ужасно, но детей распускать нельзя. Если убийца среди них – одним богам ведомо, что еще он может натворить, оказавшись в семье. Мы-то уже, по крайней мере, предупреждены и будем начеку. А как вы станете объяснять родителям? «Следите за своей девочкой, возможно, это именно она заколола двух наших воспитанников»?

– Да, – только и сказал Инджерсолл, – да.

На него стало жалко смотреть, в одну минуту человек будто состарился на десять лет: плечи поникли, взгляд потух, бессильно упали руки.

Спасибо еще, что Поттинджеру хватило то ли ума, то ли такта никак не комментировать ситуацию. Он просто поднялся и ушел.

Люди растерянно молчали.

– Я полагаю, собрание на этом можно закрывать? – непонятно к кому обращаясь, спросил директор деревянным голосом.

– Но разве мы не должны обсудить, какие меры следует принять, чтобы максимально обезопасить наших учеников? – мягко, будто обращаясь к больным, напомнил Токслей.

– Верно! – воскликнул Инджерсолл, оживляясь: утопающему протянули соломину, и он в нее вцепился. – У кого какие соображения, господа? Мистер Токслей, мистер Веттели, вы люди военные, вы можете что-то предложить?

К такой постановке вопроса Веттели готов не был – у него (да и у всех остальных) уже успело войти в привычку, что на школьных совещаниях он исполняет роль безмолвного статиста. Впрочем, ответ был очевиден.

– Конечно, – тихо и скромно, почти себе под нос, сказал Веттели. – Просто до того, как убийца будет пойман, воспитанники должны перемещаться по школе группами не менее трех человек и ни при каких обстоятельствах не оставаться в одиночестве. Кроме того, свободу передвижения желательно свести к минимуму.

Казалось бы, что может быть логичнее?

– Неужели? – ехидно прищурился профессор Фредерикс, машинально потирая ссадину на скуле (последний его визит в Эльчестер вышел неудачным – у дантиста сорвалась рука). – Это как же понимать? Если во время урока кто-то один попросит разрешения выйти, я должен буду снарядить сразу троих? Это уже какой-то туалетный поход получится!

Гаффин по-мальчишески хихикнул, остальные неприятно заулыбались.

– Да разве за всеми уследишь? – подключился зловредный хозяин милейшего авокадо. – Этим несносным мальчишкам только скажи, чтобы ходили по трое, – они из кожи вон вылезут, чтобы разбежаться поодиночке!

– А может, нам расширить штат и приставить к каждому по паре личных воспитателей… нет, лучше сказать, надзирателей! Интересно, выдержит такую нагрузку школьный бюджет?

– «Свести свободу к минимуму» – каково, а? Между прочим, у нас престижная школа, а не исправительное заведение для малолетних!

– Да-а! Вы, мистер Веттели, стратег, ничего не скажешь! Если в нашей армии все офицеры такие – неудивительно, что мы проиграли войну в песках! – Ага, значит, все-таки проиграли. Ну хоть какая-то ясность.

В общем-то коллеги напрасно упражнялись в остроумии – Веттели их выпады нисколько не задевали, он, как всегда отстраненно, наблюдал за развитием событий – и только. Но Эмили, кажется, была расстроена, а профессора Инджерсолла последний пассаж так задел за живое, что на скулах заиграли желваки, а по щекам пошли красные пятна. Еще ни разу Веттели не видел его таким рассерженным.

– Господа, да что с вами? Опомнитесь, всему есть предел! Капитан Веттели отправился на службу в колонии, когда ему и семнадцати не исполнилось… да он был младше нашего бедного Мидоуза! Из целого эрчестерского выпуска, ушедшего на войну младшими офицерами, он единственный остался в живых. И вам хватает совести пенять этим несчастным мальчикам за проигранную войну?

– Но я же совсем не это имел в виду, я никого не винил, – принялся запальчиво оправдываться Уилберфорс Шалтай. – И вообще, знаете ли, когда все погибают, а один остается жив, невольно напрашивается вопрос…

– Да как вы смеете? – взорвалась Эмили. – Кто дал вам право…

– Так, знаете что? – Это встала со своего места ведьма Агата. – Профессор, вы не станете возражать, если мы с мистером Веттели и мисс Фессенден покинем почтеннейшее собрание? Боюсь, оно служит очень дурным примером для наших молодых коллег.

– Разрешите и мне присоединиться? – поклонился ей доктор Саргасс. – А то здесь стало как-то… не свежо.

– Вы правы, профессор Брэннстоун. – В голосе директора Инджерсолла звучал металл. – Мы слишком далеко уклонились от основной темы. Жаль, что в час тяжелых испытаний в нашем обществе нет должного единства. Больше вас не задерживаю, господа!

– С-скотина! – оказавшись в коридоре, в сердцах выдохнула Эмили.

– Кто? – полюбопытствовал Веттели.

– Да этот! Историк! Шалтай-Болтай! И как ты это вытерпел? Я бы на твоем месте, наверное, дала бы ему в морду… в смысле, ударила бы по лицу, – поправилась она, вспомнив родительские наставления о том, как должна себя вести молодая леди.

Веттели улыбнулся – ему нравилось, когда Эмили вела себя не совсем как леди, это придавало ей очарования:

– Не обращай на него внимания. Он смешной, пусть болтает, что хочет.

– И тебе даже не обидно? – не поверила Эмили. – Ведь он тебя бог знает в чем обвинил!

– Нисколько. Это же Шалтай-Болтай, такой уж он есть, прекрасный в своем безобразии. Если бы он стал вести себя иначе, то был бы уже не самим собой, а кем-то другим, понимаешь? – немного путано объяснил Веттели.

– Не совсем, – честно призналась она. – Я поняла так, что ты питаешь странную симпатию к безобразным типам. Тебе нравится Болтай с его ужасными манерами, Харрис с авокадо, Гаффин с мнимыми болезнями, инспектор Поттинджер с…

– Нет! – запротестовал Веттели. – Поттинджера я просто не выношу! Он не из Гринторпа.

– Понимаю, тебе нравится не конкретный человек, а Гринторп во всех его проявлениях. А убийца – как быть с ним? Ведь он, скорее всего, тоже принадлежит Гринторпу?

– Он его разрушает. Ставит под угрозу его существование. Так что покрывать убийцу из симпатии ко всему безобразному я не стану, если ты это имеешь в виду, – рассмеялся Веттели.

Чем ближе к ночи, тем тревожнее становилось на душе. Не радовали синие гринторпские сумерки, расцвеченные вдали уютными огоньками деревенских окон, не радовал вечер, в кои-то веки свободный от тетрадей, конспектов, планов и прочей учительской премудрости, и даже ужин показался почти безвкусным, проглотился как-то незаметно, хотя все очень хвалили ростбиф.

