Аукционный зал старинной и знаменитой лондонской книготорговой фирмы – известное место встреч коллекционеров, библиотекарей и продавцов, причем не только во время торгов, но и особенно в те дни, когда проводятся показы выставленных на продажу книг. Именно в этом зале и началась цепочка удивительных событий, поведанных мне несколько месяцев назад человеком, на которого они повлияли самым непосредственным образом, – а именно мистером Джеймсом Дентоном, магистром искусств, членом Общества антикваров и т. д., и т. п., некогда проживавшим в Тринити-холле, а ныне – или в недалеком прошлом – в поместье Рендком, графство Уорик.

В один из весенних дней минувшего года он ненадолго приехал в Лондон по делу, связанному главным образом с меблировкой дома, который для него только что достроили в Рендкоме. Возможно, вы будете разочарованы, узнав, что поместье Рендком – совсем недавнего происхождения, но тут я ничем не могу вам помочь. Там, безусловно, и раньше стоял господский дом, но он не отличался ни красотой, ни примечательностью. А если бы и отличался, ни красота, ни примечательность не спасли бы его от разрушительного пожара, который года за два до начала нашей истории превратил его в груду пепла. Рад вам сообщить, что самые ценные вещи все же удалось спасти, а сам дом был надежно застрахован. Так что к строительству нового и куда более удобного жилища для себя и своей тетушки – больше никого в семействе не было – мистер Дентон приступил с относительно легким сердцем.

В Лондоне у него образовался некоторый досуг, и, оказавшись неподалеку от аукционного зала, вкратце описанного мною выше, мистер Дентон решил зайти туда на часок – лелея надежду, что в знаменитой коллекции рукописей Томаса, часть которой была тогда выставлена для ознакомления, он найдет материалы, имеющие отношение к истории и топографии того уголка Уорикшира, где он теперь жил.

Он явился по знакомому адресу, приобрел каталог и поднялся в зал; там, по давно заведенному обычаю, книги были расставлены в шкафах, а некоторые разложены на длинных столах. У полок или на стульях за столами разместились посетители, среди них было много знакомцев мистера Дентона. Кое с кем он обменялся кивками и приветствиями, а потом сел листать каталог и помечать интересовавшие его предметы. Он недурно продвинулся, изучив примерно двести из пятисот лотов, – время от времени он вставал, чтобы снять один из томов с полки и бегло его просмотреть, – и тут на плечо ему вдруг легла чья-то рука, и он поднял глаза. От дела его оторвал один из тех интеллигентного вида джентльменов с заостренной бородкой и во фланелевой рубашке, каковых, сдается мне, последняя четверть XIX века порождала в изобилии.

В мои намерения не входит полностью воспроизводить их беседу. Удовольствуюсь сообщением, что речь по большей части шла об общих знакомых – например, о племяннике приятеля мистера Дентона, недавно женившемся и обосновавшемся в Челси, о невестке приятеля мистера Дентона, сраженной тяжелым недугом, однако уже шедшей на поправку, а также о фарфоровой вазочке, которую приятель мистера Дентона приобрел несколькими месяцами раньше за цену куда ниже ее подлинной стоимости. Из этого вы сделаете совершенно справедливый вывод, что разговор, по сути, протекал в форме монолога. Тем не менее спустя какое-то время приятеля мистера Дентона все-таки посетила мысль, что тот здесь не просто так, и он заметил:

– Вы ищете что-то конкретное? Сдается мне, на сей раз не предлагается ничего примечательного.

– Признаться, я думал отыскать какие-то материалы по истории Уорикшира, но в этом каталоге нет ни одного лота со словом «Уорик».

– Да, похоже, что нет, – согласился его приятель. – Хотя погодите, мне, кажется, попалось на глаза что-то вроде дневника человека из Уорикшира. Как там его звали? Дрейтон… Поттер… Пейнтер? Фамилия начинается с «П» или с «Д», в этом я уверен. – Собеседник мистера Дентона торопливо перелистнул несколько страниц. – А, да, вот оно. Пойнтер. Лот четыреста восемьдесят шесть. Он может вас заинтересовать. Книги, кажется, лежат вон там, на столе. Их кто-то уже просматривал. Что ж, мне пора. Всего хорошего… вы ведь к нам наведаетесь? Может, прямо сегодня днем? Мы в четыре собираемся немного помузицировать. Ну ладно, тогда в следующий приезд.

