Утро четверга. Как и во все четверги до 17 июля, мне полагается быть в школе. Вместо этого я стою в ожидании развода. Или торнадо.

Мы с Брюсом медленно идем к дому.

– Тебе страшно? – спрашиваю я.

– Немного.

– Думаешь, он снова тебя ударит?

– Надеюсь, что нет, – говорит Брюс.

– Не ударит.

– Он может.

– Он думает, что ты в Орегоне. Он считает, что тебя крестили в речке и ты не общаешься с нами, потому что стал религиозным снобом.

– Очень удобно для него, – говорит Брюс.

– Не думаю, что он тебя ударит.

– Какой он в обычные дни?

Я думаю о папе в обычный день.

– Он, ну… опустевший.

– Опустевший?

– Да, без ничего. Вот смотри, две недели назад он читал мне нотации о том, как важно ходить в школу. Это, ну, папское поведение. Но он ничего не делает. Он ходит на работу. Смотрит бейсбол. Не хочет ни с кем разговаривать. Не говорит: «Пора творить искусство!» Ничего такого. Опустевший.

– Опустевший.

– Он просто дыра на месте, где раньше была крыса, – говорю я.

Брюс кивает.

– Но он никогда тебя не бил? – спрашивает он. – Ни разу?

Я мотаю головой:

– Мама сказала, что у них уговор.

– У нас было семейное собрание про этот уговор.

– Но в Мехико он тебя ударил.

– И нарушил уговор, – говорит Брюс.

Когда вы заходим в дверь, на часах одиннадцать утра. Брюс оставляет входную дверь открытой, но сеточную запирает. День чудесный. Видимо, Брюс хочет пустить в дом свежего воздуха. Дом у нас на несколько семей, так что окна есть только спереди и сзади. Дом старый. Свежий воздух ему не помешает. Маму мы находим на кухне, из наушников льется Black Sabbath. Папа, скорее всего, у себя.

Мама сначала вскрикивает, но не от страха, а от неожиданности. Она снимает наушники, и музыка продолжает из них доноситься – тоненькое эхо чего-то мощного. А потом дом затихает, не считая голосов мамы и Брюса. Они разговаривают, мама приглушенно, Брюс нормальным голосом.

Я решаю сесть на диван. Я как будто снова в воде в Мехико. Я могу решить, что подушки – мои подружки. Я говорю: «Привет, подушки!» А они отвечают: «Привет, Сара!» Мы с подушками дружим.

Мы сегодня зрители. Это наша роль.

Отсюда голос Брюса звучит басом, как у папы. Он просачивается сквозь стены и половицы, и я гадаю, когда папа заметит, что в доме появился другой мужчина. Я решаю, что через пять минут. Я решаю, что папа спустится вниз в пижаме, посреди дня в пятницу.

Но с решениями, которые я принимаю у себя в голове, дело такое: они нематериальны.

Папа спускается меньше чем через минуту. На нем тренировочные штаны года 1985-го. Ноги у него торчат из штанин, потому что папа раздался в ширину и ему приходится завязывать штаны выше пояса. Он выглядит идиотски.

– Кто это? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

Папа быстро заходит на кухню. С ним что-то не так. Он сам не свой. А может, и свой. Может, он крыса. Оставил свою дыру наверху.

Почти сразу, без разговоров, раздается грохот. Я на диване и понятия не имею, что за грохот, кто его устроил и что вообще происходит. По звуку кажется, что кто-то что-то бросил, оно ударилось о стену и упало на пол.

Снова грохот. На этот раз скорее звон – разбитого стекла. Похоже, он что-то швырнул в окно. Снова грохот. Мебель. Дерево о дерево.

Мама с Брюсом выходят через кабинет к парадной двери. Брюс отпирает замок на сетке.

Мама говорит мне:

– Идем!

Я не знаю, куда мы идем, но выхватываю свой зонтик из шкафа и следую за ними.

Мы закрываем за собой дверь и садимся на крылечко.

У нас в доме торнадо. Звучит страшно, но с нами все хорошо. Мама качает головой. Брюс вздыхает. Я просто застыла.