Но Веттели было не до ростбифа и прочих житейских удовольствий, потому что из головы не шел капрал Барлоу, так некстати вспомнившийся днем. Точнее, рядовой Барлоу: как лежит он навзничь на мокрой палубе, а из окровавленной глазницы торчит рукоять ножа… Спроста ли такое совпадение? И совпадение ли это вообще?

От таких мыслей становилось жутковато: с живыми Веттели умел воевать лучше, чем с мертвыми. Не давала покоя тягостная мысль: если призрак Барлоу притащился в Гринторп по его следу, если именно он привел за собой в школу проклятого мертвеца – значит, в том, что двое погибли, а третий стал невольным убийцей, есть доля и его вины? Что там бормотал бедный Гаффин?

«Беды в Гринторпе начались с вашим появлением, до этого у нас не случалось никаких преступлений».

Верно. Не случалось.

Сколько-то месяцев назад, еще в Баргейте, ему попалась в руки газета. Их, вернувшихся с фронтов солдат, кто-то из журналистов назвал «поколением, опустошенным войной». Тогда эта фраза показалась ему очень меткой: действительно, на душе было пусто, как в старой дырявой бочке, – ни боли, ни радости, ни стремлений, ни надежд… Но теперь он начал подозревать худшее: не опустошенное – отравленное! Война настолько въелась в их души и тела, что они стали частью ее самой. Война приходит туда, куда приходят они. Надеждам на новую, мирную жизнь сбыться не суждено. Так, может, им лучше совсем не жить?

Веттели промучился до пяти утра, потом все-таки заснул, да так крепко, что не расслышал звонка и проспал. В результате завтрак пропустил, на первый урок чуть не опоздал, стопу проверенных тетрадей забыл в комнате, а послать за ними воспитанника не рискнул – мало ли что с ним приключится по дороге?

Начал день неудачно – и дальше все пошло вкривь и вкось.

На страницу классного журнала посадил жирную кляксу, похожую на амебу-переростка.

На перемене заметил, что у авокадо опали три нижних листка – доказывай теперь Харрису, что сами опали, что никто не ободрал.

К уроку по анатомии вынес из лаборантской скелет и обнаружил, что в глазницу вставлен кусок губки, из нее торчит карандаш. Старый добрый черный юмор. Всем, кроме мистера Веттели, было очень весело. Разозлился и пообещал мрачно: ничего, когда в следующий раз кого-то из вас найдут в подобном виде, я тоже посмеюсь.

После анатомии шло военное дело у выпускного класса. Занялись топографией, вышли на местность с мензулой. Стоило отвернуться – ухитрились испортить лимб у кипрегеля, стал заедать. И ведь взрослые парни, вот что обидно! Он в их возрасте взводом командовал, а этим не доверишь простой прибор. Что за криворукое поколение растет?

Так он им и сказал:

– Вам ничего нельзя в руки дать, как маленьким! Между прочим, на фронте за такие дела недолго попасть под трибунал. Это называется «порча полкового имущества». Хорошо, если докажете, что испортилось по независящим обстоятельствам. А иначе…

– Расстреляют? – охнул кто-то.

– Ну, за мензулу, конечно, не расстреляют. – Он не стал грешить против истины. – Но неприятностей не оберешься, особенно если негде достать новый прибор.

– А что же тогда делать?

– Чинить, если подлежит восстановлению.

– А не подлежит? Совсем вдребезги разнесли?

– Тогда выход один. Берете трофейное ружье, отходите подальше, палите по испорченному узлу, а потом докладываете старшему: так, мол, и так, сами видите, вражеская пуля.

– И он не догадается?

– Догадается, скорее всего. Только что он докажет? – ответил Веттели и только потом сообразил, что рассказывать такие вещи ученикам как минимум непедагогично.

…Это тянулось до самого вечера: Веттели делал глупости, каялся и делал новые.

– Просто у тебя сегодня черная полоса, со всеми бывает, – успокаивала его вечером Эмили, после того как он разбил окно в собственной комнате (лежал, читал книгу, надоела, захотел положить на стол, поленился встать, швырнул – перелет!). – Ее надо просто переждать, и все наладится. Давай ты спокойно сядешь на кровати и больше ничего не будешь делать. А я напою тебя чаем.

Этим самым чаем он и облился.

Так закончился день. Когда же назавтра его вызвал вернувшийся в школу инспектор Поттинджер, Веттели закономерно решил, что его черная полоса еще не минула.

– А-а! Это вы!

Возглас, изданный сыщиком при виде явившегося на допрос Веттели, был таким торжествующим, будто в руки ему шел самый страшный убийца из всех, что когда-либо носила земля.

– Ну, мистер Веттели, больше вы меня не обманете!

– Разве я вас когда-нибудь обманывал? – с искренним недоумением моргнул тот.

– А кто мне тут два часа кряду из себя умника изображал? Естествознание он преподает! Скажите, какой ученый, и шапочка у него с кисточкой! Но меня не проведешь, я старый лис! Я все разузнал, мне теперь про вас все известно, мистер Веттели… или лучше капитан Ветал?

Веттели брезгливо поморщился, ответил холодно:

– Как вам будет угодно, инспектор. Хотя, по моему глубокому убеждению, использование прозвищ в официальной беседе – это чрезвычайно дурной тон. Впрочем, я никогда не делал тайны ни из него, ни из своего прошлого и даже не представляю, что такого экстраординарного вы могли обо мне разузнать.

– Да будет вам! – грубо оборвал его Поттинджер. – Говорю же – я знаю ВСЕ. Знаю, что вы воевали в колониях.

«Можно подумать, я один там воевал!» – едва не брякнул Веттели, но вовремя спохватился. Меньше всего ему хотелось подвести старого боевого товарища.

– …были лучшим разведчиком двадцать седьмого Королевского полка. Знаю, что значит ваше жуткое прозвище, каких именно тварей так называют на Востоке. Знаю, на что вы способны. Мне рассказали, как вы с небольшим отрядом таких же головорезов за одну ночь вырезали крепость, которую две недели не могли взять честной осадой… Скажете, этого не было?

– Было, – равнодушно признал Веттели.

Было.

Была неприступная крепость с необыкновенной шестигранной башней внутри, местные считали ее замурованной в камень виманой – небесной колесницей древних богов. Была душная, влажная ночь, наполненная отдаленным ревом ночных зверей, а может, тварей. Был маг, умеющий отворять глухие стены, – это он под покровом тьмы провел внутрь их небольшой отряд. Ничего особенного. Одна боевая вылазка из многих.

– Было. Только знаете, господин инспектор, на войне люди иначе смотрели на вещи, поэтому нас называли не головорезами, а защитниками интересов Короны. И я не вполне понимаю, какое отношение это имеет к убийствам в Гринторпе.

