Отсутствие подозреваемого в досягаемой близости от места преступления в момент преступления – это, конечно, неопровержимое алиби. Но только если не принимать в расчет венефикар – удивительное достижение современной цивилизации, позволяющее перемещаться в пространстве со скоростью 50 миль в час, – и прямую норренскую дорогу, соединяющую Гринторп с Годдар-Холлом в обход Эльчестера.
Почему об этом не подумал инспектор Поттинджер, исключая его из списка подозреваемых? Наверное, просто в голову не пришло – не привыкло еще человечество к таким немыслимым скоростям. К тому же хозяином чудо-техники являлся директор Инджерсолл, а в то, что на самом деле в нем разъезжал совсем другой человек, полиция не вникла.
Почему об этом не подумал Норберт Реджинальд Веттели? Должно быть, потому, что не хотел верить. Как мог он винить в страшных преступлениях человека, который, по большому счету, спас ему жизнь? Это было бы черной неблагодарностью, разум до последнего сопротивлялся, не желал замечать очевидного. Будто затмение нашло. Но теперь наконец настало время взглянуть правде в глаза.
Фердинанд Токслей был убийцей.
Собственно, никто другой быть им просто не мог.
И если бы Веттели дал себе труд как следует подумать головой, вместо того чтобы чертить дурацкие схемы и таблицы и верить на слово тупице-полицейскому, он понял бы это с самого начала, и многих бед удалось бы избежать. «Идиот! – бранил он себя. – Болван слабоумный! Да вы с Поттинджером два сапога пара, даром что один – неотесанный пьяница, а другой – лучший, видите ли, выпускник!»
Пожалуй, не только Веттели мучился бессонницей в ту ночь: очень трудно заснуть, когда рядом кто-то пусть и безмолвно, но очень громко страдает и ругается. Но надо отдать должное магическим обитателям Гринторпа – ни один его потом не упрекнул.
А у него самого к утру сложилась в уме четкая и ясная картина всех гринторпских преступлений.
Все начиналось еще в субботу вечером, когда любящий племянник после уроков отправлялся навестить больного дядюшку на директорском венефикаре. Ехал себе не спеша, чтобы все в округе видели: водитель из лейтенанта не бог весть какой, больше двадцати миль в час не выжимает.
В поместье же он, скорее всего, и вовсе являлся пешком, якобы с омнибуса. А чудо техники хоронил где-нибудь в удобном месте, чтобы под рукой, но не на виду.
Весь выходной напролет Фердинанд проводил в обществе престарелого родственника, а в понедельник с утра пораньше выходил на свою обычную двухчасовую прогулку, которой не пренебрегал никогда, даже в самую дурную погоду.
Поселившись в Гринторпе, Веттели, знавший своего лейтенанта как большого сибарита, отнюдь не склонного к ранним подъемам и добровольным физическим усилиям, первое время еще удивлялся: с чего вдруг тот пристрастился к укрепляющим процедурам? Решил, положение обязывает: учитель гимнастики должен подавать ученикам личный пример спортивного образа жизни… Выходит, воспитание молодежи тут было ни при чем. Просто Токслей уже тогда начал подготовку к убийствам. Он нарочно постарался, чтобы об этой его утренней привычке стало известно всем, поэтому слуги в дядюшкином поместье не обратили никакого внимания на очередную отлучку хозяйского племянника и упоминать о ней в разговоре с полицией не сочли нужным. Откуда им было догадаться, что тот не пеший моцион по живописным окрестным рощам совершал, а мчался в венефикаре навстречу новым злодеяниям?
Около получаса уходило у него на дорогу в один конец. Ну, может быть, чуть больше, когда по снегу.
В Гринторп прибывал затемно, оставлял транспорт в укромном месте и, невидимый для сторонних наблюдателей, пробирался в школу. На то, чтобы выследить намеченную жертву, подловить ее в удобном месте, а может, и заманить туда нарочно, опытному боевому офицеру часа хватало. Прикончив очередного парня, он спокойно возвращался к дядюшке, продолжал изображать любящего племянника, а во вторник утром являлся на уроки с небольшим опозданием, извинялся и сетовал на дальнюю дорогу: дескать, едва успел.
Первый раз, с Хиксвиллом, все прошло гладко.
С Мидоузом случилась небольшая накладка в лице полковника Гримслоу. Старик вышел погулять спозаранок и, на свою беду, неподалеку от школы заметил убийцу, бороздящего снежную равнину. Свидетели лейтенанту были не нужны. Он подошел к бывшему коллеге, завязал непринужденный разговор и под шумок свернул собеседнику шею. Он вообще мастерски сворачивал шеи, уже за одно это Веттели должен был его заподозрить.
На третий раз возникло затруднение посерьезнее: Веттели сидел запертый в своей комнате, и обвинить его в убийстве, совершенном в стенах школы, было бы невозможно. Труп обязательно должны были найти во дворе, под окном главного подозреваемого. Но как его туда доставить? Перетащить? Могут остаться кровавые следы. Выманить? Ситуация получится какая-то неестественная, непременно возникнет вопрос: с какой радости парня ни свет ни заря, да еще в мороз, понесло под чужие окна, чего он там забыл?
И все-таки хитроумный убийца нашел выход из положения – привел жертву со стороны, долго ли уговорить идиота? Конфетку покажи, он и пойдет за ней хоть на край света.
Но посторонние трупы, не вполне укладывающиеся в общую картину преступления, Токслею были ни к чему. Поэтому в следующий раз он подстраховался и лишил Веттели возможности отсиживаться под замком – сделал его дежурным по школе. Не исключено, что собственного дядюшку ради этого прикончил. А что, с него станется!
Убить четвертую жертву – Фаунтлери – лейтенант не сумел, парень почувствовал опасность и отвел удар. Хуже того, овладевшие магическими техниками старшеклассники едва не заметили самого Токслея – чудом сумел ускользнуть. Стало ясно: окружающие настороже, охотиться с близкого расстояния становится опасно. Вот тут его стараниями и дошли до гринторпской школы модные континентальные веяния. Детей вывели на гимнастику во двор, выстроили рядами – выбирай любого и бей.
…Тогда Веттели не показался странным выбор оружия, удививший всех остальных. Поговаривали: «Пришло же убийце в голову метать с такого расстояния нож! Куда надежнее была бы стрела». «Только в том случае, если умеешь стрелять из лука», – мысленно возражал им Веттели. Ему казалось, он понимает убийцу. На самом деле понял только сейчас.
Глаз человеческий – очень мелкая, вдобавок подвижная мишень, тут даже самый лучший стрелок не застрахован от промаха. Токслей же после неудачи с Фаунтлери хотел действовать наверняка. А природа вещей такова, что навести нужные чары на клинок ножа несравнимо проще, чем на наконечник стрелы. Заниматься самодеятельностью лейтенант не рискнул, зачаровал, что учили. Откуда ему было знать, что волею гринторпской ведьмы в этот день на территории школы будет недоступно любое колдовство?
Другой на его месте, пожалуй, отступился бы. Но лейтенант и без всякой магии многое умел: и ножи метать, и скрываться от вражеских глаз. Убить не убил, зато ушел незамеченным. И неделю спустя… лучше не вспоминать.
Да. Веттели больше не сомневался, голову готов был дать на отсечение, что все происходило именно так. Картина преступления стала ему абсолютно ясна. Вот только вопросов она породила множество.
Зачем, с какой целью Фердинанд, будучи весьма здравомыслящим с виду и вроде бы никем не проклятым человеком, убивал всех этих несчастных парней?
Почему так упорно старался свалить свою вину на бывшего сослуживца, чем ему не угодил капитан Веттели?
И главное: где взять прямые доказательства, уличающие истинного преступника? Ведь все рассуждения на этот счет пока голословны…
А потом, когда доказательства все-таки появятся (если появятся), Токслея надо будет как-то обезвредить, что само по себе непросто, тем более оставаясь в рамках законов мирного времени, – это тоже следует хорошенько обдумать…
Но тут Веттели очень ясно почувствовал, что если и дальше будет продолжать так, не дав себе хотя бы немного отдыха, то голова его просто треснет от усталости, и зло так и останется безнаказанным.
За час до первого утреннего звонка, возвещающего общий подъем, он заснул.
И со звонком, кажется, не проснулся, так и вел уроки в полусне, время от времени поражая подопечных крайне непоследовательным поведением (в самом начале урока зачем-то собрал тетради с домашним заданием, а через пару минут велел их открыть) и очень своеобразными формулировками мыслей. Хорошо, в тот день не случилось никакой инспекции, проверяющей работу учителей, иначе на педагогической карьере лорда Анстетта был бы тут же поставлен большой и жирный крест.
Уроки кончились, а он и этого не заметил, просидел на рабочем месте лишние полчаса, погруженный в мрачные мысли о том, что тетради-то надо бы проверить, но не хочется. Там, в классе, и застал его Ангус Фаунтлери. Влетел ураганом, бледный и взмыленный, со спутанными волосами. В изнеможении упал на скамью (по школьным правилам, полагалось сначала спросить у учителя разрешение сесть), не отдышавшись, выпалил срывающимся голосом:
– Мистер Веттели, я пришел к вам!
– Да, Ангус, я вижу: вы ко мне пришли, – меланхолически откликнулся Веттели. – Что-то случилось? Все живы? – Умом он сознавал, что просто так, без дела, перепуганные ученики к учителям не врываются, значит, есть повод для беспокойства. Но душа пребывала в полнейшей апатии, никаких эмоций он не ощущал.
– Да, сэр! Все. Но… Я пришел к вам, потому что должен сказать! Это ужасно! Я знаю, вы рассердитесь, потому что это не мое дело, я не должен был и вообще… Но я не мог, понимаете?..
– Нет, Ангус. Я пока ничего не понимаю, – прервал Веттели его сумбурный монолог, сунул в дрожащие руки кувшин с водой, специально отстоянной для авокадо. – Вот, выпейте, успокойтесь и объясните толком, что стряслось. А то мне уже становится страшно.
Фаунтлери громко, судорожно хлебнул, облился из носика, поперхнулся и долго кашлял, зато физические страдания сделали его более вменяемым.
– Сэр, я пришел к вам, потому что больше не к кому с этим идти. Случилось нечто ужасное! Надо что-то предпринять, а я не знаю что!
– Конкретнее, мистер Фаунтлери. Переходите к сути вопроса.