И он ушел. Мистер Дентон взглянул на часы и, к своему неудовольствию, обнаружил, что ему срочно нужно уходить – забирать багаж и спешить на поезд. Ему лишь хватило времени выяснить, что дневник состоит из четырех объемистых томов, написанных около 1710 года, и что между страницами имеется довольно много разнообразных вставок. Он счел вполне целесообразным оставить за эти тома залог размером в 25 фунтов и успел это сделать, поскольку как раз перед его уходом в зале появился агент, услугами которого он всегда пользовался.

Вечером он присоединился к тетушке в их временном жилище – они обитали в небольшом «вдовьем домике» в нескольких сотнях ярдов от поместья. На следующее утро они вернулись к спору касательно обстановки нового дома, длившемуся уже не одну неделю. Мистер Дентон доложил родственнице об итогах своей поездки в город, подробно описав ковры, стулья, платяные шкафы и фарфоровые умывальные приборы.

– Да-да, милый, – откликнулась тетушка. – Но я не вижу образцов ситца. Ты ведь съездил к ***?

Мистер Дентон топнул ногой об пол (собственно говоря, а обо что еще он мог топнуть?).

– Ах ты господи! – воскликнул он. – Это-то я и пропустил. Прошу прощения. Я как раз направлялся туда, но на моем пути встретился магазин Робинса.

Тетушка всплеснула руками.

– Робинса! Выходит, опять жди целую коробку никчемных старых книг за несусветную цену. Должна тебе сказать, Джеймс, что, раз уж я так стараюсь ради тебя, ты тоже мог бы потрудиться и выполнить два-три моих небольших поручения. И я ведь даже не для себя прошу. Может, тебе и кажется, будто мне это доставляет удовольствие, – так вот, смею тебя уверить, что на деле все наоборот. Ты и представить себе не можешь, скольких тревог, забот и хлопот стоит мне этот твой дом, а тебе всего-то и нужно было зайти к торговцу и кое-что заказать.

Мистер Дентон покаянно вставил:

– Ах, тетушка…

– Да-да, милый, все, конечно, замечательно, и я совсем не хочу говорить никаких резких слов, но тебе следует знать, до чего мне досадно, тем более что в результате обустройство затянется бог весть на сколько: нынче среда, завтра приедут Симпсоны, ты не можешь их не принять. А в субботу, как тебе известно, друзья собирались приехать к нам и поиграть в теннис. Да, разумеется, ты сам собирался их пригласить, но в итоге мне пришлось писать им записки – и твое поведение, Джеймс, просто смешно. Соседям нужно время от времени оказывать любезности – негоже будет, если мы прослывем неотесанными буками. О чем я говорила? Ах да, о том, что снова поехать в город ты сможешь не раньше следующего четверга, а покуда мы не уладим вопрос с набивным ситцем, придется остановить и все остальное.

Мистер Дентон рискнул заметить, что, поскольку насчет краски и обоев они определились, мнение тетушки излишне категорично, однако она была не готова тотчас согласиться с племянником. Не удалось ему придумать и ничего другого, что она сочла бы приемлемым. Впрочем, ближе к концу дня она слегка смягчилась, уже не столь недовольно рассматривала образцы и прейскуранты, привезенные мистером Дентоном, и несколько раз даже соизволила одобрить его выбор.

Сам он, разумеется, был немало угнетен сознанием невыполненного долга, но еще сильнее его смущала перспектива участвовать в игре в лаун-теннис: да, как известно, в августе это неизбежное зло, однако он лелеял надежду, что в мае ему бояться нечего. Некоторую бодрость духа ему вернуло полученное утром в пятницу известие, что для него приобретены все четыре тома рукописного дневника Пойнтера, обошедшиеся в 12 фунтов 10 шиллингов; и еще больше он приободрился, когда на следующее утро доставили сам дневник.