– Какое отношение? – неприятно осклабился Поттинджер. – Да самое прямое! Вам ничего не стоит прикончить человека, мистер Веттели. Думаете, я не знаю, каким способом были убиты рядовой Барлоу и капрал Пулл? Ножом в левый глаз – это ведь ваш почерк, не так ли?

Так вот к чему он вел! Можно было сразу догадаться.

– Ножом, мистер Поттинджер, именно ножом. Не карандашом, не сапожным шилом. Зачем бы я стал пользоваться всякой подручной дрянью, если у меня в комнате лежит связка отличных метательных ножей?

– Чтобы отвести от себя подозрения.

Веттели стало смешно.

– Мистер Поттинджер, неужели вы воображаете, будто я умею убивать только ножом в глаз? Если бы я хотел отвести подозрения, отчего бы мне, к примеру, не свернуть одному шею, а другому перерезать глотку, чтобы не прослеживалось вообще никакого почерка? И главный вопрос: зачем вообще мне было убивать этих несчастных мальчиков? У всякого преступника, насколько мне известно, должен быть мотив. Разве у меня он есть?

Сыщик уставился на него тяжелым, мутным взглядом. «Похоже, он не дурак выпить, – решил Веттели. – Пьет, мучится похмельем и изводит окружающих».

– А почему бы и нет, мистер Веттели? Возможно, вы сошли с ума и начали убивать по привычке. Возможно, способ убийства имеет для вас какое-то ритуальное значение, поэтому вы его не меняете. Не исключена и одержимость: вы из числа тех, кто участвовал в осаде Кафьота. Не знаю, что там было, – ваше командование не желает отвечать прямо, но история эта очень дурно пахнет. Одним богам ведомо, кто или что могло вселиться в вас там, в песках. Поэтому на данный момент именно вы являетесь главным подозреваемым, нравится вам это или нет.

– О да! – рассмеялся Веттели невесело. – Мне это очень нравится! К сожалению, все сказанное вами – это не более чем ваши личные домыслы, «на данный момент», как вы выражаетесь, бездоказательные.

Поттинджер ухмыльнулся в ответ:

– Ничего, капитан, доказательства – дело наживное. Доказательства мы найдем.

– Нет, – возразил Веттели устало. – Не найдете. Потому что Хиксвилла и Мидоуза я не убивал.

– Ну-ну. Поживем – увидим. А пока будьте уж так добры не покидать Гринторп.

– Да, разумеется, инспектор. Я и не собирался.

Вечером он рассказал обо всем Эмили.

– Знаешь, о чем я подумал? По пути в Старый Свет я убил человека… Только не подумай, этот был преступник, самый мерзкий тип из всех, что носит земля. Я убил его, чтобы остановить. В общем… Я убил его ножом в глаз. Прости, что тебе приходится это слушать.

– Берти, я врач, если ты забыл. Мне приходилось иметь дело с трупами и даже резать их. Так что слушать я могу что угодно. Давай к делу.

– Вот я и говорю – прямо в глаз. Тем же способом совершены все наши убийства. А потом дух Упыря – того парня, что я убил, у него была кличка Упырь – явился в Баргейтские казармы. Вот я и думаю – что, если его так и не упокоили? Вдруг он увязался за мной, бродит по Гринторпу, вселяется в окружающих и мстит?

– Кому мстит?

– Мне, разумеется.

– Но он же не тебя убил… тьфу-тьфу, не сглазить.

– Он убивает так, чтобы подумали на меня. Для Поттинджера я главный подозреваемый, он сам сказал. У него нет доказательств, иначе я уже сидел бы в камере. А оттуда и до виселицы недалеко.

– Так! – Глаза мисс Фессенден блеснули азартом. – Надо попробовать самим изгнать твоего духа. Агату надо ждать до утра, мага вообще пока еще найдешь. Давай попробуем прямо сейчас.

– Шутишь? – Веттели не верил своим ушам. – Это же высшая магия! Или у вас на медицинских курсах такое проходят?

– Нет, конечно, спасибо! Анатомии с гистологией хватило. Просто есть один легкий способ вызвать любого духа, никакой специальной подготовки не надо.

– Правда? – заинтересовался Веттели. – Никогда не слышал. Что за способ?

Эмили назидательно, как настоящая учительница, подняла кверху указательный палец и объявила торжественно-интригующе:

– Спиритизм!

– Как?

– Спи-ри-тизм. От латинского spiritus. Неужели и вправду никогда не слышал? Это такое модное увлечение, пришло к нам с континента. Вызов духов с помощью стола.

– Какого стола?

– Ах, да любого! Желательно не очень тяжелого. В учительском клубе есть карточный столик, неси скорее, все покажу.

Веттели был заинтригован настолько, что согласился бы притащить к себе в комнату не то что легкий карточный столик, а даже неподъемный разделочный стол из кухни.

– А где учительский клуб?

– Берти! Ты третий месяц в Гринторпе и не знаешь, где учительский клуб?

– Не знаю. Меня как-то не приглашали. Наверное, не видят во мне настоящего учителя, что, кстати, вполне справедливо. Так куда идти?

– Центральное крыло, третий этаж, следующая дверь за архивом. Ключ у меня есть, держи. – Она достала из кармашка небольшую связку ключей и отделила один, непохожий на обычные, с затейливой бородкой.

– Давай. А я всегда думал, что там кладовка.

– Нет. Надеюсь, там сейчас никого нет. А то еще не захотят отдать тебе столик.

– Отобью! – бодро пообещал Веттели.

К счастью, обошлось без насилия. Время приближалось к ночи, клуб давно пустовал. Веттели включил свет и не без интереса огляделся. Помещение было очень просторным – настоящий зал, но скошенный потолок придавал ему уютный мансардный облик. На окнах висели тяжелые зеленые шторы, на полу ковер, у камина стояли кресла с высокими изголовьями, еще имелись книжный шкаф и бильярд.

Вожделенный столик нашелся у дальней стены. Он был действительно легким, Веттели нес его под мышкой и радовался, что на пути не попадается никто из учеников. Интересно, что бы они подумали, обнаружив своего учителя разгуливающим по этажам в обнимку с карточным столом?

– Ставь сюда, – сразу велела Эмили. – Так, здесь мы и разместимся. – Она принялась деловито расставлять мебель. – Садись. Нет, подожди. Духи не любят электричества. У тебя свечи есть? Ладно, сейчас принесу.

Наконец все было готово, и в дрожащем свете живого огня комната приобрела мрачновато-таинственный вид, способный удовлетворить даже самого привередливого духа. Правда, Веттели счел этот антураж излишеством: Упырь и при жизни-то разборчивостью не отличался, вряд ли он сделался более утонченной натурой после смерти. Но высказывать свои сомнения вслух он не стал, чтобы не обижать Эмили, по-детски увлеченную процессом.

– Ну, садимся, – скомандовала она.

Веттели послушно сел и на всякий случай уточнил:

– А ты уверена, что мы все делаем правильно?