– Да, сэр, перехожу… Только не сердитесь, я не должен был…
– Еще конкретнее, Ангус.
И тот наконец решился. Закрыл глаза, должно быть, от ужаса и объявил отчаянно:
– Мисс Фессенден… ну, вы ее знаете… – «Знаю, знаю», – кивнул Веттели. – Она сошла с ума!
Вот это была новость! Такая дикая, что он ни на секунду не поверил, осведомился скептически:
– С чего вы это взяли, Ангус?
Бедный парень спрятал лицо в ладонях и принялся глухо, как из бочки, вещать. Его заметно подтрясывало.
– Я. Да. Я не должен был так поступать, я знаю, что нельзя вмешиваться в чужие дела. Но я больше не мог на все это смотреть. Конечно, я для вас посторонний человек, но вы для меня – нет, вы мне жизнь спасли. И видеть, как вы мучаетесь, пока этот дурацкий Гаффин…
– Мистер Гаффин, – машинально поправил Веттели, чувствуя, что спокойствие начинает его покидать.
– Ну да, дурацкий мистер Гаффин… Так вот, я пошел к ней. К мисс Фессенден. Я хотел ей объяснить, что она не должна была вас бросать, никакого права не имела! Что вы ее любите и страдаете, а этот Га… мистер Гаффин ей совсем не подходит, он какой-то… ненастоящий. Нет, он, конечно, поэт, женщины любят поэтов… Мистер Веттели! – Он вдруг поднял глаза, осененный новой идеей. – А вы когда-нибудь писали стихи?
– Да, Ангус, целых три раза. Но сейчас не будем об этом. Продолжайте, пожалуйста: вы пошли к мисс Фессенден…
– Да! Я пришел к ней, в изолятор для девочек, и стал говорить. Я очень боялся, что она погонит меня полотенцем по шее за то, что лезу в чужие дела… – Да, именно так его Эмили и поступила бы – полотенцем по шее, грустно улыбнулся Веттели про себя. – Но она не стала меня гнать и вообще была какая-то странная. Я говорил, говорил и вдруг понял: она меня не слышит! Не в том смысле, что оглохла, а в том, что слушает одно, а понимает совсем другое. Или как будто я не с ней разговариваю, а с кем-то другим в комнате. Тогда я замолчал, а она мне и говорит: «Ну, скажите наконец хоть что-нибудь, раз уж явились! Вы ведь не анатомическими картинами пришли любоваться, что-то вас ко мне привело? Или мне проводить вас к доктору Саргассу?» Представляете, мистер Веттели? А я ведь все время говорил! И пока говорил, она мне кивала, правда, невпопад. А тут вдруг будто напрочь все забыла! Вот я и понял, что она того… лишилась рассудка. Хотел бежать, звать людей, потом подумал, что, если она не в себе, в школе ее не оставят, лишится места. Я побоялся ее подвести, поэтому побежал прямо к вам. Потому что я совсем не знаю, как быть!
Фаунтлери снова поднял голову, доверчиво взглянул на учителя. В глазах его, по-детски наивных и невинных, стояли слезы. Он был очень добрым и слишком впечатлительным юношей, и не в свое дело влез из самых лучших побуждений, и вел себя пусть глупо, но очень трогательно. Веттели заговорил так мягко, как смог:
– Вы правильно поступили, Ангус, что не стали звать людей и сразу пришли ко мне. А волновались – напрасно. Рассудок мисс Фессенден в полном порядке, можете мне поверить. Это не сумасшествие, а колдовство. К сожалению, в нашей жизни такое иногда случается. Примите как данность и постарайтесь забыть.
– Как?! – Фаунтлери подскочил на скамье. – Мисс Фессенден околдована? Тогда мы должны немедленно что-то предпринять, надо снять с нее эти ужасные чары! Вы подождите, сэр, я сейчас побегу к мисс Брэннстоун, говорят, она из числа самых сильных ведьм королевства, и она добрая женщина, я знаю! Она обязательно нам поможет!
Веттели успел поймать его за рукав.
– Ангус, сядьте. Не нужно никуда бежать. Мисс Брэннстоун мне давно сама все объяснила. Бывают чары, которые снять невозможно, остается только смириться и ждать, понимаете?
Но в шестнадцать лет некоторые вещи очень трудно понять.
– Не может быть! Должен же найтись какой-то выход! В Королевской магической академии…
– Нет.
– А если призвать друидов, самых лучших…
– Нет.
– А если вы ее поймаете и поцелуете? Я читал, что…
– Нет.
Наконец он смирился: глаза погасли, лицо сделалось потерянным и несчастным. Ничего больше не предлагал, никуда не бежал, только спросил осторожно, минуту помолчав:
– Сэр… вам очень плохо?
– Очень, – ответил Веттели честно. – Но я постараюсь пережить. Потому что, если бы не это колдовство, все было бы в сто крат хуже. Сейчас, по крайней мере, никто не умер.
Из кроны здорово вымахавшего за месяц авокадо вдруг выпала маленькая фея, приземлилась мистеру Веттели на плечо, зарылась лицом в воротник его рубашки и горько расплакалась, причитая и всхлипывая. Фаунтлери даже удивляться не стал, просто поднялся и тихонько, стараясь не скрипеть половицами, вышел.
В народе говорят, чужая душа – потемки. А в криминальных романах пишут, что хороший сыщик должен уметь поставить себя на место преступника, вжиться в его образ, понять ход его мыслей, чтобы на основе этого предсказать его дальнейшие действия и в конечном счете изобличить.
Несколько часов подряд Веттели представлял себя лейтенантом Токслеем. Процесс шел с переменным успехом. Ответы на некоторые вопросы пришли быстро.
Проще всего было с мотивом преступлений. Собственно, и вживаться ни во что не требовалось, чтобы понять: если на двоих парней приходится один общий дальний родственник, притом очень богатый, весьма престарелый и не имеющий собственной семьи, то вопрос о наследстве однажды может сильно испортить отношения между этими парнями. И если предположить, что дядюшка Уильям решил отписать все состояние, или хотя бы его долю, своему подопечному Мидоузу в обход заботливого племянничка Фердинанда, становится очевидным, зачем Токслей прикончил сироту (а может быть, и дядюшку заодно).
Но если рассказать об этом Поттинджеру и попросить, чтобы тот разыскал адвокатов покойного сэра Уильяма и точно выяснил, как там обстояли дела с завещаниями, инспектор непременно спросит, каким образом с этой банальной семейной историей соотносятся остальные жертвы.
И если ответить ему: «Similia similibus solventur»[10], он, конечно, не поймет, потому что латыни не обучен. Зато Токслей знает не только латынь…
Стараниями командования тот случай не получил широкой огласки, в прессе о нем не писали. Но уж конечно, всем офицерам было известно, что случилось в Такхемете с одним из отделений 32-го саперного полка. Обнаружилось оно как-то поутру в мертвом виде. Все восемь человек лежали с перерезанными глотками – знакомая, в общем, картина, сразу ясно: побывал в лагере лазутчик, часовые проморгали. Дальше как обычно. Сколько-то туземцев кормилось при лагере на подсобных работах – их расстреляли. Караульная смена отправилась дослуживать под Кафьот. Кого-то, кажется, даже понизили в чинах, потому что командир злосчастного отделения, капрал Браун, оказался чьим-то родственником.
Этим бы все тогда и кончилось, если бы не катастрофическая нехватка воды и странное изобилие выпивки. Уже забываться стала та история, как вдруг сержант Гаскелл из той же роты, перебрав кошмарного местного джина, сам рассказал прилюдно, как поссорился с капралом Брауном (в чем-то тот его уличил и то ли шантажировал, то ли просто к совести взывал, требовал признаться) и как ловко «обстряпал дельце», прикончив вместе с капралом все его отделение. Никому и в голову не пришло искать настоящего убийцу, дело списали на лазутчиков…
Вот так: спрятал труп среди других трупов, подобное в подобном, и, как говорится, концы в воду.
А лейтенанту Токслею опыт душегуба-сержанта пришелся весьма кстати, только схему пришлось многократно усложнить в соответствии с реалиями мирного времени.
Что ж, хитро придумано – выдать преступление по корыстным мотивам за целую череду ритуальных убийств. И жертвы были подобраны умно, из числа отъявленных негодяев, чудаков и убогих сирот. Поначалу Веттели воображал, будто преступнику не чужд своеобразный гуманизм: жалеет губить «полноценных» людей, выбирает тех, кто поплоше, о ком никто не станет жалеть. Напрасно он, пожалуй, обольщался. Никакими моральными принципами Токслей не руководствовался, просто понимал: если в школе начнут гибнуть дети из хороших семей, поднимется большой шум и расследование будет поручено не бестолковому эльчестерскому инспектору, а настоящему специалисту из Баргейта или даже из самой столицы. Так что он все рассчитал.
Хотя, пожалуй, перемудрил. Можно было обойтись меньшей кровью, представив гибель Мидоуза как несчастный случай. Ведь в первый раз никто не усомнился, что Хиксвилл нечаянно напоролся на карандаш… Можно было, да. Если не иметь целью убить сразу двух зайцев: и наследство получить, и отправить на виселицу старого боевого товарища.
Вот тут начинался тупик. Сколько Веттели ни воображал себя лейтенантом Токслеем, сколько в его образ ни вживался, никак не мог понять, за что же он его так возненавидел. Кажется, повода он ему никогда не давал. Или что-то было?
Пересилив отвращение к былому, постарался день за днем воспроизвести в памяти все четыре года их совместной службы. Только и это ничего не дало. Кроме легкого отчуждения, никогда ничего между ними не возникало: ни споров, ни обид, ни столкновения интересов. Не были близкими друзьями, и только. Не убивать же за это, в конце концов?
Так, может, пора вернуться к версии, что не эмоции двигали убийцей, а исключительно холодный расчет?
Нет. Иначе Токслей не стал бы убивать Эмили. Тем более что в общую картину она, будучи весьма здравомыслящей девушкой, а не придурковатым парнем, категорически не вписывалась.