Субботним утром мистеру Дентону пришлось повезти мистера и миссис Симпсон на автомобильную прогулку, а днем оказывать внимание гостям и соседям – и все, что он успел, прежде чем вечером отойти ко сну, это вскрыть пакет. Тем не менее он по крайней мере убедился (прежде это были лишь предположения), что перед ним действительно дневник мистера Уильяма Пойнтера, сквайра из Акрингтона – городка милях в четырех от его собственного прихода, – того самого Пойнтера, который одно время входил в кружок оксфордских антикваров, сложившийся вокруг Томаса Хирна; впрочем, впоследствии Хирн с Пойнтером насмерть поссорился, что было далеко не единичным случаем в карьере этого выдающегося человека. Дневник Пойнтера, как и собрание самого Хирна, изобиловал выписками из печатных изданий, описаниями монет и прочих древностей, попавшихся ему на глаза, черновиками писем на эти темы – и это помимо летописи повседневных событий. Описание в каталоге не дало мистеру Дентону даже приблизительного представления о том, сколько интересного материала содержала эта книга, так что за чтением первого из четырех томов он засиделся до прискорбно позднего часа.

Воскресным утром после церковной службы тетушка вошла к нему в кабинет, однако от намеченной темы разговора ее отвлек вид четырех томов ин-кварто в коричневых кожаных переплетах, которые лежали у племянника на столе.

– Это еще что такое? – подозрительно спросила она. – Новое приобретение, да? Ах! Это из-за них ты забыл посмотреть для меня ситцы? Я так и думала. Какое безобразие! И сколько, позволь спросить, ты за них отдал? Больше десяти фунтов? Грешно, Джеймс, право же, грешно. Раз уж у тебя есть деньги, чтобы выбрасывать их на такие глупости, я решительно отказываюсь понимать, почему ты не можешь сделать пожертвование, причем достаточно щедрое, в мою Лигу борьбы с вивисекцией. Решительно отказываюсь, Джеймс, и я очень расстроюсь, если… Кто, говоришь, все это написал? Старый мистер Пойнтер из Акрингтона? Да, разумеется, собирать старинные документы про здешние места – довольно интересное занятие. Но десять фунтов!

Она взяла со стола один из томов – не тот, который читал ее племянник, – открыла наугад, а в следующий миг уронила на пол, вскрикнув от отвращения, поскольку из книги выпала уховертка.

Удержавшись от брани, Дентон поднял дневник и сказал:

– Бедная книжка! Сурова же ты к мистеру Пойнтеру.

– Да что ты говоришь, дорогой? Прошу у него прощения, но ты же знаешь, я не выношу этих жутких тварей. Дай-ка посмотреть, не порвала ли я твою книгу.

– Нет, похоже, все в порядке; погляди, однако, на каком месте ты ее открыла!

– Ах ты ж господи, и в самом деле! Очень интересно. Открепи, Джеймс, и дай рассмотреть.

Речь шла о лоскутке узорчатой ткани размером примерно со страницу ин-кварто, к которой он и был прикреплен старомодной булавкой. Джеймс расстегнул ее и протянул тряпицу тетушке, после чего аккуратно водворил булавку на прежнее место.

Должен признаться: мне неизвестно в точности, что это была за материя, однако на нее был нанесен узор, который совершенно зачаровал мисс Дентон. Она заахала от восторга, прижала ткань к стене, велела Джеймсу сделать то же самое, чтобы самой отойти и рассмотреть ее издали: потом долго вглядывалась вблизи, а закончив осмотр, в самых пылких словах выразила восхищение вкусом старого мистера Пойнтера, которому пришла в голову блестящая мысль сохранить этот лоскуток в дневнике.

– На редкость дивный узор, – заключила она, – и к тому же необычный. Посмотри, Джеймс, на эти изумительные волнистые линии. Напоминают волосы, верно? И эти узелки из ленты тут и там. Они так изысканно гармонизируют цвет. Интересно…

– Я как раз собирался спросить… – почтительно прервал ее Джеймс. – Я собирался спросить, во что, по-твоему, обойдется скопировать этот узор для наших занавесок.

