Удивительная штука чугунная пыль. Вымоешь руки после работы, как полагается, с мылом, даже мочалочкой потрешь, посмотришь — чистые. Но пройдет час-другой, и они опять становятся грязными, словно их и не мыл. Ковалев объяснил, что в чугуне имеется много углерода, он въедается в кожу, а потом постепенно выделяется.

Руки мои немного загрубели, на ладонях появились твердые мозоли и ссадины. Ох и много их было в первые дни! Ударишь молотком по зубилу, а он сорвется и по пальцам. Костя смеялся надо мной.

— Что? Раз по металлу да два по слесарю? Терпи, парень!

Костя и не смотрит, куда бьет молотком, а ничего. У меня так не получается.

Мозолистые, натруженные, покрытые шрамами руки олицетворяют великую, неизбывную силу. Они и гнутся-то плохо, будто неживые, а все могут делать. Кожа на них жесткая, как на пятках. Я помню: у моего отца были такие руки.

Своей рабочей спецовки я не стыжусь. Она изрядно пропиталась пылью, фуфайка замаслилась. Я даже горжусь — совсем стал похож на настоящего рабочего.

С Леной не виделся целых две недели. В прошлую субботу купил билеты в кино, пришел к ней и не застал дома.

— Она ушла гулять, — сказала Нина Александровна. — Друзья позвали… Да, кажется, на концерт. А что тебя так долго не было видно? Много занимаешься? Леночка говорила, ты хорошо учишься.

Я смутился и тихо ответил:

— Я теперь не учусь.

— У вас каникулы? — удивилась она.

— Нет, я работаю.

Нина Александровна как-то не то отчужденно, не то сердито взглянула на меня.

— Работаешь? Где?..

— На заводе.

— Боже мой! Боже мой! С таких лет на заводе. Подумать только!.. Ах, да, я понимаю. У тебя ведь, кажется, нет отца. Маме помогаешь? Похвально!

Она сочувственно покачала головой, а я-то видел, неискренне она это делала.

— А Леночки нет. Да, очень жаль.

Я попрощался.

Однажды я возвращался с работы и возле Дворца культуры у садика заметил Лену. Она неторопливо шла по улице, под мышкой держала книгу. Я догнал ее.

— Здравствуй, Лена! — сказал я и осторожно взял ее за локоть.

Лена обернулась, испуганно и удивленно окинула меня взглядом с головы до ног: фуфайку, грязные рукавицы, грубые кирзовые сапоги. Я почувствовал себя неловко, оправдался:

— С работы иду.

— Да-а?.. А я из библиотеки…

— Что взяла читать?

— Да так, ничего особенного.

Лена растерянно огляделась по сторонам, как будто боялась, что за нею подсматривают, и нерешительно зашагала дальше.

— Вечером дома будешь? — спросил я.

— Не знаю. Возможно, уйду.

Разговор не ладился. Лена отвечала на мои вопросы неохотно, холодно. Я начал было рассказывать о заводе, но она, кажется, не слушала. Вдруг спросила:

— А когда ты бросил учиться?

— Скоро месяц. А что?

— Так, ничего… Я не знала…

Лена ускорила шаг. На перекрестке остановилась.

— Извини, но я спешу, — и побежала через трамвайную линию.

Странно… Как она разглядывала меня, как растерялась и как заторопилась… Вид у меня, конечно, не театральный. Постеснялась идти рядом?..

А тот случай на катке, когда мы встретили Костю Бычкова? Как она сказала? «Что это за грузчик?» Тогда я не придал этим словам значения, но меня укололо пренебрежение, с которым Лена сказала о Косте. Значит, теперь я для нее тоже грузчик?