Зато сам Веттели в нее вписывался идеально: сирота круглее не бывает, в недавнем прошлом дважды проклятый, не говоря уже про пол и возраст. Кроме того, в живом виде он перестал быть полезен для дела. Досадно, но весть о том, что лорд Анстетт выбыл из числа подозреваемых, каким-то образом мгновенно распространилась по школе, и Токслей, разумеется, знал, что его первоначальный план рухнул. У Фердинанда были и резон, и возможность убить старого сослуживца, и, судя по тому, как было выбрано место для засады, он намеревался сделать именно это. Но под руку подвернулась Эмили – и он в последний миг поменял решение, не устоял перед соблазном нанести противнику самый больной удар из всех возможных. Что это, как не ненависть? А в чем ее причина – загадка, которую, похоже, не разгадать…
Что ж, переходим к следующему этапу, к предсказанию дальнейших действий преступника. Вводная такова: лейтенант Токслей люто ненавидит майора Анстетта, при этом сознает, что шансов уничтожить его руками правосудия больше нет. Зато есть шанс самому в эти руки угодить. Потому что, во-первых, инспектор Поттинджер относится к бывшим военным откровенно предвзято и, оставив в покое одного, может легко переключиться на другого, во-вторых, частное расследование поручено именно майору Анстетту, прекрасно осведомленному о резне в Такхемете и вообще человеку достаточно сообразительному и целеустремленному (по крайней мере, раньше его знали именно таким).
Вопрос: что предпримет Токслей в ближайший понедельник?
Ответ? Он напрашивается сам собой: лейтенант постарается прикончить майора Анстетта, а вину свалить на кого-нибудь еще. Скорее всего, на Огастеса Гаффина.
Да, именно на Огастеса Гаффина! Прежде чем сделать окончательный вывод, Веттели очень строго спросил себя, на чьем месте он так поступил бы: на месте Токслея или на своем собственном? Но, как ни крути, гринторпский поэт оказывался самой удобной кандидатурой на роль нового подозреваемого. Именно он был обнаружен рядом с телом Мидоуза и потом прилюдно чернил коллегу Веттели. И окна их комнат выходили на одну сторону. И образование Гаффин получил отличное, значит, основами магии владел, а мог и военную подготовку иметь. И в голове его творилось шайтан знает что, во всяком случае, некоторые из его стихотворений имели весьма зловещий сюжет. Опять же, труп под кроватью – ирреальный, но труп… хотя нет, это не аргумент, Токслей о нем не знает. Зато знает, что все парни со старших курсов терпеть не могут красавчика Огастеса и тот платит им плохо скрываемой взаимностью.
И самое главное: у Гаффина был мотив для убийства – классический, можно сказать, извечный. Сколько преступлений в этом мире совершено из ревности – не счесть!
В общем, картина ясная: любовный треугольник, отвергнутый поклонник замышляет погубить счастливого соперника. Сначала пытается отправить его на виселицу, завалив школу якобы ритуальными трупами, а когда это ему не удается – просто убивает. Именно так постарается представить дело Токслей. И неважно, что умный человек обнаружит в этой версии множество нестыковок (нежный поэт прикончил опытного боевого офицера – смешно!), – инспектор Поттинджер к числу умных людей не относится, с него станется поверить.
Теперь новый вопрос: как убедить инспектора Поттинджера в виновности Токслея, если нет ни одной прямой улики – лишь предположения и домыслы?
А убедить его, между прочим, надо как можно быстрее: тянуть со следующим убийством Токслею не выгодно, время работает против него. Во-первых, уже вся школа заметила, что в положении счастливого соперника теперь находится именно Гаффин, и если роман будет успешно развиваться дальше – какой смысл избавляться от отвергнутого поклонника? Во-вторых, бурная сыскная деятельность, которую развел Веттели, не может Токслея не тревожить, ему, как никому другому, известно, на что бывает способен милый юноша Норберт, когда перестает валять дурака и дает труд своим мозгам. Не первый случай: пять краж полкового имущества, четыре убийства рядовых и одно убийство офицера тоже запутанные были истории… В-третьих, действовать преступнику с каждым разом становится все сложнее: то магия отказывает, то потенциальные жертвы исчезают – мало ли какое препятствие возникнет в следующий раз? Заканчивать пора это дело, так должен мыслить лейтенант.
И в ближайший понедельник наверняка постарается закончить.
А если нет? Вдруг он почему-то решит повременить, ограничиться еще одним посторонним трупом?
Значит, придется его, скажем так, поторопить. Потому что сколько можно, в конце концов? У нас тоже нервы не железные…
С этого момента он очень четко представлял, как будет действовать дальше. Разумно это решение или нет и как к нему отнесется, к примеру, полиция, Веттели заботило мало. Потому что целью – его, личной, – было не правосудие, а в первую очередь месть.
…После завтрака к нему подошла Эмили, как всегда доброжелательная и приветливая.
– Норберт, вы ведь, кажется, друг мистера Токслея?
Да уж, такой друг, такой друг! Буквально по гроб жизни!
Ответил уклончиво:
– Мы служили вместе.
Эмили негромко, сдержанно хихикнула:
– Скажите, когда вы служили вместе, не было ли у него, к примеру, контузии? Никаких странностей за ним не водилось?
– Честно признаться, не замечал. – Вопрос поставил его в тупик. – Что-то случилось, мисс…
– Эмили, – перебила она. – Мы с вами работаем вместе почти триместр, к чему официальный тон?
Ну вот и познакомились!
– Хорошо, Эмили. Так что с лейтенантом Токслеем? Почему вы о нем спросили?
Она чуть нахмурилась, повела плечом:
– Странный он какой-то в последнее время. Во вторник после уроков мы с ним столкнулись в коридоре – вдруг шарахнулся от меня, будто привидение увидел! Да еще и охранными знаками принялся себя осенять, представляете? Я сначала подумала, у меня что-то не в порядке с лицом – но нет, ничего пугающего не было, разве что волосы немного растрепались. А Токслей с того дня обходит меня стороной, как зачумленную, и издали грозит какой-то заостренной палкой. Нарочно таскает ее с собой, чтобы мне показывать. С чего вдруг, зачем? Я подумала, может быть, вы сможете объяснить происходящее, от него-то ничего не добьешься – сразу убегает.
– Та-ак, – кивнул Веттели и прикусил губу, пряча довольнейшую улыбку и не без удивления осознавая, что в этой жизни его еще можно чем-то развеселить. – А палку вы хорошо разглядели? Как она выглядит?
– Еще бы мне ее не разглядеть! – хмыкнула Эмили. – Здоровенная палка, длиной фута полтора, во-от такой толщины, – она соединила пальцы колечком, – кора на ней зеленоватая, а один конец заострен, как карандаш. Вам это что-нибудь говорит?
– Еще бы мне это не говорило! – ответил Веттели в тон. – Вы очень наблюдательная девушка и прекрасно описали, как выглядит самодельный осиновый кол. Не знаю, обрадует вас это или огорчит, но лейтенант Токслей считает вас вампиром.
– Что-о?! – От изумления ее большие глаза стали и вовсе огромными. – Вампиром? Меня?!
– Именно.
– Но за что? Почему он так решил?
– Вот этого я вам сказать не могу, – сокрушенно развел руками Веттели.
И это была чистая правда. Не мог. Хотя, конечно, знал. Если ты собственноручно убиваешь человека в понедельник утром, причем стопроцентно смертельным способом, не оставляющим ни единого шанса на спасение, а назавтра встречаешь свою жертву в коридоре целой, невредимой, в добром здравии и хорошем настроении – вывод напрашивается сам собой… Ах, жаль, нельзя объяснить это Эмили, уж она бы посмеялась! Только бы лейтенант с перепугу не надумал пустить свое оружие в ход. Острым осиновым колом легко прикончить не только вампира.
– Знаете, пожалуй, вам тоже следует держаться от него подальше. Я бы даже сказал, как можно дальше. Парень, похоже, и вправду спятил, от такого что угодно можно ждать. – И снова он не грешил против истины. Здоровые на голову люди в мирное время никого не убивают. Склонности к преступлению – это патология личности. И Токслей – законченный псих.
– Этого не хватало! Сумасшедший в школе! Вдруг он нападет на детей? – воскликнула Эмили, она была ответственной девушкой и ставила общественное превыше личного. – Надо немедленно сообщить Саргассу, и в полицию, наверное, стоит обратиться… Подождите-ка! – Ее осенило. – Все эти убийства… А если это он?!
– Очень может быть, – согласился Веттели. – Скажу больше, я в этом убежден. Но доказательств у меня пока нет. Чтобы их раздобыть, нужно время. Поэтому давайте не станем спешить с доктором Саргассом и полицией.
– Правильно! – Глаза девушки азартно сверкнули. – К троллям и гоблинам полицию, в ней одни идиоты! Мы сами его изобличим! Вдвоем! Да?
Ну, здравствуйте, приехали. Такой вот неожиданный получился расклад. С другой стороны, чего он, собственно, ждал от Эмили? Она же не стала другим человеком оттого, что одна из сюжетных линий ее жизни немного изменилась.
– Да. – Он не мог ей отказать. Никогда не мог. Хотя, наверное, на этот раз стоило. С другой стороны, она тоже имела право на месть.
– Прекрасно! – обрадовалась Эмили. – А как мы это сделаем? У вас уже есть план?
«План» – это, конечно, громко сказано. Скорее общая схема действий.
– Есть.
И он ей рассказал.
– Отвратительный план! – постановила она. – Очень глупый. Никуда не годится.
– Да чем же он плох? – полюбопытствовал Веттели без всякой обиды. Он вообще не умел обижаться на Эмили.
– Он не дает никакой гарантии, что в конечном итоге вы останетесь живы.
Нет, такой гарантии план действительно не давал, и Веттели прекрасно осознавал, что лично для него история может окончиться печально. Он умел верно оценить противника. Может быть, они с Токслеем одинаково быстры, ловки и умелы в искусстве убивать. И боевого опыта у них примерно поровну. Но чисто физически Токслей его намного сильней, это данность, с которой не поспоришь. Поэтому и шансов выйти живым у лейтенанта больше. Только это уже не имеет значения: за кем бы ни осталась победа, убийца будет изобличен.
Примерно так он и объяснил Эмили. Она в ответ сердито сверкнула глазами:
– Знаете, Норберт, может, вам и безразлично, кто кого убьет, но мне почему-то нет.
Ах, как же был велик соблазн хоть на минуту поверить, будто он ей действительно небезразличен. Но глядя правде в глаза: любой нормальный человек предпочтет, чтобы плохие парни умерли, а хорошие остались живы. И личные отношения тут ни при чем. Веттели соблазну не поддался и правильно сделал. Когда минуту спустя речь зашла о Гаффине, он смог в этом убедиться.