– Скопировать? Да как же его скопировать, Джеймс?

– Ну, как именно, не знаю, но полагаю, что, поскольку рисунок набивной, можно вырезать такое же клише из дерева или металла.

– Ну, Джеймс, скажу тебе, мысль великолепная. Я почти склонна порадоваться тому, что ты… что ты забыл в среду про ситцы. Как бы то ни было, обещаю все забыть и простить, если ты сумеешь заказать копию с этой дивной старинной ткани. Ни у кого не сыщется ничего даже отдаленно похожего, и учти, Джеймс: мы не позволим пустить ее в продажу. Ну а теперь мне, право, нужно идти, а я совсем забыла, что хотела тебе сказать; однако не важно, успеется.

Когда тетушка вышла, Джеймс Дентон несколько минут пристально рассматривал узор – благо ему наконец-то представилась такая возможность. Почему рисунок произвел на мисс Дентон столь неизгладимое впечатление, для ее племянника осталось загадкой. Он не видел в этом узоре ничего особенно красивого или необычного. Да, для занавесок вполне годится: вертикальные полоски, и, судя по их направлению, они должны сходиться вместе наверху. Тетушка была совершенно права: полоски напоминали ниспадающие – или, скорее, волнистые – пряди волос. Теперь задача Дентона состояла в том, чтобы выяснить в справочнике или где-то еще, какая фирма возьмется воспроизвести старинный узор подобного рода. Не буду утомлять читателя подробным пересказом этой части истории, скажу лишь, что вскоре мистер Дентон составил список возможных исполнителей и назначил день, чтобы посетить их всех – или некоторых из них – со своим лоскутком.

Первые две попытки оказались безрезультатными, однако нечетные числа всегда приносят удачу. Некая фирма в Бермондси, третья в его списке, регулярно выполняла похожие заказы. Они предъявили образцы своей продукции, по которым стало ясно, что им можно доверить выполнение такой работы. «Наш мистер Каттелл» проникся к лоскуту горячим интересом.

– Уму непостижимо, сэр, – сказал глава фирмы, – сколько вот таких вот миленьких средневековых вещичек лежат, никому не ведомые, в наших сельских домах, да многие из них еще, чего доброго, повыбрасывают вместе с мусором! Как там у Шекспира говорится? «Мелкая дребедень»[58]. Да уж, сэр, у него на любой случай слова найдутся. Вам-то я про Шекспира, а сам притом понимаю, что не все меня правильно поймут: была у меня тут на днях неприятность, когда пришел один джентльмен – не простой, с титулом, да еще, похоже, написавший что-то на эту тему, а я ему процитировал про Геркулеса и расписные доспехи. Ах ты ж боже мой, вы бы видели, что с ним сталось! Ну а что до заказа, который вы, сэр, столь любезно доверили нам исполнить, то мы за него возьмемся со всем воодушевлением и постараемся выполнить как нельзя лучше. Как я заметил несколько недель назад другому нашему почтенному клиенту, что сделано одним, может быть повторено другим, так что недели через три-четыре, ежели все пойдет хорошо, мы вам, сэр, предъявим неоспоримые тому доказательства. Адресок, мистер Хиггинс, запишите, будьте добры.

Вот в таком духе прошла первая беседа мистера Каттелла с мистером Дентоном. Примерно месяц спустя, получив извещение, что он может ознакомиться с некоторыми образцами, мистер Дентон встретился с ним снова, и, судя по всему, его вполне удовлетворила точность, с какой был воспроизведен исходный узор. Верхняя часть рисунка была выполнена именно так, как я уже упоминал, то есть вертикальные полосы сходились в одной точке. Однако необходимо было доработать цветовую гамму сообразно оригиналу. Мистер Каттелл внес несколько предложений технического характера, которыми я не стану вас утомлять. Кроме того, у него были собственные соображения о том, насколько востребован может быть этот узор, не слишком приятные мистеру Дентону.