– Разумеется! – беспечно заверила мисс Фессенден. – Не волнуйся, мы с девочками сто раз такое проделывали, знаешь, как интересно! Такого, бывало, наслушаешься! Иногда даже лишнего.

– В смысле? – насторожился Веттели, ему в отличие от мисс Фессенден, затея не казалась такой уж безобидной.

– Ну, к примеру, однажды мы вызвали дух моего покойного дедушки, и он такого порассказал о моей бабушке, и ныне здравствующей, что мне было неловко. Я всегда считала бабушку образцом высокой морали и никогда бы не подумала, что у нее была такая бурная молодость.

– А! – облегченно вздохнул Веттели. – Ну, это еще нестрашно.

– Конечно, нестрашно, сейчас сам убедишься. Так, теперь нужно взяться за руки…

– Э-э-э! – закричало вдруг, и Веттели вздрогнул, на миг вообразив, что какой-то из особо нетерпеливых духов явился к ним, не дожидаясь приглашения. Но это, конечно, оказалась вездесущая Гвиневра. Она плюхнулась на столешницу, встрепанная и возмущенная. – Куда без меня?! Мне же тоже интересно! Обожаю спиритические сеансы, всю жизнь мечтала поучаствовать!

– Как же ты могла мечтать об этом всю жизнь, если родилась еще до короля Артура, а спиритизм вошел в моду совсем недавно? – резонно возразила Эмили.

Фея от нее отмахнулась:

– Ах, не придирайся к словам, молодую леди подобная мелочность не красит. Давайте начинать, а то бедные духи, наверное, уже заждались на улице. Итак, что надо делать?

– Все участники сеанса должны взяться за руки в знак единения, сформулировать и назвать цель предстоящей беседы с духами, – принялась инструктировать Эмили. – Но я не представляю, как мы это сделаем. У нас слишком разные размеры.

– Я сейчас увеличусь. – Гвиневра моментально нашла выход из положения. – Ну хотя бы до размеров кошки. Крупнее не хочу, слишком утомительно. Идет?

– Идет, – обреченно согласилась Эмили. – Кошка так кошка.

Так странно было держать в руке крошечную, как кукольную, но живую и теплую ладошку феи.

– А какая у нас цель? – бодро осведомилась незваная гостья. – Взять за жабры покойного Упыря?

«Однако выраженьица у эфирного создания!» – в который раз подумал Веттели.

– Будем считать, что сформулировали. Теперь кладем ладони на стол…

– Ага, вам-то хорошо ладони класть, вы на стульях сидите. А я – на воздухе, – неожиданно разворчалась фея и заерзала так, будто под ней, кроме воздуха, было что-то осязаемое, но очень неудобное. – Думаете, легко?

– Сама не захотела увеличиться до нормального размера, – напомнил Веттели.

Гвиневра взмыла в воздух нарочно, чтобы посмотреть на него свысока.

– Что ты называешь «нормальным размером», чудовище?

– Мы будем вызывать духов или спорить о том, что считать нормой? – сухо осведомилась мисс Фессенден.

– Все-все! Больше никто не спорит! – Гвиневра торопливо выложила ладошки на стол, широко растопырив пальчики. – Что дальше? Ай!

Отвечать Эмили не пришлось. Стоило всем троим коснуться столешницы, как ладони ощутили странную мягкую вибрацию, казалось, будто в ящичке для карт завелись шмели и принялись ровно, монотонно гудеть.

– Началось! – обрадовался Веттели.

– Ладони со стола убирать нельзя, иначе прервется сеанс, – предупредила Эмили. Выражение ее лица стало сосредоточенным и в то же время как будто отсутствующим, глаза глядели в никуда. – О, духи, вы явились на наш зов? – начала мисс Фессенден, чуть подвывая, видимо, существа иных сфер предпочитали именно такой стиль общения. – Мы хотим с вами говорить. Если вы согласны, пусть мы услышим один удар, «нет» – два удара, три удара будут означать «не знаю» или «не могу ответить». Итак, согласны ли вы нам отвечать?

Стол бойко цокнул ножкой один раз.

– Согласны, они согласны! – шумно обрадовалась Гвиневра.

Эмили мстительно на нее взглянула.

– О духи, нравится ли вам, когда феи из Гринторпского парка ведут себя так шумно?

Стол подпрыгнул дважды.

– Слышала?

– Все, молчу, молчу!

– А скажите мне, о духи, есть ли среди вас тот, чье имя Упырь?

Три удара.

– Не понимают, – прошептала Эмили, – надо уточнить. Знаешь полное имя своего упыря?

– Вот еще, «своего»! – брезгливо поморщился Веттели. – Его звали Коул Филипп Барлоу, прозвище Упырь.

– О духи, есть ли среди вас дух Коула Филиппа Барлоу, по прозвищу Упырь.

Два удара стола.

– Может, врут? – подозрительно прошипела фея.

– Духи никогда не врут, они либо говорят правду, либо отказываются отвечать.

– Да? – усомнилась Гвиневра. – Не знаю, не знаю… Конечно, вам, людям, видней – это ваши мертвые, но я лично не стала бы им безоговорочно доверять.

– Ну хорошо, спросим еще… О духи, а не появлялся ли призрак Барлоу в Гринторпе в этом месяце? Не им ли совершены два убийства?

– Или одно, последнее? – подсказал Веттели, ему пришло в голову, что первая трагедия могла действительно быть несчастным случаем, мало ли какие порой случаются совпадения.

Два удара.

– А способен ли дух Барлоу как-нибудь навредить Норберту Веттели?

Два удара.

– Вот видишь! Твой Упырь ни при чем, зря ты тревожился. О духи, хотите ли вы нам еще что-нибудь поведать?

Вот это была ужасная ошибка!

Должно быть, духи очень хотели «что-нибудь поведать», причем все разом. Потому что стол вдруг судорожно дернулся, взбрыкнул и принялся выстукивать ножками барабанную дробь. А потом вывернулся из-под их ладоней и взмыл в воздух, закружился под потолком. Пламя свечей задрожало, стало страшно. Раздался жалобный звон, на пол посыпалось стекло – это угол взбесившейся мебели сбил электрическую лампочку вместе с плафоном.

– Он мне сейчас всю комнату разнесет! – завопил Веттели. – Как его унять?

– Не знаю! – взвизгнула Эмили в ответ. – Первый раз такое вижу.

– О-го-го! Полетаем! – счастливо проорала фея, подлетела к столу, лихо оседлала его ножку и принялась выписывать мертвые петли.

– Духи! – воззвала Эмили в отчаянии. – Вы можете прекратить это безобразие?!

Стол резко спикировал вниз, видимо, для очередной пары ударов, и тут вдруг настежь распахнулась дверь, запертая изнутри на ключ.