– …Обезопасить Огастеса?! – Эмили изменилась в лице. Спросила резко, и вид у нее стал как у кошки, защищающей котенка: только тронь – вцепится. Веттели правильно рассчитал: план со всеми его недостатками был тут же позабыт, теперь ее волновало только одно. – Гасси что-то угрожает?
Веттели постарался сдержаться, хотя его так и подмывало брякнуть: «О да, вашего любимого Гасси подстерегает ужасная опасность! Я просто мечтаю дать ему в морду!» Но он взял себя в руки и ответил по существу:
– Жизни его ничто не угрожает…
– Ох! – выдохнула мисс Фессенден.
– …Но у меня есть все основания полагать, что Токслей постарается свалить на него вину за все свои преступления. А это, к моей превеликой ра… то есть к моему сожалению, неминуемая виселица.
От такой перспективы Эмили побледнела и обмолвки его не заметила. Веттели стало стыдно.
– Но не переживайте, я знаю, как его спасти.
– Как?! – Она вцепилась в его рукав, как утопающий за соломинку.
– В следующий понедельник… Нет, лучше начать уже сейчас, вдруг убийца решит изменить привычный распорядок? Короче, Гаффина нельзя ни на минуту оставлять одного. Вам придется провожать его на уроки и забирать с уроков, на ночь запирать снаружи дверь его комнаты… Да! Оконные створки надо обязательно заколотить, чтобы не открывались…
Веттели рассказывал, а она смотрела на него со все возрастающим недоумением.
– Что-то не так?
Она поморщилась, махнула рукой:
– А! Не обращайте внимания. Просто дежавю. – И тряхнула головой, будто наваждение отгоняла. – Почему мне кажется, будто со мной это уже было?
Веттели, конечно, мог бы ей рассказать. Но не стал – зачем? Все равно не услышит.
Он промолчал, а мисс Фессенден еще раз тряхнула головой и отправилась оберегать своего Гасси от невзгод. Но, уже уходя, обернулась, бросила едва ли не угрожающе:
– Имейте в виду, Норберт! Я помню про понедельник. Даже не надейтесь обойтись без меня!
Что поделаешь: Эмили есть Эмили. За то он ее и любит.
– Есть не надеяться, мэм! – отсалютовал он.
…И вечером того же дня имел серьезный разговор с мисс Брэннстоун. Она поймала его на бегу:
– Стоять, милый! Нарочно от меня прячешься? Думаешь, не знаю, что вы затеяли?
Веттели вздохнул, потупившись, и ничего не ответил. Прятался он нарочно. Именно потому, что понимал: знает. И конечно же, не одобряет. И как бы не захотела остановить. С другой стороны, рано или поздно все равно пришлось бы к ней обратиться, но он малодушно тянул время. Стоял, и молчал, и в глаза не глядел. Ему снова было стыдно. Он по старой привычке к одиночеству снова упустил из виду, что кроме потерянной Эмили появились на этом свете и другие люди (и не только люди), которым его жизнь небезразлична. Няня Пегги, ведьма Агата, фея Гвиневра, да и с гоблином, мистером Коулманом, они успели близко сойтись на почве Вергилия, и профессор Инджерсолл относится к нему очень тепло на правах старого друга семьи. Все они будут очень огорчены, когда он умрет. Веттели не любил никого огорчать.
– Ага, дошло наконец, – констатировала ведьма с мрачным удовлетворением. – Не для того нам дается жизнь, мальчик, чтобы мы разбрасывались ей, как пустым хламом. Оставь свои фронтовые замашки, приучайся ее ценить.
– Я приучусь! – горячо обещал он. – Как только закончится вся эта история – сразу стану другим человеком. Честное слово! – Он сам искренне верил в то, что говорил.
Но ведьма покачала головой. То ли сомневалась, что он сможет измениться к лучшему, то ли не уверена была, что он выйдет из «этой истории» живым, но боялась сказать вслух, чтобы не накликать беду.
Так или иначе, отказываться от своего плана он не собирался. Просто решил, что надо очень постараться не умереть.
– Когда бы это зависело только от наших решений… – заметила Агата с горечью. И неожиданно обещала: – Хорошо, я согласна. Сделаю то, о чем ты хотел меня попросить. Но прежде ответь на один-единственный вопрос. Ты уверен, что нельзя просто, как это принято среди нормальных людей, обратиться в полицию? Этот Поттинджер, он, конечно, не семи пядей во лбу, но и не совсем же слабоумный? Разобрался бы, что к чему.
Веттели отрицательно покрутил головой. Не в Поттинджере была суть. Просто он должен был «разобраться» с Токслеем сам. Зачем – трудно сказать. Наверное, чтобы получить ответы на те вопросы, что так и остались неразрешенными. Почему-то это было важно для него. Очень, очень важно. Может быть, потому, что он до сих пор считал себя перед лейтенантом в долгу?
– Ладно, договорились. Можешь на меня рассчитывать… И постарайся до понедельника не попадаться мне на глаза! Не то я могу передумать.
Ведьма развернулась и быстро, не простившись, не выслушав благодарности, ушла.
Конечно, это были пустые слова. Очень сложно не попадаться на глаза тому, с кем соседствуешь кабинетами. Агата сама к нему заходила и, как обычно, подкармливала пирогом. Просто говорили о другом, опасную тему больше не поднимали.
Гораздо важнее было избежать встречи с Токслеем.
Только теперь Веттели понял, какой простой и прямолинейной была вся его прежняя жизнь: она не научила его лицемерить. Друг был другом, враг был врагом, и притворяться другом врага ему не приходилось. И вдруг такая необходимость появилась, а он оказался не готов.
Лейтенант не должен прежде времени догадаться, что разоблачен, значит, столкнувшись с ним, пришлось бы вести себя по-старому: приветливо здороваться, естественно улыбаться, поддерживать беседу, подстраиваясь под его обычный шутливый тон – и это зная, что перед тобой кровавый убийца, лишивший тебя самого дорогого и важного, что было в жизни! Веттели был уверен, что не справится, что стоит Токслею на него взглянуть – тот сразу почувствует неладное. Эта мысль его пугала.
Выход из положения нашла Гвиневра.
– Фер-ррр-динанда я беру на себя! – заявила она важно. И еще раз прорычала с удовольствием: – Фе-р-р-динанд!
Ей всегда нравились звучные слова.
Весь четверг Веттели вздрагивал от неожиданности, когда в голове начинало вопить: «Тревога!!! Фер-рр-динанд за углом! Спасайся бегством!», а к пятнице привык.
Для феи это была игра.
В субботу после уроков Токслей на директорском венефикаре привычно укатил в имение, теперь уже почти собственное. До вступления в наследство дядюшкиному племянничку оставалось уладить всего несколько формальностей, он сам рассказывал об этом всем интересующимся. В школе Токслея любили, его историю обсуждали без зависти, за него радовались – в кои-то веки хорошему человеку повезло! «Знали бы они… – мрачно думал Веттели, заслышав пересуды в учительской комнате или обеденном зале. – Ничего, скоро узнают!»
– Нет ли в нашей школе такого места, где никогда не случается посторонних? – спросил он смотрителя Коулмана. – Чтобы никто не пострадал, когда начнется стрельба.
Гоблин задумчиво потер переносицу.
– Есть подвал, но он совершенно пуст, ни одного подходящего укрытия. И стены каменные – велика опасность рикошета, – рассуждал он с удивительным знанием дела. – А провожу-ка я вас на чердак. Там, знаете ли, стропила, балки разные, опять же каминные трубы проходят. Вам там будет удобнее.
Веттели чердак посетил и остался доволен.
Вечером выходного дня из Гринторпа в поместье Годдар-Холл, Эльчестер, умчалась срочная телеграмма. «Лейтенант, настоятельно прошу вас о встрече в ближайший понедельник, в 7.30 на школьном чердаке. Нам следует приватно обсудить неприятный инцидент с саперами в Такхемете, это целиком в ваших интересах». Без подписи. Интересно, что подумал дежурный телеграфист, бесстрастно выстукивавший это странное сообщение? Или он уже ко всему привык?
Вторая телеграмма была адресована инспектору Т. Дж. Поттинджеру, Эльчестерское отделение полиции.
Вот, собственно, и вся подготовка. Теперь оставалось только ждать.
Ни малейшей тревоги по поводу предстоящей «встречи на чердаке» Веттели не испытывал – рисковать жизнью ему было не в новинку. Кроме того, он дал себе клятву сделать все возможное, чтобы не огорчить друзей своей преждевременной кончиной, поэтому совесть его была чиста.
Он бы и выспался прекрасно, если бы под вечер к нему в комнату вдруг не заявился собственной персоной Огастес Гаффин. Пришел и устроил форменную сцену ревности: «Между вами все кончено», «Эмили теперь моя, имейте мужество это понять и принять», «У вас не может быть никаких общих дел», «Оставь в покое мою женщину», «Я буду за нее бороться!» – в таком духе. Белел и краснел, нервно ломал пальцы, сверкал потемневшими от гнева очами – хорош был несказанно, прямо-таки просился на героическое полотно.
А под конец завел речь о дуэли: пусть мудрые боги рассудят, кому должна принадлежать Эмили. Тут Веттели, хранивший гробовое молчание на протяжении всего Огастесова монолога (а что он, собственно, мог ответить?), все так же молча встал, извлек из кармана мантии удачно завалявшийся мелок, поставил маленький косой крестик на входной двери, запер ее на крючок – от греха, после этого отошел в дальний угол комнаты и без всякой магии всадил нож точно в центр импровизированной мишени. По правде говоря, ничего выдающегося в том броске не было – апартаменты лорда Анстетта даже фея Гвиневра считала тесными и, выделывая под потолком свои пируэты, неизменно ворчала: «У тебя тут развернуться негде». Но на Гаффина демонстрация произвела сильное впечатление: он вздрогнул, плаксиво скривил губы, бледный лоб стал влажным. Похоже, бедный поэт ясно осознал: не настолько он любим богами, чтобы позволить себе бросать вызов такому страшному противнику.
Веттели было любопытно, как же бедный Огастес станет выкручиваться – или не станет, подтвердит вызов и выйдет на дуэль с честью? Убивать его он в любом случае не собирался, просто хотелось посмотреть. Но пришла Эмили и в буквальном смысле слова вывела любимого из затруднительного положения – тому уже пора было под замок.
