Сидя в своем рабочем кабинете, преподобный доктор Холл заполнял приходскую книгу: у него вошло в привычку в течение года вести учет всех крещений, венчаний и заупокойных служб в обычном гроссбухе, а в последние декабрьские дни переносить эти записи набело в книгу с веленевой бумагой, что хранилась в церковном сундуке.
Его уединение нарушила экономка, явно чем-то взволнованная.
– О сэр! – сказала она. – Что бы вы думали? Бедный сквайр скончался!
– Сквайр? Сквайр Боулз? Что вы такое говорите, любезная? Ведь не далее как вчера…
– Да, я знаю, сэр, но это правда. Уикем, причетник, только что сообщил мне и ушел звонить в колокол. Через минуту сами услышите. Вот, слушайте.
И действительно, ночную тишину прорезал звон – негромкий, так как кладбище находилось в стороне от дома священника. Доктор Холл поспешно поднялся.
– Ужасно, ужасно, – пробормотал он. – Я должен немедленно повидаться с его семьей. Вчера казалось, что ему значительно лучше. – Он помолчал. – Вы что-нибудь слышали о недуге, который развивается столь стремительно? В Норидже мне не удалось ничего выяснить. Все выглядит таким внезапным.
– Нет, сэр, ни о чем таком я не слышала. Уикем говорит, сквайр просто скончался от удушья. Я вся расчувствовалась – мне даже стало нехорошо, когда я об этом услышала, и пришлось присесть на минутку-другую, – и, насколько я поняла, они намерены организовать похороны как можно скорее. Для некоторых непереносима сама мысль о том, что в доме лежит холодное мертвое тело, и…
– Ясно. Что ж, пожалуй, мне следует уточнить это у самой госпожи Боулз или у мистера Джозефа. Не будете ли вы добры принести мое пальто? Да, и не могли бы вы передать Уикему, когда он закончит звонить в колокол, что я хочу его видеть?
И он торопливо покинул кабинет.
Час спустя он вернулся и встретил ожидавшего его Уикема.
– У меня есть к вам поручение, Уикем, – произнес он, сбрасывая с плеч пальто, – и на то, чтобы его выполнить, времени не слишком много.
– Конечно, сэр, – отозвался тот. – Усыпальница, само собой, будет открыта…
– Нет-нет, речь о другом. Бедный сквайр, как мне сказали, требовал, чтобы его не погребали в алтаре. Его следует захоронить в кладбищенской земле, на северной стороне погоста… – Речь доктора Холла прервало невнятное восклицание причетника, и он переспросил: – Что-что?
– Прошу прощения, сэр, – заговорил потрясенный Уикем, – но верно ли я вас понял? Не в крипте, вы сказали, а на северной стороне кладбища? Э-э-э… Бедный джентльмен, должно быть, бредил.
– Да, мне это тоже кажется странным, – согласился доктор Холл, – но мистер Джозеф заверил меня, что таково было желание его отца – точнее, отчима – и что он ясно высказывал его не единожды, еще в ту пору, когда пребывал в добром здравии. В кладбищенской земле, на открытом месте. Вы ведь знаете, у покойного имелись свои причуды, хотя он никогда не поверял их мне. И еще одно, Уикем. Гроб не нужен.
– Господи боже, сэр! – пробормотал Уикем, потрясенный еще больше. – Ох, но ведь пойдут кривотолки, как пить дать пойдут, а уж какое разочарование для Райта! Я знаю, что он отобрал для сквайра превосходную древесину и берег ее не один год.
– Хорошо, хорошо, возможно, семья так или иначе возместит Райту расходы, – сказал преподобный с некоторым нетерпением. – Но вы должны выкопать могилу и подготовить на завтра все необходимое – не забудьте взять факелы у Райта – к десяти вечера. Уверен, за ваши хлопоты и расторопность вас ждет вознаграждение.
– Как скажете, сэр, если ваши распоряжения таковы, я приложу все усилия к тому, чтобы их исполнить. Нужно ли мне, сэр, по пути передать женщинам поручение отправиться в усадьбу, дабы обрядить усопшего?
– Нет. Об этом, сколько я помню – даже уверен, – разговору не было. При необходимости мистер Джозеф, разумеется, пошлет за ними. У вас и без того хватает дел. Доброй ночи, Уикем. Когда пришла эта скорбная весть, я заполнял приходскую книгу. Никак не ожидал, что придется добавлять туда еще и такую запись.
Все приготовления были выполнены должным образом. В свете факелов процессия выдвинулась из усадьбы через парк, следуя липовой аллеей к пригорку, который венчала церковь. Там уже собралась вся деревня и те из соседей, кому за немногие истекшие часы успели сообщить о случившемся. Никто не подивился тому, что погребение совершается столь скоропалительно.