Спасение пришло в лице ведьмы Агаты Брэннстоун – именно она стояла на пороге. При виде ее разбушевавшийся летун моментально обрел былое достоинство и вновь стал обычным, тихим и респектабельным карточным столом, чинно замерев посреди комнаты.

А профессор Брэннстоун оглядела помещение с видом полководца на поле брани и заговорила вкрадчиво:

– Так-так, милые детки, чем это мы тут занимаемся?

– Спиритизмом! Духов вызываем! – радостно доложила Эмили, мгновенно оправившись от испуга.

– Так-так. Спиритизмом, значит. Талантливый латентный медиум, семикратный потомок тилвит тег и лесная фея придумали вызывать духов. Как это мило! А я-то, глупая, гадаю, отчего это в бедном маленьком Гринторпе вдруг скопились все усопшие души Эльчестера, а на подходе – из соседних графств? Со мной уже и из министерства связывались, любопытствовали, что тут у нас творится, уж не светопреставление ли началось? Хотели высылать особую истребительную группу магов и друидов, да я обещала справиться своими силами.

– Спасибо! – выпалил Веттели от души. Слышал он об этой группе, как говорится, краем уха, но и этого оказалось достаточно. – Спасибо, мисс Брэннстоун, вы нас спасли!

– Спасла, – не стала спорить ведьма. – Больше так не поступайте. – Она старалась выглядеть по-учительски строгой, но не выдержала и рассмеялась. – Ну, вы и натворили дел, коллеги! Хуже детей, честное слово!

– А что значит «семикратный потомок тилвит тег»? – спросил Веттели.

– То и значит, что эти выскочки путались с твоей родней регулярно, – пропищало из-под потолка.

– Да, примерно это и значит, – усмехнулась Агата.

– Мисс Брэннстоун… – начала Эмили.

– Дорогая девочка, что за официальный тон? Мы давным-давно перешли на имена, забыла?

Мисс Фессенден покаянно шмыгнула носом, как провинившаяся школьница.

– Помню. Но я думала, вы сердитесь…

– Ах, да вовсе я не сержусь, наоборот, давно так не веселилась. Что ты хотела спросить?

– А это правда, что я талантливый медиум, или вы просто так сказали? – Эмили выглядела польщенной.

– Правда. Ты очень талантливый медиум, я бы даже сказала, слишком. Поэтому для всего живого в этом мире будет лучше, если ты не станешь свой талант развивать.

– А-а-а! – вдруг застонала Эмили в полном отчаянии, так что у Веттели сердце провалилось в пятки, он успел вообразить, будто с ней стряслось что-то ужасное. – Какой там талант! Я же непроходимая идиотка! Ну почему я не попросила духов указать на убийцу? Вдруг они ответили бы?

Ведьма иронично хмыкнула:

– Ну что тебе на это сказать, моя милая? Сегодня ты действительно не демонстрируешь нам чудеса интеллекта. Но не потому, что чего-то там не спросила у духов, а потому, что считаешь, будто этого до сих пор не сделала я.

– А ты спросила? Спросила? – Фея от восторга рухнула с потолка прямо ведьме на голову. Хорошо еще, что догадалась уменьшиться до своих обычных размеров, а то бы ее «посадочной площадке» нелегко пришлось. – И они ответили, да? Что они сказали? Кто убийца?

Агата помрачнела:

– Гоблина плешивого они сказали! Не знают они, кто их убил – ни Хиксвилл, ни Мидоуз. Помнят только сам удар, а какой ублюдок его нанес – не видели.

– Мисс Брэннстоун, вы просто потрясающая женщина! – восхищенно присвистнул Веттели. – Даже странно, как это профессор Инджерсолл решился допустить вас к детям?

Энергичное лицо гринторпской ведьмы расплылось в довольной улыбке.

– Не поверишь, мальчик, я сама до сих пор этому удивляюсь!.. Ай! – Это Гвиневра завозилась у нее в голове. – Слезай-ка ты с моей прически, крошка! Я не в том возрасте, когда можно пренебречь десятком-другим выдранных волос.

Но фея сдавать позиции, похоже, не собиралась, поэтому начала пререкаться:

– Подумаешь, в возрасте она! Да если хочешь знать, Мерлин, который ТОТ САМЫЙ, в твоих летах еще бегал в подмастерьях у старины Мауганция, а ты уж не слабее его будешь и не меньше его проживешь. Так что нечего строить из себя мудрую старуху, не доросла еще! – заключила она победно.

На это Агата театрально всплеснула руками:

– Нет, вы только послушайте! Меня сегодня просто осыпают комплиментами! Я и потрясающая, и молодая, и самого Мерлина обскакала! Просто таю от удовольствия!

Гвиневра нахмурилась – она вовсе не это имела в виду. Обидно, когда хочешь сказать гадость, а получается комплимент.

А ведьма сцапала ее двумя пальцами поперек тельца и пересадила на голову Веттели, да так ловко и быстро, что фея и пикнуть не успела. Зато довольно громко вскрикнул «ай» хозяин головы, которому Гвиневра от неожиданности больно вцепилась в волосы. Она же его и отчитала строго:

– Что ты визжишь? Ночь на дворе! Хочешь, чтобы твои соплеменники решили, будто еще кого-то режут, и сбежались со всей школы?

– Так больно же, – обиженно поморщился Веттели.

– И ничего не больно. Вот, нежности какие! Можно подумать, тебя не бедная маленькая фея, а хищный коршун когтями зацепил.

– А с чего это вдруг ты стала бедной? Вид у тебя вполне цветущий и счастливый.

Такая постановка вопроса фею не смутила.

– Я бедная, потому что вы, огромные, злые твари, попрали мои права, нагло воспользовавшись физическим превосходством. Я вам не бездушная вещь, чтобы без спросу переставлять с места на место!

Спор бы продолжался еще дольше, но фея вдруг пошла на попятную:

– Ну ладно, ладно, что ты развоевался? Я же пошутила! Попирайте мои права сколько душе угодно, я не в обиде. И ты не обижайся. – Она сползла с его попранной головы, повисла в воздухе и нежно чмокнула в нос. Потом обернулась к Эмили, заявила назидательно: – Это все нервы, вот что я вам скажу. От них хорошо помогает пустырник. На твоем месте, женщина, я бы напоила своего парня пустырником. Если только он не предпочитает неразбавленный виски. Виски от нервов тоже хорошо.

– Виски у меня нет! – поспешила сообщить немного испуганная Эмили.

– Жаль, – сказал Веттели мрачно. – Я бы, пожалуй, напился.

На самом деле ему не столько хотелось напиться, сколько опасался пустырника – вдруг все-таки мисс Фессенден решит внять совету премудрой феи?

Спасибо, вмешалась ведьма Агата.

