Учение о духовном значении отцовства и материнства окажется отчасти беспредметным, если не будет рассмотрен основной предмет родительской любви и попечения – дети, притом именно в их детском возрасте. Не только взрослые, но и дети имеют свое особое призвание и назначение в деле строительства Царствия Божия. Ребенок не есть какой-то не настоящий еще человек или недовершенный христианин;

нет, с точки зрения Церкви, ребенок вполне человек, вполне христианин. Можно даже думать, что в некоторых отношениях в ребенке лучше всего выражается образ человека вообще и потому именно, что Образ Божий в нем менее поврежден и ярче отражен.

Мало того, дети имеют не только свое особое пред-стояние перед Богом, но и свою миссию, даже свое особое апостольство. Они отнюдь не должны быть только объектами родительской любви и воздействия, но и сами могут быть активными проводниками воли Божией. И чем глубже и полнее родители и старшие вообще поймут то особое назначение и призвание детского возраста, тем правильнее, тем полнее раскроется и духовное призвание родителей и взрослых как таковых. Только отказавшись рассматривать детей исключительно как объект воздействия, только почувствовав и поняв, что Бог дает им особую миссию и даже, наконец, только научившись учиться у детей, можно плодотворно учить их самих и вообще быть им полезными. Благотворное воздействие на детей может быть только взаимодействием.

Итак, вдумаемся в то, как именно Образ Божий раскрывается в детях с младенчества и даже в некоторой мере до юношества включительно, и как и чем обогащается человечество от присутствия детей.

Не в безгрешности детей, как думают многие, здесь дело. Идеализировать детей не следует. Даже младенцы не безгрешны. Святое крещение дает возможность преодолевать силу первородного греха, но она все же остается. И дело вовсе не в очень относительных детской чистоте или незлобивости или бескорыстности, а в детской простоте и доверчивости. В этом дети, действительно, приближаются к святости и наряду со святыми могут быть незаменимыми проводниками божественного света. За детской простотой и доверчивостью и за их непамятозлобием обнаруживается неомраченная вера в добро.

Дети видят в других самое лучшее и к этому лучшему обращаются. Светлое око видит все светлым. Это аксиома[7] духовной жизни. И на вершинах святости – святые люди – видят всех хорошими, т. е. видят во всех Образ Божий. В этом дети и похожи более всего на святых, и в этом и заключается их, можно сказать, благодатная сила. Преподобный Серафим Саровский ко всем приходящим к нему обращался со словами «радость моя», и это он говорил искренне. А такое обращение к лучшей части человека, к Образу Божию, сокрытому в нем, пробуждает этот Образ, вызывает к жизни это лучшее в человеке. В этом и сказывается преображающая мощь Любви и сила детской богообразной доверчивости и простоты.

Потому-то присутствие ребенка, не только младенца, но, можно сказать, юных существ вообще вносит радость. Своею доверчивостью дети апостольствуют, свидетельствуют о свете, выполняют свою светлую миссию. Мы, взрослые, чаще отравляем друг друга осуждением и подозрительностью. Имея перед собой, в своем доме, такую живую, светлую икону, родители не могут смотреть на своих детей только как на пассивные объекты своей любви и своих педагогических устремлений, а как на посланных Богом активных сочленов своей малой церкви, у которых есть чему поучиться. В истинно христианской семье дети могут в некоторой мере стать живой, воплощенной совестью своих родителей и старших. Если это сознается, то это способствует возрастанию в самих детях чистой совести и светлого начала вообще. К этим свойствам детей надо прибавить еще их беззащитность и беспомощность и связанное с этим их непроизвольное смирение, обращенность к выше их стоящим силам и присущее детям сознание тайны и таинственности мира.