Предписанных законом формальностей в ту пору не существовало, и никто не упрекал сраженную горем вдову в чересчур поспешном предании земле преставившегося супруга. Равным образом никто не ожидал увидеть ее среди участников похоронного шествия. Ближайшим родственником покойного, почтившим церемонию своим присутствием, был Джозеф, сын госпожи Боулз, единственный отпрыск от ее первого брака с Калвертом из Йоркшира.
Со стороны сквайра Боулза, напротив, не существовало никакой родни, которую можно было бы оповестить о происшедшем. По завещанию, составленному во время второго брака сквайра, все доставалось вдове.
Что же представляло собой это «все»? Земля, дом, мебель, картины, столовое серебро – все это было вполне очевидно. Но, кроме этого, должны были остаться и денежные накопления; однако, за вычетом нескольких сотен в руках доверенных лиц – честных людей, не растратчиков, – наличных не оказалось вовсе. И это несмотря на то, что Фрэнсис Боулз годами получал приличную ренту, тогда как тратил весьма немного. Впрочем, и записным скрягой он не был – держал щедрый стол и всегда имел необходимый запас средств на умеренные расходы жены и пасынка. Во время обучения в школе и колледже Джозеф Калверт получал достойное содержание.
Как же в таком случае сквайр распорядился своим состоянием? Поиски, произведенные в доме, не дали результатов: не обнаружилось никаких потайных кладов, ни один слуга – ни старый, ни молодой – не мог припомнить, что встречал сквайра в неожиданном месте в неурочный час. Госпожа Боулз и ее сын были изрядно обескуражены. В один из вечеров, сидя в гостиной, они уже в двадцатый раз обсуждали эту проблему.
– Джозеф, ты нынче просматривал по новой его книги и бумаги, не так ли?
– Да, мама, и снова тщетно.
– О чем же он постоянно писал – и почему всегда отправлял письма мистеру Фаулеру в Глостер?
– Ну ты же помнишь его навязчивую идею о промежуточном состоянии души. Они оба были напропалую увлечены этим. Последнее, что он писал, – это письмо, оставшееся неоконченным. Сейчас найду… Да, все та же старая песня:
«Досточтимый друг! Я мало-помалу продвигаюсь в наших исследованиях, но не вполне понимаю, в какой мере наши авторы заслуживают доверия. Так, недавно мне встретилось утверждение, будто бы душа некоторое время после смерти находится под контролем неких духов, Рафаила и еще одного, чье имя, если я верно его прочитал, Нарес; однако она еще столь близка к состоянию жизни, что посредством молитвы, обращенной к этим двум духам, может явиться живущему и открыть ему то, зачем ее вызвали. Явиться умерший должен непременно, если вызван правильно, в строгом соответствии с тем, как это изложено далее в описании эксперимента. Но, когда он явится и заговорит, может случиться так, что призывавший узрит и услышит много больше, чем тайна спрятанного сокровища, которую он рассчитывал узнать (подобные запросы отмечены как самые частые). Впрочем, наилучшим решением будет приложить к этому письму весь отрывок с изложением хода эксперимента, скопировав его из руководства, полученного мною от доброго епископа Мура».
В этом месте Джозеф умолк и, ничего не добавив от себя, вперил глаза в бумагу. Минуту с лишним ни один из них не проронил ни слова, затем госпожа Боулз вытянула иглу из своего рукоделия, осмотрела его, кашлянула и спросила:
– И это все?
– Да, мама, все.
– Странно, очень странно. А ты когда-нибудь встречал этого мистера Фаулера?
– Да, раз или два, в Оксфорде. Вполне добропорядочный джентльмен.
– Я вот что думаю, – сказала мать. – Вернее всего будет известить его о… о том, что произошло: они ведь были близкие друзья. Да, Джозеф, ты должен это сделать – так ты узнаешь, какие слова следует произнести. И потом, письмо адресовано ему.
– Ты права, мама. Я займусь этим сейчас же. – И Джозеф принялся сочинять письмо.
Доставка почты из Норфолка в Глостер в ту пору занимала известное время. Однако письмо было отправлено, и в ответ прибыл внушительный сверток, по получении которого вечерние разговоры в обшитой панелями гостиной сделались еще более частыми. Под конец одного из них прозвучало:
– Что ж, если ты уверен в себе, ступай нынче вечером окольным путем, по тропе, что ведет через поле. Да, и возьми вот эту тряпицу, пригодится.
– Что за тряпица, мама? Платок?
– Да, навроде того. Какая разница?
Он вышел через садовую калитку, а она стояла в дверях, задумавшись и прижав ладонь ко рту. Потом, уронив руку, женщина вполголоса произнесла:
– Если бы только я тогда так не спешила! Но, конечно же, нужно было накрыть ему лицо.