– Вот что, мальчики-девочки, – сказала она веско. – Поступим так. Виски у меня тоже нет, зато есть бочонок отличного темного эля, сваренного в день летнего солнцестояния. Для нервов ничего лучше не придумаешь. Сейчас я на часок отлучусь, разгоню орду неупокоенных сущностей, которая осаждает Гринторп по вашей милости… – Тут она сделала театральную паузу, давая слушателям возможность еще раз осознать глубину совершенного ими проступка и устыдиться. – Потом вернусь, и мы выпьем. А до тех пор постарайтесь не делать глупостей, на сегодня вы их натворили уже достаточно.

– Я верну столик в учительский клуб. Можно? – опасливо спросил Веттели. Жить в одной комнате с одичавшей мебелью ему не хотелось.

– Отчего бы нет, если тебя посетило странное желание разгуливать по ночной школе со столами наперевес, – хмыкнула ведьма. – Лично я предпочла бы дождаться утра, но мудрость, увы, приходит к нам только с годами… Не вижу препятствий. Неси.

С этими словами она удалилась. Веттели взял столик и хотел последовать за ведьмой, но вдруг передумал.

– Любопытно, как же твой дедушка ухитрился дискредитировать твою бабушку при помощи стола? Это сколько же надо было стучать! Вы использовали телеграфный код?

– Ну разумеется, нет! – рассмеялась Эмили. – Я из всего телеграфного кода знаю только сигнал бедствия, дедушка – и того меньше. Он был воинствующий ретроград и отрицал все достижения современной науки. Даже электричество бедная бабушка смогла завести в своем доме только после его смерти, до этого они освещали гостиную лунными шарами, а в остальных комнатах сидели при свечах, и вместо звонка пользовались дверным молотком.

– И правильно делали! – ввернула свое слово фея. – Электричество – злая сила, она не доведет мир до добра, помяните мое слово!

Но Веттели в тот момент судьба мира волновала меньше всего.

– Но как же тогда…

– Тогда мы проводили сеанс не с обычным столом, а со специальной доской, и еще у нас был хрустальный шар. Я по недомыслию уговорила дедушку поговорить с нами напрямую, он объявился в шаре и как начал оттуда вещать… Хорошо, что девочкам хватило деликатности оставить нас с ним наедине, не то я сгорела бы со стыда! Представляешь, оказалось, что в молодые годы моя бабушка вела себя совсем не так, как подобает леди: могла, к примеру, перелезть через забор, если лень было обходить кругом, через окно убегала из дому на танцы в сельский паб и даже умела сквернословить.

– Неужели? – удивился Веттели, причем удивился приятно. Он чувствовал неизъяснимую симпатию к упомянутой особе. Кое-кого она ему очень напомнила!

– Да! Так оно и было. Ведь духи никогда не лгут, – подтвердила Эмили с такой скорбью, будто несла личную ответственность за семейный позор.

«Девочкам» в свое время деликатности хватило, а фее Гвиневре – нет.

– Не понимаю, с чего ты вдруг взялась осуждать бедную старушку? – снова встряла она. – Когда на твоем пути возникает забор, тебя это тоже не больно-то останавливает, разве не так? И в «Пьяного эльфа», помнится мне, кто-то на днях наведывался…

Но Эмили почти не смутилась:

– Ах, не сравнивай, пожалуйста! Нынешние времена накладывают на леди гораздо меньше ограничений, чем было прежде. То, что в юные годы моей бабушки было верхом неприличия, сейчас воспринимается всего лишь как легкий эпатаж. Вот если бы я вдруг станцевала стриптиз, или стала целоваться на улице, или перекрасила волосы пергидролем…

Наконец вернув столик, Веттели бросился в свою комнату: ему пришла в голову новая идея.

– Что, собаки за тобой гнались или привидение увидел? Или еще один труп? – скептически прокомментировала фея; она лежала на его подушке в вольной позе и сама с собой играла в ниточку, используя вместо настоящей нити темный ведьмин волосок.

Кроме нее, в комнате никого не было.

– А где Эмили?

– Решила сходить за печеньем, чтобы не скучно было сидеть. Сейчас вернется. Так что у тебя стряслось?

– А? – От мысли, что Эмили бродит по ночной школе одна, а где-то рядом таится жестокий убийца, Веттели стало не по себе, и вопроса он не расслышал.

– Что стряслось, говорю? – прокричала фея, как для глухого. – Ты примчался с таким видом, будто собирался сказать что-то важное, а теперь только глазами хлопаешь. Забыл, что хотел?

– Помню. Идем, по дороге спрошу.

– Куда идем? А! Не нужно никуда идти, ничего с твоей женщиной не случится, она уже поднимается по лестнице. Ну вот!

– Принесла галеты и сыр! – радостно объявила мисс Фессенден. – К элю будет хорошо. И еще кружки, у тебя ведь нет лишних. – Она поставила на стол плетеную корзиночку, прикрытую салфеткой. – А о чем вы секретничали? У вас какой-то заговорщицкий вид.

– Ни о чем, мы еще не успели. Просто я придумал, как найти убийцу. Гвиневра, ты ведь умеешь подслушивать чужие мысли? Отчего бы тебе не побродить по школе…

– Стоп. Не продолжай. Все равно ничего не выйдет! – прервала его фея, и вид ее стал мрачнее тучи.

– Разве ты не хочешь нам помочь? – удивилась Эмили.

– Разве тебе самой не интересно, кто убийца? – подхватил Веттели, уже зная, чем можно пронять не в меру любопытную фею.

– Хочу! Интересно! – буркнула та, насупившись. – Только мысли я подслушивать не умею. Вот.

Веттели не верил своим ушам.

– Как не умеешь?! Да ты только этим и занимаешься! Я едва успеваю подумать, а ты уже отвечаешь, мне и рта не приходится раскрывать.

– Правильно, – подтвердила Гвиневра удрученно. – Так оно и происходит. Только это не я читаю твои мысли, а ты, сам того не замечая, используешь безмолвную речь. Тебе кажется, будто просто подумал, – на самом деле сказал так, что всем окрестным фейри слышно. С вами, людьми, такое часто бывает… в смысле с теми, у кого есть примесь старшей крови: без специального обучения воспринимать чужую безмолвную речь неспособны, зато сами болтаете почем зря. Знаешь, как бывает забавно! – Она хихикнула.

Пришла очередь Веттели хмуриться, слова феи его отнюдь не порадовали.

– Теперь знаю.

– А знаешь, так молчи. И даже не думай о том! – велела Гвиневра и погрозила пальчиком. – На самом деле это большой секрет. Мне здорово достанется, если наши узнают, что я проболталась людям. Смотрите не подведите меня, ведь я вам, как родным, открылась!

– Постараемся, – сдержанно обещал Веттели за двоих. Он был расстроен: досадно, когда твои великолепные идеи терпят сокрушительный крах. Но может быть, еще не все потеряно?

– Скажи, кто-нибудь еще в школе, кроме меня, употребляет безмолвную речь?