Все это вместе взятое делает их благоговейными, а в старших, в родителях в особенности, возбуждает активную, любовную заботливость и бережность в отношении детей. Любить детей естественно, и недаром тех, кто их не любит, называют бесчеловечными, потому что в детях мы любим лучшее, что есть в нас самих. Поэтому и каждого человека легче всего любить тогда, когда видишь, что в нем сохранилось и проступает нечто детское. Иногда случается: видишь напыщенного человека, исполненного сознания многих своих достоинств, заслуг и полученных отличий (вспомним стихотворение гр. А. Толстого: «Ходит Спесь, надуваючись»[8]), и трудно подступиться к такому спесивому человеку, а еще труднее его полюбить… Но вот неожиданно мелькнет в нем нечто детское, некоторая, например, беспомощность, или вдруг блеснет слеза от приключившегося потрясения, или засветится улыбка восхищения… и вот сердце загорается теплотой в отношении этого человека…

Может быть, самым противоположным детству является цинизм[9] – состояние, когда для человека исчезло сознание тайны и чего-либо выше его стоящего. Для циника все одинаково низко. Священник, принимая исповедь, может без содрогания и даже с некоторой отрадой выслушать тяжелые признания, если они сопровождаются горьким раскаянием, но рассказ даже о небольшом грехе, сказанный с цинизмом, удручает.

Но мы не только от присутствия детей можем оценить все благотворное значение детства, мы и внутренне в себе самих чувствуем, что детство – это наш золотой век и золотой запас духовных сил, из которого, и будучи взрослыми, мы можем еще черпать. Боже упаси, помешать человеку составить в себе этот золотой запас чистых детских переживаний или самому растерять его.

Светлые воспоминания детства, даже как будто забвенные, ушедшие в область подсознания, все же являются той подпочвенной, живительной влагой, благодаря которой человек может приносить духовные плоды. Потому-то Господь и сказал, что если кто соблазнит одного из малых сих, то лучше такому человеку не родиться. Соблазняющий, отравляющий детскую душу подрезывает в самом корне духовную жизнь человека, как бы поражает самый образ Божий в нем. А то, что в своей доверчивости и простоте дети лучше многих взрослых (кроме святых) являют в себе Образ Божий, об этом учит Сам Господь, и истину эту усвояет и открывает нам и Святая Церковь.

Господь говорил про детей, что таковых есть Царствие Божие (Мк. ю, 14), Господь говорил, что если, не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (мф. 18, з) и что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного (мф. 18, ю). И нельзя забывать, что Господь Сам явился нам сперва в Образе Младенца и до конца сохранил младенческую чистоту, беззащитность и смирение, святая же Церковь в четырех Великих Праздниках из двенадцати предлагает нашему созерцанию Господа и Матерь Божию в младенческом образе.

Образ Богомладенца явлен нам почти на всех иконах Божией Матери, а православные дети допускаются к участию в таких святых таинствах, как Крещение, Миропомазание, Покаяние, Причащение, Елеосвящение. Наконец, особенно показателен для Церковного понимания детства и младенчества «чин погребения младенцев». Из него явствует, что усопшему младенцу Церковь усвояет чин «блаженного», т. е. уже святого человека, к которому надлежит обращаться с молитвой. И в самом чине младенческого погребения уже содержатся молитвенные взывания от лица Церкви к отлетевшей на небо младенческой душе.

Все это позволяет рассматривать и живых детей, и детство, а в конце концов и всякий человеческий возраст как некий особый лик или чин предстояния перед Богом и служения Ему.

Каждый возраст человека имеет свое назначение, свое призвание и свои особые дарования, которые, наряду с прочими, он должен умножить и принести Богу. Те, кому вверено попечение о детях, должны прежде всего заботиться, чтобы дети умели развить и принести Богу свойственные их возрасту дары, а не понуждать их прежде срока давать плоды, присущие другому, более позднему возрасту. Если дать детям выполнить их детское предназначение, они, став взрослыми, также исполнят то, что от них потребуется.

Епископ Александр (Семенов-Тян-Шанский)