Я достаю свой зонтик и открываю. У нас в доме торнадо фигни. Когда оно закончится, все будет хорошо.

Брюс говорит маме:

– Можешь переночевать у меня.

– Я сегодня работаю.

– Значит, его нужно выдворить к тому моменту, когда ты вернешься домой.

Они оба смотрят на меня. Я слежу за тем, как через улицу два таракана перебегают через канализационный люк.

– В этом-то вся проблема, – говорит мама. – Я не могу оставить ее одну на ночь.

От этих слов создается ощущение, что я и есть вся проблема, но я решаю об этом не думать. Судя по торнадо в доме, я знаю, что мама не это имела в виду. Мы все знаем, в ком вся проблема.

Брюс говорит:

– Я могу остаться. Ну, если ты не возражаешь.

– Но тебе нужно возвращаться. У тебя ведь работа, да? Семья?

– Мама думает, что тебя крестили в речке.

Мама выглядит сконфуженной.

Брюс говорит:

– Возьму отгул на пару недель. Не проблема.

Мама говорит:

– Нет, это слишком.

Из дома доносится новый, особенно выдающийся грохот. Похоже, папа свалил полку или, может, телевизор. Мы слышим, как он орет. Матерится. Черт тебя подери!

Я думаю об Эрле с его воплями и ругательствами. Папа: искусство.

Мы слышим приближающиеся папины шаги и все инстинктивно встаем. Он распахивает входную дверь. Через сетку он говорит:

– Простите меня.

Мы стоим на месте. Я решаю, что мы все думаем одно и то же. Я решаю, что мы все спрашиваем себя: кто это такой?

– Зайдете внутрь? Дадите мне еще один шанс?

Вот это искусство.

Я решаю, что если мы зайдем, то зонтик я буду держать открытым.

Мама говорит:

– Я хочу, чтобы к утру тебя тут не было.

Папа говорит:

– Ну имей совесть! Меня только что уволили!

– Тебя не уволили, – говорит мама. – Ты на перестановке.

– Меня уволили.

Мама вздыхает:

– Значит, ты нам соврал?

– Увольнение – позор для любого мужчины, – говорит он. Искусство. Искусство. Искусство.

– Ты из какого года, Чет? Девятьсот пятидесятого?

– Вы нужны мне, – говорит папа, имея в виду нас с мамой. Он притворяется, что Брюса тут нет.

– Чтобы утром тебя тут не было, – повторяет мама.

– Я же тебя не бил! – говорит он.

Мама говорит:

– Ты так ничего и не понял.

Я понимаю. Отсутствие насилия – это еще не любовь.

Брюс говорит:

– Не хочешь вернуться в дом и поговорить как взрослые люди?

Папа игнорирует Брюса. Он говорит:

– Хелен, прошу тебя! Ты не можешь вот так меня выгнать! У Сары еще два года!

– Я переживу, пап. – Я повторяю себе, что проблема не во мне.

– Ты ребенок! Ты даже в школу не ходишь! – С этими словами он давит на сетку. Бьет все, что не человек.

– Я не собираюсь заходить, когда ты в таком состоянии, – говорит мама.

Я смотрю на папу за сеткой. Он страшный. Страшнее, чем я его когда-либо видела. И на вид безумный. Я бы на мамином месте тоже к нему не пошла. Я никогда раньше не боялась папы, но теперь боюсь. Не знаю, это из-за мясорубки или ситуации в доме. Он только что избил наш дом.

Он говорит:

– Тогда ты иди ищи, где жить. Это мой дом.

Мама вздыхает:

– Чет, ты ведешь себя как ребенок.

Папа передразнивает ее с преувеличенным вздохом:

– Хелен, ты ведешь себя как сука!

Брюс достает телефон и набирает 911.

Через сетку видно, что папа разгромил всю гостиную. Кофейный столик разломан пополам. Книжный шкаф он опрокинул. Папа весь потный и тяжело дышит. Треники его выглядят все так же по-идиотски.

Маме, похоже, больно смотреть, как Брюс вызывает полицию. Она держится за голову – кончики пальцев на лбу, большой палец на щеке, как будто у нее мигрень. Но она стоит перед дверью, загораживая Брюса, чтобы папа не мог ему помешать.