– Мы еще продолжим этот разговор! – победно бросил Огастес через плечо.
– Надеюсь, – пробормотал соперник ему вслед. – Если будет кому продолжать.
Гаффин ушел, а Веттели расстроился и долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок.
Пробовал отвлечься чтением, но вещь попалась странная и мрачная: «Рыцарь, что вы грустите у ручья? Ну-ка вставайте и сражайтесь со мной!», «…Ваша дама, по-моему, не такая красивая, как моя, – и быстро отрубил ей голову…»[11]. Что-то не успокаивало. Лишь далеко за полночь удалось кое-как задремать.
Очевидцы не преувеличивали – вид из маленьких окошек холодного и пыльного, перегороженного каминными трубами чердака действительно открывался великолепный. И со стратегической точки зрения позиция была удобной, позволяла следить за всеми перемещениями противников и союзников.
Веттели видел, как у главного входа остановился кеб, высадил недовольного, заспанно протирающего глаза Поттинджера и двух незнакомых, зато не в пример инспектору бравых констеблей.
Видел, как по норренской дороге со стороны Эльчестера подъехал и спрятался за холмом венефикар, как Токслей направился к школе: сначала быстро и уверенно, потом вдруг замер на месте, нервно огляделся. Ага, это он заметил, что магия – человеческая магия – на территории школы снова не действует: невидимкой не проскользнешь (и пулю не отведешь, к слову)… Потоптался, махнул рукой – будь что будет – и пошел дальше решительной поступью, но в школу прошмыгнул даже не с черного хода, а с подвального, через который загружают уголь.
Ну вот, все действующие лица в сборе.
Сейчас Эмили встретит полицейских и заманит на чердак. Только не с этой стороны, а с той – Гвиневра незаметно переведет. Наблюдать за происходящим они смогут, вмешаться до поры – нет. Фея трижды поклялась страшной клятвой, что никого не пропустит на эту сторону, пока он сам их не позовет либо пока не будет окончательно и бесповоротно убит.
Итак, дамы берут на себя полицию, а на долю майора Анстетта приходится «главный виновник торжества»… А вот уже и он!
Заслышав легкие шаги на лестнице, Веттели предусмотрительно отступил за трубу. Рука почти непроизвольно сжалась на рукояти наградного «риттера».
Скрипнула дверь. Щелкнул взведенный курок – вошедший тоже был наготове.
– Капитан, – тихо окликнул он, – вы здесь? Ах да, вы же теперь майор! – В последней фразе слышалось столько сарказма, будто повышение сослуживца в звании Токслей воспринимал как личное оскорбление. С чего бы вдруг?
– Да, я вас жду, – откликнулся он и рискнул показаться из-за трубы. И тут же ему пришлось шарахнуться обратно – рядом просвистел нож, шумно упал где-то позади.
Тон разговора был задан.
И расклад с самого начала сложился не в пользу Веттели – в его-то план не входило убивать противника без предварительной беседы, а тот, судя по всему, намеревался покончить с делом без лишних слов…
Хотя нет, не может такого быть! Когда это лейтенант Токслей, весельчак и балагур, душа любой компании, немного фат, немного позер, большой любитель театральных эффектов, умел обходиться без лишних слов? Для таких, как он, жизнь – это игра, а всякая игра должна быть интересной, иначе какой в ней смысл?
Веттели снял свитер, свернул комом, осторожно высунул из-за трубы. И снова мимо просвистел нож. Мимо! Как говорят математики, «что и требовалось доказать». Промахнуться с такого расстояния Токслей мог только умышленно. Значит, он тоже не спешит прикончить противника, просто нагнетает обстановку.
Веттели торопливо натянул свитер – на чердаке немилосердно дуло из всех щелей, зуб на зуб не попадал. И только потом заговорил снова:
– Лейтенант! Я понимаю, что вам не терпится отправить меня к праотцам, только имейте в виду, мы здесь не одни. – Он хотел играть по-честному, для него это почему-то было важно. – За нами наблюдают минимум четверо свидетелей.
Фердинанд раскатисто рассмеялся, и глухое чердачное эхо вторило ему.
– Где же они, твои свидетели, – прячутся за трубами? Блефуешь, капитан!
Веттели пожал плечами: наше дело – предупредить, если не веришь – это уже твое дело, главное, наша совесть чиста. Вслух он ничего говорить не стал.
– Надеюсь, ты понимаешь, что один из нас живым отсюда не выйдет? – продолжал лейтенант, он, как всегда, старался перехватить инициативу в разговоре. «Молодец, – мысленно похвалил Веттели, – действуешь по плану. По нашему плану».
– Неужели? – изобразил удивление он. – А я-то надеялся убедить вас признать свою вину и сдаться властям. Говорят, чистосердечное признание облегчает участь убийц, и виселица может быть заменена пожизненным заключением, а то и каторгой в дальних колониях, если судья проявит снисхождение и учтет ваши старые боевые заслуги.
– Не притворяйся более наивным, чем ты есть на самом деле, капитан, – усмехнулся убийца. – Ни пожизненным заключением, ни даже каторгой меня не соблазнишь. Не так уж это заманчиво звучит, как тебе кажется. Нет, одно из двух. Либо повезет тебе – ну, значит, такая моя судьба, либо повезет мне, тогда ты станешь очередной ритуальной жертвой загадочного убийцы…
– А загадочным убийцей окажется Огастес Гаффин? – подхватил Веттели.
– И это тебе известно? Вот что значит хорошее образование! – скривился Токслей, так он пытался изобразить улыбку. – Между прочим, любопытно было бы узнать напоследок, каким образом ты смог на меня выйти? Я что-то упустил? – Скрыть досаду ему не удалось.
– О, вы были безупречны, лейтенант! – заверил Веттели великодушно. – Вас подвели внешние обстоятельства – смерть Уильяма Годдара. Я случайно наткнулся на некролог и обнаружил, что у вас с покойным Мидоузом имелся один богатый дядюшка на двоих: вот вам и мотив. Дальше оставалось только учесть детали: ваше умение отводить противнику глаза, водить венефикар со скоростью пятьдесят миль в час… да-да, если бы вы этого не умели, не стали бы тогда, в первые дни нашей встречи, о такой возможности упоминать. Ваше умение сворачивать шеи. Плюс ваша осведомленность о памятном такхеметском происшествии. Similia similibus solventur, верно? В общем, останься ваш родственник жив, я бы по сей день пребывал в счастливом неведении относительно вашей персоны, – подытожил он.
Токслей громко сплюнул в чердачную пыль. Пробормотал, обращаясь скорее к самому себе, чем к собеседнику:
– Да, этот старый ублюдок сумел-таки мне подгадить напоследок. Дернул же его шайтан помереть! Не мог подождать месяц-другой, пока все уляжется.
Ага, значит, Токслей дядюшку не убивал, значит, это добрые боги наконец спохватились, что в Гринторпе творятся безобразия и пора уже их пресечь! Приятно верить, что есть на свете высшая справедливость. Обнадеживает.
– Ладно, капитан, пусть так. Но доказательств-то у вас, конечно же, нет? – Должно быть, из уважения к умственным способностям противника Фердинанд опять перешел на «вы», но голос его звучал снисходительно. Знал, что все предусмотрел и прямых улик против него быть не должно.
– К сожалению, нет, – охотно согласился Веттели. – Иначе я не стал бы здесь с вами мерзнуть, а спокойно обратился бы в полицию.
Да, с его стороны это было верхом идиотизма – отправиться на чердак в одном свитере. Токслею-то хорошо, он с улицы, он в теплом пальто. «Верхняя одежда будет стеснять движения», – рассудил Веттели, собираясь в бой, и куртка осталась на вешалке. Минут пять он радовался своему преимуществу перед противником, а потом понял, что еще неизвестно, у кого оно и перед кем, потому что холод тоже стесняет движения – будь здоров! Вот что значит привычка воевать в жарких странах – не подумал, не учел.
… – Так я и думал, – удовлетворенно, если не сказать, самодовольно кивнул Токслей. – Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Кому-то из нас двоих боги уже подписали смертный приговор. Живым я вам не дамся. И сами вы выйдете отсюда только через мой труп! – Как видно, лейтенанту очень нравилась эта тема.
«Да поняли мы уже, поняли, одна речь не пословица!» – Веттели почувствовал раздражение. А сразу за раздражением – движение за соседней трубой: Токслей передислоцировался и готовился начать бой.
– Э-э! – вознегодовал Веттели. – А я?! Мне же тоже хочется прояснить для себя некоторые детали! Я на ваши вопросы честно ответил, так уж и вы… уважьте приговоренного! – Тут он на всякий случай поплевал через плечо – тьфу-тьфу, не накаркать.
Лейтенант понял, что первый его маневр незамеченным не остался, и замер на месте. Рассмеялся почти весело:
– Хорошо, продолжим нашу беседу. Спрашивайте, капитан, от вас мне нечего скрывать.
– Первое, просто в порядке уточнения: Мидоуза вы прикончили из-за наследства, я правильно понял?
– Из-за чего же еще? – пожал плечами племянничек Фердинанд. – Уильям Годдар был мужем сестры моей покойной матери, своей семьи он не имел. Сколько себя помню, я был его единственным наследником. Давным-давно решенным считалось это дело, и завещание лежало у адвокатов. И вдруг нате вам – возвращаюсь я с полей сражений на родину и узнаю, что бумаги переписаны: половину движимого и недвижимого дядюшкина имущества с какой-то радости должен получить ублюдок без роду-племени! Якобы его отец был сыном дядюшкина кузена Мидоуза, признавшего своим ребенка, рожденного портовой фотлской шлюхой. Уж не знаю, почему дядюшке пришло в голову его облагодетельствовать, не иначе моча от старости в голову ударила. Разумеется, я не собирался делить фамильное состояние с этим малолетним… – Слово, которое он употребил для характеристики бедного родственника, в присутствии женщин не следовало бы произносить. – Я попытался – о, очень мягко! – намекнуть об этом дядюшке, но старый маразматик и слышать ничего не хотел, нес какой-то бред о моральных обязательствах правящих классов перед простым народом. Ну и что мне после этого оставалось? Только самое радикальное решение проблемы, другого выхода я не видел. Вызнал, где именно дядюшка содержит своего подопечного, устроился в школу – это было проще простого благодаря нашему дорогому профессору. Ну а дальше вы знаете.