Ночь выдалась очень темная, над черными полями вовсю шумел весенний ветер, и его шум заглушал любые возгласы и зовы. Если зов и был, ответ на него потонул в завывании ветра – как и голос того, кто, вопреки всему, продолжал внимать.
На следующее утро спозаранку мать Джозефа вошла к нему в спальню.
– Дай мне ту тряпицу, – сказала она. – Прислуга не должна обнаружить ее. И рассказывай, рассказывай скорее!
Джозеф сидел на краю кровати, уткнувшись лицом в ладони. Он вскинул голову и обратил на мать воспаленные глаза.
– Мы распечатали ему уста, – проговорил он. – Почему, во имя Господа, ты оставила его лицо открытым?
– А что мне было делать? Ты же знаешь, как я торопилась в тот день. Но ты хочешь сказать, что видел его?
В ответ Джозеф лишь простонал и снова обхватил голову руками, а затем тихо отозвался:
– Он сказал, что ты тоже должна его увидеть.
Задыхаясь от ужаса, она судорожно вцепилась в столбик кровати.
– Ох и разгневан же он! – продолжал Джозеф. – Уверен, все это время он выжидал. Я чуть не онемел, когда услышал звериный рык, шедший откуда-то из-под земли. – Он вскочил и принялся мерить шагами комнату. – И что мы можем сделать? Он свободен! И я не осмелюсь встретиться с ним! Не осмелюсь пойти к нему, даже выпив перед этим для храбрости! И не осмелюсь провести здесь еще одну ночь. Ох, зачем ты это сделала? Мы же могли подождать.
– Тише! – пересохшими губами прошептала мать. – Ты повинен в этом так же, как и я, ты и сам это знаешь. Впрочем, что толку препираться? Послушай, сейчас всего шесть часов. Денег хватит, чтобы пересечь море; вода для них – неодолимая преграда. До Ярмута недалеко, и, как я слышала, по ночам оттуда отправляются суда в Голландию. Встретимся в конюшне. Я скоро буду готова.
Джозеф уставился на нее.
– А что скажут соседи?
– Что? Ну а почему бы тебе не сообщить преподобному, что до нас дошли слухи о собственности в Амстердаме, на которую мы должны заявить свои права, иначе лишимся ее? Иди-иди – а если недостает мужества, оставайся здесь еще на одну ночь.
Он содрогнулся и вышел.
В тот вечер, уже затемно, в таверну у ярмутского причала вразвалку вошел матрос-лодочник. Внутри сидели мужчина и женщина, на полу возле их ног лежали седельные сумки.
– Вы готовы, господа? – спросил перевозчик. – Судно отходит меньше чем через час, и еще один мой пассажир уже на причале. Это весь ваш багаж? – И он подхватил сумки.
– Да, мы путешествуем налегке, – ответил Джозеф. – И много ли еще пассажиров направляется в Голландию?
– Нет, кроме вас, только один, – отозвался лодочник, – и он, кажись, тоже отплывает налегке.
– Вы его знаете? – поинтересовалась госпожа Боулз.
Она положила ладонь на предплечье Джозефа, и оба замерли в дверном проеме.
– Отчего ж нет? Хотя он и скрыт капюшоном, я враз узнаю его при встрече. У него такой чудной выговор. Сдается мне, и вы с ним знакомы – так я понял из его слов. «Идии и вытащии их, а я подождуу здесь» – вот что он сказал, но сейчас-то наверняка поспешает сюда.
Отравление мужа считалось в те времена «малой изменой», и женщин, уличенных в ней, приговаривали к удушению у позорного столба и сожжению на костре. В архивах ассизного суда Нориджа хранится отчет о деле против женщины, приговоренной к такой казни, и ее сына, который впоследствии был повешен. Обоих сочли виновными, основываясь на их собственном признании, сделанном священнику местного прихода; приход тот я не назову, ибо спрятанный там клад до сих пор не найден.
Руководство епископа Мура хранится ныне в Библиотеке Кембриджского университета под шифром Dd 11.45, и в нем на странице 144 написано:
«Оный эксперимент паче всего затевался, дабы сыскать сокровище, сокрытое в недрах земных, прознать о покраже или смертоубийстве или выведать иные тайны. Поди к могиле усопшего да трижды призови его по имени, стоя у него в головах, да скажи: „Тебя, N. N. N., заклинаю, и истребую, и обязую именем твоим во Христе отрешиться от Властителя Рафаила и Нареса, испросить у них дозволения отлучиться на сию ночь и поведать мне правду о сокровище, каковое схоронено в тайном месте“. После почерпни могильной земли там, где покоится голова усопшего, заверни оную землю в льняной плат, подложи себе под правое ухо и на том почивай; и где ляжешь ты почивать, туда явится он в ту же ночь и поведает тебе, бодрствующему али спящему, правду».