– Вы говорите, сэр, что не желали бы повторения этого узора ни для кого, кроме ваших друзей, причем только с вашего личного разрешения. Будет исполнено. Прекрасно понимаю ваше желание сохранить его лишь для себя: покои ваши будут выглядеть уникальными. Ведь, как говорится, то, что принадлежит всем, не принадлежит никому.

– А как вы полагаете, если разрешить использовать этот узор широкой публике, он пришелся бы ей по нраву? – поинтересовался мистер Дентон.

– Очень сомневаюсь, сэр, – ответил Каттелл, задумчиво теребя бороду. – Очень сомневаюсь. Вряд ли. Он не пришелся по нраву даже тому, кто изготавливал клише, верно, мистер Хиггинс?

– Работа оказалась трудной?

– Да нет, сэр, не в том дело; но художественные натуры – а у нас работают одни художники, сэр, все без исключения, подлинные художники, ничем не хуже тех, кого так обычно принято называть, – склонны испытывать собственные, плохо понятные другим симпатии и антипатии, и это как раз такой случай. Я раз-другой заходил к нему посмотреть, как продвигается работа; крепкие словечки я еще могу понять, он на это горазд, но чего я не пойму, так это отвращения к такой, я бы сказал, милой вещице, – для меня это совершенно непостижимо. Похоже, – добавил мистер Каттелл, в упор глядя на мистера Дентона, – что он в этом узоре учуял какую-то дьявольщину!

– Вот как? И он сам вам об этом сказал? Признаться честно, я не вижу в этом лоскутке решительно ничего зловещего.

– А уж я и подавно, сэр. Я ему, собственно, так и сказал. «Ладно тебе, Гэтвик, – сказал я, – что не так? Откуда такие предрассудки – потому как иного слова я не подберу!» Так ведь нет, он не дал никакого объяснения! Пришлось мне, как вот сейчас, ограничиться пожатием плеч и cui bono[59]. Ну, как бы там ни было, вот что нам нужно доработать.

И они вернулись к обсуждению технических подробностей заказа.

Подбор цветов для изнанки, каймы и узлов из ленты занял больше всего времени, и по ходу дела пришлось многократно пересылать туда и обратно и оригинальный лоскут, и новые образцы. Кроме того, часть августа и сентябрь Дентоны провели за пределами поместья. Поэтому отрез, достаточный для того, чтобы выкроить из него занавески для трех или четырех спален, где их предполагалось повесить, удалось соткать только к октябрю.

В день святых Симона и Иуды тетушка с племянником вернулись в поместье после короткой отлучки и обнаружили, что все готово, – результат их полностью удовлетворил. Новые занавески изумительным образом гармонировали с прочей обстановкой спален. Одеваясь к обеду, мистер Дентон внимательно обозрел свою комнату, где было довольно много ситца, и в очередной раз порадовался счастливому случаю, благодаря которому он в один день сначала позабыл выполнить тетушкино поручение, а потом обрел на диво эффективное средство исправить свою оплошность. За обедом он отметил, что узор замечательно успокаивает, но при этом совсем не банален. А мисс Дентон – кстати, в ее комнате этой ткани не было – всецело с ним согласилась.

На следующее утро за завтраком мистер Дентон внес небольшую оговорку в свои похвалы – впрочем, совсем незначительную.

– Я жалею об одном, – сказал он. – Зря мы позволили соединить вертикальные полосы в верхней точке. Мне кажется, без этого было бы лучше.

– Вот как? – с любопытством произнесла тетушка.

– Да: вчера вечером я читал в постели, и мой взгляд то и дело на них отвлекался. Я имею в виду, что время от времени невольно на них посматривал. Создавалось впечатление, будто кто-то неотрывно глазеет на меня из-за занавесок, причем оттуда, где нет никаких кромок, и мне сдается, это оттого, что наверху все полосы сходятся. Кроме этого, меня ничего не тревожило, разве что ветер.

– Что ты говоришь? Мне показалось, ночь была безветренной.

– Возможно, его было слышно только с моей стороны дома, но ветер дул, даже качал занавески и шелестел ими; было довольно неприятно.