– Знаю, – согласился Веттели. – Но не понимаю, зачем было убивать столько народу? Нет, мне ясен ваш замысел в целом, но вспомните: когда первым погиб Хиксвилл, его смерть сочли несчастным случаем, расследования почти не было. Уверен, начни вы с Мидоуза – коронер дал бы такое же заключение. И дальше можно было бы не продолжать, и мы бы с вами здесь сейчас не стояли. Но вы предпочли пойти на риск – зачем? Фронтовая привычка? Убийства доставляют вам особую радость?
– О-о! – протянул Токслей насмешливо. – Нахватались фантастических идей от безмозглого тупицы Поттинджера! Нет, мой юный друг… ах, простите, майор Анстетт. Никаких маньяков, никакой одержимости. Все гораздо прозаичнее и проще. Дело в том, что Хиксвилл не был первым.
– То есть… – опешил Веттели на миг, но тут же понял, что упускали из виду все, включая его самого, что не давало ему покоя, гнездясь где-то в глубине разума. – Подождите! Значит, птицелов, тот деревенский подросток, жертва несчастной любви, – тоже дело ваших рук? Это он был первым?
Лейтенант улыбнулся так широко, будто услышал что-то необыкновенно забавное:
– Ну разумеется! Вот только не рук. Представляете, это был действительно несчастный случай, самый настоящий! В тот день я, как обычно, выехал к дядюшке рано утром. Стоял такой туман, что я не заметил этого юного ротозея-птицелова на дороге и сбил. Главное, и скорость была не больно-то большая, кто бы мог подумать, что выйдет такой эффект – парня отшвырнуло, переломало, да еще коряга эта… Короче, мгновенная смерть.
Разбирательств в суде мне, понятно, не хотелось. И тело, и корягу я отнес к роще, бросил под сосной, залез, наломал веток, в общем, обставил все так, будто он сам свалился и напоролся глазом. Рассчитывал, что никто не удивится, зачем птицелов полез на дерево – а оно еще лучше вышло: несчастная любовь.
А после этого мне пришла в голову идея, как избавиться от родственничка. Первый труп у меня уже был, хоть и числился пока некриминальным. А второй… Кто же мог представить, что этот недоумок-коронер готов выносить один некриминальный вердикт за другим и спишет все на несчастный случай?
Представьте, как я потом себе локти кусал, зачем начал убивать с Хиксвилла, а не с Мидоуза!
– Представляю, – кивнул Веттели не без злорадства. – Хорошо, тогда следующий вопрос… – Наверное, он в какой-то момент неосторожно пошевелился – тут же раздался выстрел, пуля ударила в кирпич. – Ах, вам прямо не терпится! – заметил он немного раздраженно. – Вопрос: когда вы старались свалить свою вину на меня, буквально в угол загоняли – неужели не понимали, что я буду вынужден начать собственное расследование и рано или поздно вас заподозрю? – Было интересно, почему лейтенант так его недооценил.
– Да бросьте! Никогда бы вы меня всерьез не заподозрили. Даже думать себе об этом не позволили бы. Потому что я для вас – старый верный боевой товарищ. Фронтовое братство и прочая сентиментальная чепуха. Если бы я сдуру не поддался искушению прикончить вашу девку, мы бы, как вы выражаетесь, «здесь сейчас не стояли». Только ее… гм… смерть вас немного отрезвила…
Печально, но в этом он, пожалуй, был прав.
– Кстати, наша милейшая мисс Фессенден оказалась вампиром, вы заметили?
– О да, заметил. Это так… пикантно! – Веттели из вредности не стал его разочаровывать, перевел разговор. – Скажите, когда вы зазывали меня в Гринторп, вы уже знали, как будете меня использовать, или это решение пришло к вам позднее?
– А какая вам разница? – хмыкнул убийца.
– Простое любопытство, не более того, – заверил Веттели самым легкомысленным тоном.
– Разумеется, знал. Изначально я собирался использовать именно Гаффина, и вдруг – такая удача – подвернулись вы! Согласитесь, что роли кровавого убийцы вы соответствуете гораздо лучше, чем наш бедный поэт.
– Согласен, – покорно кивнул Веттели. – Знаете, был момент, когда я сам в это почти поверил. Если бы вы не тронули Оскара Флайта…
– Ах, не травите душу! – Кажется, Токслей искал сострадания. – Кто же знал, что на тот понедельник у вас будет такое фантастическое алиби. Вам всегда невероятно везло, капитан, вот за это я вас и ненавижу! – Эти его слова предвосхитили следующий вопрос.
Веттели стало грустно.
– Значит, все-таки ненавидите. Понятно. Хотя нет, непонятно! Разве я виноват в своем везении? Вам надо обижаться на богов, которые мне его ниспослали, сам-то я при чем?
Именно эти его слова, казалось бы такие невинные, неожиданно вывели Фердинанда из себя.
– Какие, к шайтанам, боги? – почти закричал он, от былого спокойствия не осталось и следа. – И не в твоем везении дело, и не в одном тебе! Я ненавижу вас всех, слышишь!
– Нас всех? – Вот теперь Веттели окончательно перестал что-либо понимать. – В смысле? Старших по званию офицеров? Или тех, кто был под Кафьотом? – Он пытался сообразить, чем таким может принципиально отличаться от Токслея.
– Какие звания, какой Кафьот! – с досадой отмахнулся лейтенант. – Я ненавижу таких, как вы: всех этих чистеньких, воспитанных и образованных мальчиков из хороших фамилий! Золотая молодежь, цвет и надежда нации!
– Однако убивать вы почему-то предпочитали безродных идиотов, – едко ввернул Веттели.
– Конечно! Вас только тронь – мигом слетится вся полиция королевства. Вот именно из-за таких, как вы, всегда вынуждены страдать простые люди!
– А, так вы социалист! – обрадовался своей догадке лорд Анстетт, она хоть что-то объясняла. – Радеете за народное счастье! – О социалистах он имел самое смутное представление, почерпнутое из случайных газет.
Но лейтенант взбесился еще больше:
– Да плевать я хотел на ваш народ! Чужое счастье меня не заботит, о своем я радею! Но почему-то всякий раз на пути оказывается кто-то из вас. Так было в школе, так было на гражданской службе. В армию пошел, на фронт, думал, уж там-то личные заслуги должны цениться выше благородного происхождения – какая наивность! Поверил сказкам о рядовых, выбившихся в генералы!
«И вовсе не сказки», – неприязненно подумал Веттели, обидно стало за полковника Финча, младшего сына деревенского почтальона.
А Токслей тем временем продолжал свой обличительный монолог.
– За примером не надо далеко ходить. В роте освободилась должность второго лейтенанта, и я уже тогда легко мог ее получить. Должен был получить, понимаете! Заслужил, пройдя с боями от Западного побережья до Хавасарди. И вдруг новость: офицерское пополнение! Юным аристократам захотелось поиграть в войну. И все, плакала моя должность, ее получил необстрелянный мальчишка прямо со школьной скамьи. Вы получили, Норберт Реджинальд Веттели, будущий лорд Анстетт! И случилось это только потому, что мои бедные предки пасли скот в Норлэнде, а ваши ведут род от паршивых средневековых королей Берниции или там Дейры какой-нибудь…
– Дал Риады, наш род оттуда, – машинально уточнил Веттели, и Токслей выстрелил два раза.
«Да ведь он, похоже, и в самом деле стал психопатом! Нервы никуда не годятся, – мелькнула мысль. – Хорошо, что Эмили меня разлюбила, иначе сейчас ей пришлось бы страшно переживать».
– А хотите, открою то, о чем ни одной живой душе неизвестно? – вдруг предложил Токслей. – Думал унести эту тайну с собой в могилу, но ради вас, капитан…
– Может, не стоит? – неуверенно возразил Веттели. Голос лейтенанта звучал так мстительно и зловеще, что становилось жутковато. Чувствовалось, что новость будет из разряда «меньше знаешь – крепче спишь».
Но Токслей не собирался отказывать себе в удовольствии.
– Ну уж нет! Хочу, чтобы вы это услышали. Помните день, когда вы прибыли в наш полк? Вас еще по дороге атаковали мятежники, почти всех перебили… Ну конечно, такое не забывается! Так вот, думаете, нападение было случайным? Ничего подобного! Мне тогда пришлось здорово раскошелиться, чтобы офицерское пополнение до места службы не добралось…
Красная дорога, безумно-голубое небо, черные хищные силуэты кружат в нем.
Лайонел Биккерст, семнадцати лет, любитель писать акварели, тонкий ценитель прекрасного. Его тело лежит в пыли лицом вверх, новенький мундир черен от крови. Большая голошеяя птица, красиво спланировав, садится на его изрешеченную пулями грудь, метит кривым клювом в остекленевший глаз…
Веттели скрипнул зубами, в глазах неожиданно стало мокро, что-то сдавило горло. Пятеро его одноклассников остались там, на пыльной красной дороге через джунгли, для пятерых первый бой стал последним… Рука сама выхватила «риттер», всадила пулю в белый свет. Точнее, в трубу напротив, брызнула кирпичная крошка. «О! И у меня тоже нервы», – подумалось отстраненно и вяло.
– Зря потратились, лейтенант. – Чтобы заставить голос звучать ровно и насмешливо, пришлось приложить усилие. Не хотелось выказывать эмоции перед врагом. Да, теперь Токслей стал для него не просто противником, а самым настоящим врагом, которого во что бы то ни стало нужно не задержать, не обезвредить, передав в руки правосудия, а уничтожить. Выбора тут нет.
– Зря, – откликнулся Фердинанд, зло рассмеявшись. – Что называется, ирония судьбы. Я, можно сказать, расчистил места для парней из других рот, а сам остался не у дел, потому что именно вы, назначенный в нашу роту, сподобились выжить.
– Это не ирония судьбы, – возразил Веттели серьезно. – Это высшая справедливость.
– Ах, не городите вздор! Нет на этом свете никакой справедливости, не было и не будет никогда, пока существуют твари вроде вас. Вы непотопляемы! Сама судьба приберегает для вас теплые местечки, а на простых смертных ей просто плевать!
– Пятьдесят четыре, – последовал ответ.
– Что – пятьдесят четыре? – не понял Токслей.