Вот что я думаю. Мы надеемся, что крыс можно извести тем, что продается в ближайшем магазине. Но в конце концов, если это не срабатывает, приходится вызвать специалиста-дезинфектора.

Никто из нас не хотел, чтобы доходило до такого.

Я смотрю на папу, который вернулся в гостиную в поисках, чего бы еще разбить. Он берет керамическую сову, которую я слепила в младшей школе, и, когда он замахивается, я кричу: «Стой!» Но он все равно кидает, и сова разбивается о плитку перед камином.

Я обожала эту сову. Мама обожала эту сову. Папа обожал ее больше всех.

С той совы родилась моя мечта. В тот вечер мы все собрались за ужином, обсуждая, какая я талантливая.

Первый класс. Зарождение мечты.

Может быть, задолго до «Спящей девушки» Лихтенштейн в школе создал сову, которая получилась лучше, чем у всех его одноклассников. Может, она состояла из точек. Может, до того как Мыльная дама была погребена в щелочи, у нее были свои мечты, но теперь ей остается только беззвучно кричать на 22-й улице, заключенной в стекло и выставленной напоказ, как экспонат.

Это не мой головной убор. Головной убор не был рождением. Он был для меня важен, но он был концом. А сова была началом. И теперь, когда этой совы больше нет, мне хочется нарисовать ее, чтобы не забыть. Все, что было разрушено в моей жизни, мне хочется нарисовать. Как торнадо Кармен. Я вдруг понимаю ее так, как никогда раньше. Во мне чувство больше злости – мне кажется, это ярость. Мне кажется, после стольких лет онемения, тишины, улыбок, притворства я наконец почувствовала что-то неконтролируемое.

Пусть он меня ударит. Полиция уже едет. Пусть он меня разобьет о плитку перед камином. Пусть он останется всего-навсего крысой.

Я протискиваюсь мимо мамы и захожу в дом. Папа стоит у полки с нашими DVD.

– Ты попадешь в тюрьму, пап.

– Я уже в тюрьме.

– Ясно.

– Закрой зонтик! – говорит он. – Это к несчастью.

– Да ну?

– В каком это смысле «да ну»?

– Не знаю, пап. Я просто знаю, что ты ведешь себя как сумасшедший.

– Это не я копов вызвал.

– Ты хоть сам себя видишь? – спрашиваю я. – Ты видишь, что ты сделал? Оглянись вокруг, папа. У тебя проблемы. Понимаешь?

– У меня хотя бы есть диплом о среднем образовании.

Я качаю головой. Если вот так для мамы выглядела жизнь с папой последние двадцать лет, не знаю, как она это выдерживала.

– Туше, папа.

Он отводит взгляд от коллекции фильмов и идет ко мне. Быстро.

Я подбираюсь, приготавливаясь. Но он останавливается. Поднимает руки в воздух. Смеется:

– Не вышло. Ты просто ребенок. Ты меня не доведешь до того, чтобы тебя ударить. Приведи мать. Это она виновата. Это она разгромила все твои вещи.

Папа вытягивает руку и хватает мой зонтик. Выкручивает мне запястье, чтобы я его отпустила. Выворачивает зонтик наизнанку, срывает ткань с металлических спиц и гнет зонтик о колено, ломая его пополам.

Я понимаю, что у всех моих взрослых Сар не тот же зонтик, что у меня. А я и не замечала разницы. Наверное, не важно, какой именно у тебя зонтик – главное, чтобы он защищал от сыплющейся с неба фигни.

С улицы доносятся голоса.

Я оставляю папу в гостиной доламывать мой зонтик и иду к двери. Два полицейских расспрашивают маму о том, что происходит.

Я говорю:

– Он тронулся.

– Все будет хорошо, – говорит Брюс. – Поверь мне. Я таким постоянно занимаюсь на работе.

Полицейские заходят внутрь. У меня теперь нет зонтика. И совы. И мечты. И головного убора. А скоро не будет и папы.

– Напишу, что не смогу прийти на работу, – говорит мама. – Думаю, это считается за «семейные обстоятельства».