Фея наморщила лоб, припоминая:

– Да, есть такие. Несколько мальчиков, несколько девочек, но они глупы, и слушать их неинтересно. Профессор Инджерсолл, но его тоже неинтересно слушать, слишком уж он умный и погруженный в педагогику. Как начнет рассуждать о воспитательных методиках и системах – тоска берет. Правда, бывает в его мыслях что-то странное… но ничего конкретного уловить не удавалось. Еще одна из классных наставниц девочек, такая молоденькая, рыженькая. Она думает только о том, как бы выйти замуж, и чахнет по твоему приятелю Токслею, ты ему при случае намекни, что бедняжка совсем извелась… Кто еще? Да! Еще, разумеется, бедный Огастес Гаффин, поэт. Вот у кого голова чем только не забита! Клад бесценный, а не голова! Между прочим, тебя он терпеть не может.

– Это я знаю, – вздохнул Веттели с сожалением. – Правда, так и не понял за что.

– А ты постарайся понять. – Гвиневра задушевно похлопала его по плечу (для этого ей пришлось взлететь – и не поленилась же!). – Гаффин – личность творческая, тонкая, ему нужны поклонники и особенно, конечно, поклонницы. Он год за годом создавал, холил и лелеял свой, если так можно выразиться, «сценический образ» – вживался в него, срастался с ним, пока окончательно не превратился из миловидного, но вполне заурядного подростка в экстравагантного и экзальтированного, болезненно изнеженного юношу, чудака, оригинала, покорителя девичьих сердец. Ему нравится быть в центре женского внимания и сочувствия, нравится, чтобы им восхищались и чтобы его жалели. И все это у него было, он этого достиг, и женская половина Гринторпа легла к его ногам.

Но тут вдруг появляешься ты, весь такой трагически-романтический, изысканно-аристократический и вместе с тем опасно-брутальный, пропахший кровью и смертью. И акции бедняжки Огастеса стремительно летят вниз. Как, по-твоему, он должен это воспринимать?

– Я – брутальный? – приятно удивился Веттели. – В самом деле?

– Ну… – Фея отлетела на пару футов, оглядела его критически. – Скажем так. По сравнению с Огастесом Гаффином брутальный даже ты.

– Ах, да не слушай ты ее! – воскликнула Эмили. – Брутальный, не брутальный – какая разница! Мне ты нравишься таким, какой есть. А на остальную часть Гринторпа ты, надеюсь, не претендуешь?

– Не претендую! – Веттели сделал рукой в воздухе некий жест, призванный продемонстрировать широту его трагически-аристократической натуры. – Я оставляю ее Огастесу Гаффину, так ему и передайте при случае.

Фея сердито фыркнула:

– Тебе бы только насмешничать, а бедный юноша в самом деле жестоко страдает. Так и знала, что ты ничего не поймешь! Не стоило и разговор начинать.

– Нет, почему же! – возразил Веттели, стараясь казаться серьезным. – Я понял, что своим существованием уязвляю ранимую душу Огастеса Гаффина. Очень, очень жаль. Впрочем, если настоящий убийца не будет найден, у Огастеса есть все шансы навсегда избавиться от моего общества.

– Хочешь сказать, тебя повесят? – Фея Гвиневра любила называть вещи своими именами.

Эмили изменилась в лице, хлопнула ладонью по столу.

– Все! Ни слова больше! Никто никого не повесит! Если эта эльчестерская ищейка уродилась клиническим идиотом, мы должны сами выследить и прикончить убийцу, чтоб кобели нагадили на его поганую могилу!

– Фью-ю! – присвистнула фея саркастически. – Вот это речь настоящей леди, тут уж не придерешься! Твоя бабушка может тобой гордиться! Так ей и передам при встрече. Где она у тебя живет? В Ицене?

– Не вздумай! – Кажется, Эмили испугалась не на шутку. Что ж, основания у нее имелись: от не в меру активной и деятельной феи можно было ждать чего угодно, в том числе визита в Ицен. – Моя бедная бабушка до сих пор пребывает в счастливой уверенности, что «бука» – это самое страшное из известных мне бранных слов. И не надо лишать ее иллюзий!

– Ладно, – великодушно согласилась Гвиневра. – Бабушка твоя, тебе видней. А как мы станем разыскивать преступника? Лично я не умею, мне прежде не приходилось. Представьте, какая странность – среди нас, фей, никогда не бывает убийц.

Продолжить разговор они не успели: пришла мисс Брэннстоун с маленьким, странно-замшелым бочонком – казалось, он веками лежал в сыром погребе и насквозь проплесневел. Что-то не хотелось из него ничего пить, пусть даже настоящий волькширский эль.

– Не удивляйтесь. – Ведьма поймала их недоуменные взгляды. – Он только снаружи кажется страшным, так и должно быть. Зато эль в нем хранится долгие годы, не прокисает даже в тепле.

– Я слышала, в волькширский эль добавляют жуков, – заметила фея со знанием дела. – Наливай!

…С жуками или без оных, но эль был великолепен. На просвет – как темный янтарь. На вкус – отдавал дубом и черносливом, а не рыжим ядом божьих коровок и неслучайно съеденным в малиннике клопом, как ожидал Веттели, наслушавшийся разговоров феи с ведьмой.

Закусывали тонкими ломтиками сыра и хрустящими солоноватыми галетами и никуда не спешили, хотя было далеко за полночь и в окно сердито заглядывала ущербная луна. Сидели на кровати, по-восточному поджав ноги, укрывшись одним пледом на троих. Импровизированным столиком служил стул, на нем же примостилась фея – сидела верхом на упаковке из-под галет и машинально ковыряла пальчиком брусок сыра, но это никому не мешало. Об ужасных событиях последних дней больше не вспоминали, разговор шел о разных милых пустяках, на душе было уютно и мирно, и Веттели сам не заметил, как задремал, привалившись к стене.

Проснулся он только утром, по звонку. Обнаружил себя раздетым в меру приличия, уложенным подобающим образом и заботливо укрытым пледом. Рядом, на подушке, свернувшись калачиком, дрыхла фея, тонко свистела носом. От вчерашней вечеринки в комнате не осталось и следа, будто ее и не было. Когда Эмили с Агатой успели прибраться? Когда они ушли? Как он ложился спать? Веттели решительно ничего не помнил. С ума сойти! Неужели он умудрился так напиться всего-то парой кружек эля? Вот стыд! Или это волькширский эль оказался особенно забористым, хуже неразбавленного виски? Что о нем подумала Эмили?

– И нет никакого стыда. И эль тут ни при чем, – невнятно пробормотала Гвиневра – должно быть, он нечаянно разбудил ее безмолвной речью. – Это ведьма тебя нарочно усыпила. Сказала, что у тебя нездоровый вид, что тебе надо хорошо выспаться, всякое такое. Правильно сказала, ты вчера был нервным вроде Огастеса Гаффина. Что ж, я понимаю, нелегко сохранять душевное равновесие, когда тебе грозит виселица! – Последняя фраза прозвучала уже вполне бодро и живо.