– Нас было пятьдесят четыре в том выпуске. Пятьдесят три нашли теплое местечко на Гуалад-ир-Хаве, или куда там еще отправляются мертвые? И если бы я не встретил вас в Баргейте, меня уже убило бы семейное проклятие, как убило перед этим моего сорокалетнего отца – должно быть, он тоже был большим «любимцем судьбы». Так что я жив только благодаря вам, лейтенант! Разве не забавно?
– Ничего, – мстительно откликнулся тот. – Как раз эту свою оплошность я сейчас попытаюсь исправить.
На этом переговоры закончились, боевые действия начались.
Они старались друг друга убить – одинаково быстрые, ловкие и меткие, сноровистые в искусстве отнимать чужие жизни. Если исключить вмешательство богов, проиграть при таком раскладе должен тот, кто первым устанет и ослабнет, или утратит выдержку и начнет творить глупости, или расстреляет все патроны. Чтобы победить, надо взять противника измором. Именно этим они и занимались, пугая сов, летучих мышей, юрких брауни и других мелких обитателей чердака.
«…А полицейские с той стороны, наверное, уже заскучали, глядя на нас, – подумывал Веттели, экономно отстреливаясь. И еще вдруг в голову пришло: – Мы своей пальбой мешаем вести уроки». Мысль показалась забавной: «Нашел о чем беспокоиться в трудную минуту! Уж не превращаюсь ли я в настоящего педагога?»
Следующая пуля больно сорвала кожу с его плеча, и без того многострадального – в Такхемете из-за него чуть не помер. «Идиот, – отругал себя лорд Анстетт, – внимательнее надо быть! О себе не думаешь – подумай о других. Очень им будет интересно тебя оплакивать!»
Веттели придерживался тактики «глухой обороны» – ему было важно, чтобы перестрелка не перешла в ближний бой. Токслей, сознавая свое физическое преимущество, стремился достигнуть обратного. Проще говоря, один упорно и бесстрашно атаковал, другой отступал, прятался за поворотами, укрывался за стояками и трубами и огорчался, что люди смотрят, а он имеет такой негероический вид. Да еще и в голове стало попискивать: «Ох, ну что вы тянете? Дай уже ему наконец как следует! Долго еще? А то я проголодалась». – «Долго, – заверил он. – Успеешь слетать на кухню». Он никуда не спешил.
Зато Токслей явно начинал нервничать, должно быть, опасался, что на шум выстрелов явится полиция. И настал, настал-таки момент, когда осторожность он потерял. Не учел того, что тактику свою противник может и поменять. За что и поплатился сполна: одна пуля пробила кисть руки, вторая попала в бедро и не могла не задеть кость. Лейтенант взвыл и навзничь, через балку, рухнул в чердачную пыль. Она заклубилась вокруг, резко пахнуло мышами.
С одной стороны, умные люди не подходят к телу поверженного врага, не удостоверившись, что тот мертв. С другой стороны, в этом очень трудно удостовериться, пока не подойдешь близко. Самым рациональным было бы пальнуть по нему еще пару раз, чтобы уж наверняка. Веттели как раз собирался это сделать, но Токслей вдруг протяжно, жалобно застонал… и он понял, что не может. «Что за идиотизм? – свирепо спросил он себя. – Перед тобой убийца! Вспомни тех, кто из-за него погиб!» Но вспомнился запах марципана, корицы и кофе, надежное плечо старого боевого товарища и ощущение безграничного счастья и покоя, к тому моменту давным-давно позабытое. «Пусть лучше не я его убью. Пусть кто-нибудь другой, – малодушно решил он. – В конце концов, система правосудия для того и существует».
Держась на некотором расстоянии, используя укрытия (Токслей прекрасно стрелял и с левой руки), Веттели обошел врага, приблизился со стороны головы.
Лейтенант лежал неподвижно, его белое лицо было болезненно искажено, глаза закрыты. Простреленную руку он прижимал к груди, здоровой судорожно зажимал рану на бедре. Кентурион валялся далеко в стороне, видимо, отлетел при падении – до него раненому уже не дотянуться. Но остальное оружие следовало поскорее изъять, пока тот не опомнился, иначе как бы не пострадали полицейские.
Движимый этой благой целью, Веттели склонился над телом лейтенанта, протянул руку… и все.
Ощущение было очень странным – будто в теле совсем не осталось костей, а мышцы перестали воспринимать сигналы мозга. Пару секунд он сохранял изначальное равновесие, а потом расслабленно завалился на бок, ткнулся головой прямо Токслею в бедро. Тот взвыл, грязно выругался и, шипя от боли, отполз в сторону. Кое-как сел, опершись на стояк, и уставился на Веттели со злобным торжеством:
– Ну, капитан, чья взяла?
Ответить ему капитан при всем желании не мог. У него еле-еле получалось фиксировать взгляд, моргать, глотать и шевелить большим пальцем левой ноги; этими нехитрыми действиями спектр его движений и ограничивался. «Форменный паралитик, – очень спокойно сказал он себе. – Вот как им, бедным, нелегко приходится!»
По поводу того, что за беда с ним приключилась, у Веттели не было ни сомнений, ни иллюзий. С таким явлением он уже сталкивался, правда, на себе пока не испытывал.
Эффект магического паралича с иллюзией размягчения костей, вот как это называлось. Прием боевой некромантии, входивший в краткосрочный курс офицерской подготовки. Основной катализатор явления – sanguis patricidium, кровь отцеубийцы… Помнится, он еще гадал тогда, где ее добывают. И записывать в тетрадь лекцию не стал, из принципа. Даже касаться не хотелось этой гадости. А Токслей, наоборот, очень старательно записал…
Да, записал. И на практике применять, как видно, научился.
Стараниями мисс Брэннстоун, простое человеческое колдовство на территории школы было невозможно, но некромантия – это совершенно другая отрасль магического знания. Агате, должно быть, и в голову не пришло, что Токслей способен воспользоваться заклятьем из арсенала черных колдунов. А он воспользовался, да. Вот только где он достал sanguis patricidium? Неужели…
– Ну, что ты на меня смотришь, капитан? – Казалось, Токслей прочитал вопрос в его глазах. – Небось гадаешь, где я раздобыл кровь? Да уж не в оккультной лавке купил! Беда в том, что мой дорогой папаша оказался таким же догадливым, как ты. Прочитал в газете о «Гринторпских убийствах», сделал свои выводы и заявился ко мне в поместье. Так что со вчерашнего дня в моем распоряжении неограниченный запас этой… как ее? Са… Сан… Опять забыл. Со школьных лет терпеть не могу латынь!
Вот тут Веттели впервые стало по-настоящему страшно. Не за себя, нет. За этот несчастный мир, в котором творится такая безумная жуть. Вся школа знала, с какой любовью относился Фердинанд Токслей к своему отцу: чуть не половину всей гринторпской корреспонденции составляла их переписка… «Да он не просто психопат, он форменный безумец! Самый настоящий маньяк! А я еще хотел выдать за него Эмили! Кошмар!.. Гвиневра! Ау! Давай сюда полицию! И санитаров надо, со смирительной рубашкой! Гвиневра, ты слышишь меня?»
Фея не отвечала.
Ну конечно! Он же сам отослал ее на кухню, наверное, ей не слышно. Хотя странно. Раньше он помимо воли безмолвно орал на весь Гринторп, а тут расстояние всего-то три этажа по прямой. Неужели некромантское заклятие полностью лишило его речи, и обычной, и безмолвной тоже? Вот незадача! Значит, полиция явится только тогда, когда он будет окончательно и бесповоротно мертв. Недолго осталось ждать, пожалуй…
Превозмогая боль, Токслей подполз к своей обездвиженной жертве, навис над ней. Вынул «риттер» из безвольной руки, приставил к середине лба.
– Ну вот и все! – Из его рта пахло жареным беконом. – Игра окончена! Прощайте, майор Анстетт! – Это прозвучало пафосно, как в дрянном спектакле.
И сразу грянул выстрел.
Фонтан горячих и соленых брызг ударил Веттели в лицо, тяжелое тело навалилось сверху, конвульсивно дернулось три раза и замерло.
Отставной лейтенант стрелковой роты 27-го Королевского полка Фердинанд Токслей был мертв. Четко посередине его лба чернела дыра от выстрела в упор.
«Мистика!» – восхищенно подумал Веттели и на секунду потерял сознание…
Положение его было ужасным.
Лежать было неудобно до невозможности. Что-то жесткое впивалось в бок – похоже, осколок кирпича. Тяжелое тело давило сверху и мешало дышать. Но это еще полбеды. Хуже всего, что прямо на лицо капала чужая кровь, затекала в глаза и рот и не было никакой возможности даже отплеваться. Вот шайтан, так и захлебнуться недолго!
– Гвиневра! – безмолвно взвыл он в полном отчаянии. – Ну где тебя носит?!
И вдруг – как лучик солнца в пелене туч, как первый цветок из-под снега:
– Тут я, уже лечу! Не волнуйся, милый, сейчас мы тебя спасем!
Веттели ждал полицейских, но рядом из пустоты возникли лишь двое: Гвиневра и мисс Фессенден. Видеть он их не мог – определил по голосам.
«Эмили! А я в таком виде!»
«Подумаешь! Вид как вид! Когда при короле Георге старый мельник из Ицена угодил в жернова, он выглядел в сто раз хуже, уж поверь!»
Все-таки Эмили была на редкость уравновешенной девушкой, этого у нее не отнять. Никаких истерик, никаких страданий-причитаний. Тяжелое мертвое тело мгновенно стащила за шиворот и отвалила в сторону, живое бегло осмотрела – не разберешь, где чья кровь. Кое-как протерла ему глаза и рот, на большее носового платка не хватило. Шарфом перетянула поцарапанное плечо, потом выпрямилась и осведомилась у феи сердито, едва ли не обвиняюще:
– Что с ним такое, скажи на милость? Почему он как бревно?
Конечно, Веттели предпочел бы услышать более романтическую характеристику своего бедственного положения, тем более что как раз на бревно он и не походил, скорее уж на мешок с отрубями или связку вареных колбасок. Но Эмили в тот момент было не до сантиментов и художественных сравнений, все-таки она была порядком напугана.
– Колдовство! – молвила фея веско. – Скажу больше: НЕКРОМАНТИЯ! Зачарован вдрызг, хоть в мешок пакуй и на ярмарку вези. Полная недееспособность, пол-ней-ша-я!
– Добрые боги, – ужаснулась мисс Фессенден. – Он хотя бы нас слышит? Соображает что-нибудь?
– Он в полном сознании, уж поверь. Тем тягостнее ему, бедному, приходится.
– И что же теперь делать?
– Вынь из-под него кирпич, он уже замучился, – посоветовала фея деловито.
Эмили совету последовала, и сразу стало легче жить. Но хотелось большего.
«Передай ей, пусть скорее приведет Агату», – безмолвно обратился Веттели к фее. Какими бы страшными ни казались чары, при желании снять их было совсем несложно, куда проще, к примеру, чем избавить человека от малярии или фурункулеза. Любой подготовленный офицер с этим справился бы, что говорить об ученой ведьме?
Но Гвиневра отчего-то не спешила его спасать.
«Отстань, – сварливо велела она. – Ты сделал свое дело, я делаю свое. Лежи себе смирно и не мешай».
Можно подумать, у него был выбор.
– Дальше что? – пристала к фее Эмили. – Я сбегаю за Агатой?
«Да-а!» – заорал он мысленно, а что толку?
Гвиневра приняла неприступный вид:
– Не зови ведьму, женщина! Ведьма тут не поможет. Это же некромантия, понимать надо!
– И что же теперь… – обреченно начала Эмили, фея перебила:
– Как что? Не знаешь разве, какой самый действенный способ избавления от чар? Разумеется, целовать! Поцелуй невинной девушки способен творить чудеса!
– Да? – В голосе Эмили так и сквозило сомнение. – Что-то не слышала!
– Значит, учили тебя плохо. Не сомневайся, целуй! – заверила Гвиневра.
Надо еще раз отдать мисс Фессенден должное: нервы у ее были крепкие, как канаты. Чмокнула прямо в лоб, не заботясь о том, что на нем нет ни одного чистого места. Поднялась вся перепачканная красным, как настоящий вампир после кровавой трапезы.
– Ну? Что же он не шевелится?
– А что ты его, как покойника? Кто же так целует? Надо по-настоящему, нежно и страстно!
– Послушай, Гвиневра. Я, конечно, не имею ничего против мистера Веттели, он очень мил, но у меня, знаешь ли, есть жених. Как же я стану нежно и страстно целовать малознакомого парня? – Слышать это было почти физически больно, Веттели мысленно застонал.
– Медицинская необходимость! – отвечала фея жестко. – Целуй, или я разочаруюсь в твоем профессионализме!
– Послушай, а нельзя ли привести кого-то из старшекурсниц? – все еще колебалась Эмили. – Они ведь тоже девственницы. И мистера Веттели они обожают… Ленточки там разные…
– Ну правильно! Подвести юную, невинную школьницу к безжизненному телу любимого учителя и велеть его поцеловать в обагренные чужой кровью губы! Очень романтический первый поцелуй, ничего не скажешь! Да это оставит у бедняжки комплекс на всю жизнь! Тебе не стыдно, женщина?
Фея умела убеждать.
– А, была не была! – бесшабашно махнула рукой Эмили, вновь склоняясь над ним. Обернулась, предупредила грозно: – Огастесу ни слова! – и…
Это было и нежно, и страстно, и долго. Непохоже, что целовать «малознакомого парня» ей было так уж неприятно.
Вот только эффекта опять не воспоследовало. Как лежал Веттели неподвижным кулем, так и продолжал лежать.
– Ну? Ты видишь? – возмущенно осведомилась Эмили, проверив коленный рефлекс и обнаружив полное его отсутствие. – Опять не помогло!
И тут Гвиневра хихикнула как-то по-особому, ехидно и торжествующе.
– А это не ему, это тебе, женщина, должно помочь!
– То есть? – сердито свела брови мисс Фессенден, она уже поняла, что ее коварно обманули, но в чем именно и какой в том был смысл, пока не улавливала.
Вместо прямого ответа Гвиневра оглядела свою собеседницу критическим оком сверху вниз и задала встречный вопрос:
– Ну-ка, милая моя, не назовешь ли ты нам имя своего жениха?
Девушка была не расположена шутить, начала резко:
– Разве ты сама не знаешь: Огастес Бартоломью Гаф… Гаффин? – Она вдруг вздрогнула и тряхнула головой, будто очнувшись от долгого сна. – То есть как – Гаффин?! Почему Гаффин? С какого это перепугу?… Берти, тебе очень плохо? – Тут последовал сострадающий всхлип. – Потерпи еще минуточку, мой родной, я сейчас приведу Агату! От этой болтливой стрекозы нет никакого толку! – Эмили еще раз очень поспешно его поцеловала и как была вся в крови, так и унеслась с чердака.
– Ха! – победно бросила фея ей вслед. – Это от меня-то нет никакого толку? Ха!
«Гвиневра!!! – воззвал Веттели трагически, хотя внутри все замирало от счастья. – Не гневи богов, объясни, что происходит, иначе я с ума сойду!»
Фея эффектно спланировала ему на грудь. Побродила туда-сюда, выбирая сухое и чистое местечко, присела справа, около шеи, умостилась поудобнее, нога на ногу.
– Ну, слушай. Когда я сказала тебе, что твоя женщина больше не будет твоей, что полюбит другого, найдет с ним свое счастье, а вашу любовь забудет, как и не было, я не соврала. Так оно и вышло, сам видел. Просто я тогда не стала упоминать об одной небольшой детали: что Эмили вернется к тебе, если, будучи любящей невестой другого человека, поцелует тебя по добровольному согласию, желательно страстно и нежно…
«Мучительница! Почему ты мне это раньше не сказала? У меня была бы надежда, я бы не так страдал!»
Фея скептически фыркнула:
– Вот еще! Стоило мне это сказать, и ты стал бы постоянно крутиться вокруг нее, питая пустые надежды, пока окончательно ей не опротивел и не испортил бы все дело.
«Отчего же пустые? – немного обиделся Веттели, слова феи его мужскому самолюбию отнюдь не льстили. – Поцеловала же она меня, в конце концов?»
– Нет! – Фея назидательно помахала перед его носом перстом. – Не «в конце концов», а когда я, счастливо улучив подходящий момент, ее на это спровоцировала! Без меня у вас ничего бы не вышло, так и знай!
«Почему?»
– Да потому, что твоя женщина не из тех, кто, будучи помолвлен, станет без крайней необходимости целовать посторонних парней! – растолковала фея нетерпеливо.
«А-а! Это хорошо!» – обрадовался Веттели и вспомнил о злосчастном поэте: какое же разочарование его сегодня ожидает!
– И верно! Бедный, бедный Огастес! Как же он теперь? О нем-то я и не подумала! – вдруг загоревала фея. – Боюсь, его бедное сердце не выдержит такого удара!
«По мне, так пусть лучше будет бедный Огастес, чем бедный я!» – безмолвно и бессердечно ответил ей лорд Анстетт. И Гвиневра не стала, кивнула покладисто:
– Пожалуй, ты прав. Так действительно будет лучше. Поэтам полезно страдать от неразделенной любви. Говорят, это возвышает душу и благотворно влияет на творческий процесс. Что ты думаешь на этот счет?
Но Веттели больше не хотел думать о поэтах, его теперь занимал иной вопрос.
«Гвиневра, ведь ты так умна и прозорлива, не знаешь, случайно, как вышло, что Токслей стрелял в упор в мой лоб, а попал в свой собственный? Это тоже ты постаралась?»
– Нет, я тут ни при чем! – ответила фея пристыженно, но честно. – В тот момент я как раз отвлеклась на пирог. Тебя спас амулет.
«Какой?» – не понял он.
– Ну, твой облезлый медальон, а может, это монета такая. Подарок вагонного боггарта или там брауни – не знаю. Ты мне еще поклялся носить его не снимая, помнишь?
«Помню». – Он попытался кивнуть, разумеется, безуспешно.
– Ну вот! У этого амулета есть свойство уберегать хозяина от неминуемой смерти. Понимаешь? Не от всякой, а именно от неминуемой, – почему-то сочла нужным подробно растолковать она. – К примеру, идешь ты по дороге, на тебя со страшным воем мчится венефикар. Скорее всего, он расплющит тебя в лепешку, но все-таки есть небольшой шанс, что ты успеешь отскочить. В этом случае амулет будет бесполезен. Но когда ты лежишь, как параличный, и старый боевой товарищ метит тебе в лоб – тут нет ни единого шанса выжить самостоятельно, поэтому начинает работать амулет. Усвоил?
«Потрясающе! – Он мысленно присвистнул. – Неужели столь бесценную вещь мне подарили только за то, что я согласился закрыть окно, чтоб из него не дуло?»
Фея на секунду замялась, потом выложила как есть:
– Видишь ли, милый мой. Подавляющее большинство существ старшей крови ценят мимолетную человеческую жизнь столь невысоко, что и амулет, ее охраняющий, представляется им сущей безделицей. Представь: если бы у тебя завелся талисман, способный спасти от смерти какого-нибудь симпатичного мышонка или там ящерку и более ни на что не годный, неужели ты пожалел бы им его отдать? Нет? То-то!.. Эх и холодища же здесь! Не представляю, как ты это терпишь лежа? Я-то хоть ноги размять могу. – Она принялась прыгать и хлопать себя по бокам. – Бедный, бедный, ты так и замерзнешь до смерти, пока этих женщин где-то носит! – Ожидание, затянувшееся долее пяти минут, казалось фее невыносимым.
Впрочем, отчасти она была права: рук и ног Веттели уже не чувствовал, и ни с того ни с сего мучительно захотелось спать, глаза непроизвольно закрылись. «Наверное, со стороны кажется, что здесь не один, а целых два мертвеца», – подумал он дремотно… и вспомнил! Полиция!
«Гвиневра! У нас же полицейские с той стороны! Надо их забрать, пока чего-нибудь не натворили!»
– А, – легкомысленно отмахнулась фея, – успеется! Пусть еще погуляют, а то будут здесь под ногами путаться… Нет, я не понимаю, куда запропастились эти невыносимые особы? Человек замерзает, а они…
«…уже идут! В смысле, идем! Берти, мальчик, потерпи еще немного, мы почти у лестницы. Не вздумай там умереть без нас, твоя Эмили этого не переживет!»
«Ну уж нет! Теперь я точно не умру, пусть никто не надеется!» – убежденно ответил Веттели, явственно чувствуя, как внутри изрядно замерзшего тела очень удобно устроилась и никуда не собирается выходить счастливая и довольная жизнью душа.