– Ах, давай не будем о виселицах с утра пораньше, – томно попросил Веттели, подражая пресловутому поэту. Настроение сделалось отличным: с одной стороны, было немного неловко, что дамам пришлось его укладывать, как маленького или пьяного, с другой – так приятно, когда о тебе кто-то заботится! Да, жизнь временами бывает удивительно хороша! Обидно, если придется с ней расстаться по чужой вине.

После уроков, сокращенных по случаю траура, хоронили бедного Мидоуза. Церемония вышла совсем уж скромной – некому было оплакивать сироту. Искренне опечаленным снова выглядел один только профессор Инджерсолл. Во всяком случае, речь, произнесенная им, звучала очень трогательно, именно она, а вовсе не горечь утраты заставила прослезиться кое-кого из девочек и их воспитательниц.

Уже на следующий день жизнь Гринторпа вошла в обычную колею. Веттели с огорчением замечал, как мало повлияло на нее случившееся. Ученики, будучи потенциальными жертвами зловещего убийцы, не проявляли ни малейших признаков страха. Ну, это понятно: дети есть дети, им простительна беспечность. Но о чем думали их классные наставники и учителя? Никаких специальных мер так и не было принято, если не считать дежурившего в коридоре констебля. Один-единственный констебль на три школьных крыла – это же смешно! Судя по его унылому виду, он сам это понимал. Зато дети нашли себе новое развлечение – воровать полицейский шлем. Нельзя сказать, что такое их поведение способствовало улучшению настроения бедного стража порядка. Веттели из сострадания принес ему на пост чашечку кофе, и тот пожаловался, опасливо оглянувшись:

– Чувствую себя полным дураком! Какой смысл здесь торчать? Между нами говоря, этот эльчестерский сыщик – непроходимый болван, вы так не находите, мистер Веттели?

– Нахожу! – от души согласился тот. – Редкий болван, второго такого поискать! Боюсь, не отправил бы он меня на виселицу, ведь я у него главный подозреваемый.

– А я вам вот что на это скажу, мистер Веттели. – Констебль заговорщицки понизил голос. – Вам надо непременно позаботиться об алиби на момент третьего убийства. Тогда вы будете автоматически оправданы в первых двух.

– Вы считаете, будет и третье? – переспросил Веттели машинально – на самом деле он и сам так считал.

Констебль пожал плечами, ответил философски:

– А почему бы и нет? Случилось два убийства, мотива на первый взгляд нет. Жертвы никак не связаны между собой, в школе они друг с другом никогда не общались и не имели совместных дел. Нет общих связей и в их домашней жизни, уже проверено. Совпадает только время – на рассвете, и способ – удар в левый глаз. Такие детали однозначно наводят на мысль о маниакальном характере убийства. А маньяки, знаете ли, сами никогда не останавливаются. Поэтому, если Поттинджер не поторопится, третьего несчастья не миновать, помяните мое слово. И то, что я здесь маячу, как привидение, никого не защитит, пустая трата времени. Но поди ж ты докажи этому упрямому ослу! А, что там говорить! – Он безнадежно махнул рукой. – В общем, старайтесь как можно реже оставаться в одиночестве, иначе он и третье убийство с большим удовольствием свалит на вас, чем-то вы ему здорово не угодили.

Интересно, чем? Неужели есть что-то общее между полицейским инспектором Поттинджером и школьным поэтом Гаффином? Забавно!

Несколько дней Веттели вел образ жизни закоренелого параноика, и только армейская привычка к дисциплине позволила ему выдержать этот режим.

Бедная Эмили, ей тоже пришлось нелегко. Каждый вечер она провожала его до дверей комнаты, целовала в щеку на прощание, а потом запирала дверь снаружи на навесной замок, специально для этой цели слезно выпрошенный у Коулмана. Наутро она должна была первым делом бежать через всю школу, чтобы выпустить добровольного пленника из заточения. Затем они вместе спускались в обеденный зал, оттуда она сопровождала его в класс, и только потом могла идти по своим делам. «Ничего, – смеялась она, – зато я точно знаю, что ты мне не изменял, это же заветная мечта любой девушки!»

В перерывах между уроками Веттели под разными предлогами задерживал в кабинете нескольких учеников и отпускал только тогда, когда им на смену приходил другой класс. Перемещаясь по школе, старался увязаться за кем-нибудь из учителей; чаще всего ему подворачивались профессор Фредерикс и профессор Карлайл из кабинета напротив. Кончилось тем, что алхимик остановился посреди лестницы и спросил прямо:

– Молодой человек, вы меня преследуете? – Голос его сорвался на визг, по тощему зеленоватому лицу пошли красные пятна. Похоже, он был всерьез напуган.

– Нет, – так же прямо ответил Веттели. А что ему еще оставалось? – Просто нахожусь в поле вашего зрения, чтобы вы при случае составили мне алиби, засвидетельствовали, что я мирно гулял по коридору, а не резал очередного воспитанника.

– Ах, избавьте меня от ваших игр! – воскликнул профессор нервно и даже притопнул ногой. – Развлекайтесь где-нибудь в другом месте, я уже не в том возрасте, чтобы в них участвовать!

Подумать только, он считал это развлечением!

«Принципиально от него не отстану, – решил Веттели. – Уж теперь-то он точно меня заметит, лучшего свидетеля не подберешь».

Тогда Фредерикс пожаловался начальству.

Профессор Инджерсолл пригласил Веттели к себе в кабинет после уроков, спросил мягко:

– Как ваши дела, мой мальчик, все ли в порядке?

– К сожалению, нет, сэр! – отрапортовал тот и выложил профессору все как есть: и о том, что является главным подозреваемым, и о том, какие меры вынужден по этому поводу принимать.

К его удивлению, профессор Инджерсолл разразился смехом.

– Ох! – простонал он, вытирая глаза платочком. – Ох, простите меня, Берти, если моя веселость показалась вам неуместной. Ваше положение действительно ужасно, я понимаю. Просто ко мне приходил профессор Фредерикс… неважно. Главное, теперь я ему все могу объяснить и успокоить.

– Да я ему и сам уже объяснял, сэр. Он знает, зачем я за ним хожу.

– Ох. – Профессор снова хихикнул. – К сожалению, то ли он вас не понял, то ли у него фантазия разыгралась. Ну ничего, я все улажу. Ступайте, мой мальчик… мне вас проводить?

– Спасибо, профессор, в коридоре меня ждет мисс Фессенден.

– А! Очень милая девушка! Надеюсь, и свидетелем она будет толковым, не то что коллега Фредерикс…

Но новая беда была уже не за горами, до нее оставались считаные дни.