В тот вечер к ним приехал погостить холостой друг Джеймса Дентона, его поместили в спальне на одном этаже с хозяином, только находившейся в самом конце длинного коридора, который разделяла посредине красная, обитая сукном дверь, защищавшая от шума и сквозняков.

После ужина все разошлись. Мисс Дентон удалилась первой, мужчины засиделись до одиннадцати. Спать Джеймсу Дентону еще не хотелось, и он, устроившись в кресле, некоторое время читал. Незаметно для себя он задремал, затем проснулся и вдруг вспомнил, что его коричневый спаниель, которого он обычно забирал на ночь к себе в спальню, на этот раз не поднялся с ним наверх. Потом мистер Дентон решил, что ошибся, поскольку, шевельнув рукой, перекинутой через подлокотник кресла, почувствовал прикосновение шерсти к своей ладони в нескольких дюймах над полом; тогда он вытянул руку, погладил и потрепал ею что-то округлое. Однако непривычное ощущение и полная неподвижность вместо привычного ерзанья заставили его скосить взгляд вниз. То, до чего он дотрагивался, поднялось ему навстречу. Оно, судя по всему, приползло на животе, и то была, как он вспоминал позднее, человеческая фигура. Вот только различить черты лица, которое маячило всего в нескольких дюймах от его собственного, оказалось невозможно, – видны были лишь волосы. Фигура не имела определенной формы, однако от нее исходила угроза настолько зловещая, что мистер Дентон вскочил с кресла и опрометью кинулся прочь из комнаты – слыша при этом, как стонет от страха, – и поступил он, без сомнения, весьма благоразумно. С разбегу он налетел на обитую сукном дверь, делившую коридор на две части, и, забыв, что она открывается в его сторону, заколотил в нее изо всех сил – и тут вдруг почувствовал, как что-то мягко и бессильно когтит ему спину, причем все сильнее и сильнее, и что неведомая рука – а может, и нечто похуже руки – обретает плоть по мере того, как гнев его преследователя нарастает. Тут он вспомнил, что́ следует сделать с дверью, распахнул ее, захлопнул за собой, влетел в комнату друга – и большего нам знать не обязательно.

Любопытно, что за все время с момента приобретения дневника Пойнтера Джеймс Дентон ни разу не задался вопросом, откуда в нем взялся этот лоскут ткани. Да, дневник он прочитал от корки до корки, но не обнаружил там никаких упоминаний на сей счет, после чего пришел к выводу, что сказать про этот лоскут попросту нечего. Однако, уезжая из поместья Рендком (и пока еще не ведая, навсегда или нет), – на чем он, естественно, настоял на следующий день после пережитого им ужаса, который я попытался облечь в слова, – он забрал дневник с собой. В домике на побережье он уже более тщательно изучил ту часть книги, к которой был приколот лоскут. Оказалось, что все его изначальные подозрения – а он их прекрасно помнил – были совершенно справедливы. Две-три страницы были склеены вместе, но притом густо исписаны – это стало ясно, когда он проглядел листы на просвет. Их легко удалось разделить с помощью пара, ибо клей давно высох, – и там нашлась запись, имевшая к лоскуту самое непосредственное отношение.

Запись была сделана в 1707 году.

«Многое мне сегодня поведал старый мистер Касбери из Акрингтона о молодом сэре Эверарде Чарлетте, какового запомнил студентом без стипендии, обучавшимся в Юниверсити-колледже, причем мистер Касбери полагал, что юноша принадлежит к тому же семейству, что и доктор Артур Чарлетт – нынешний ректор того самого колледжа. Чарлетт этот был весьма миловидным юным джентльменом, но при этом разгульным безбожником и любителем заложить за галстук – так в те дни называли людей пьющих, так их называют, насколько оно мне ведомо, и по сей день. Неоднократно получал он серьезные нарекания за свои необузданные выходки: и если бы вся история его безрассудств выплыла на свет, это наверняка привело бы к исключению, но лишь при условии, что некому было бы за него порадеть, а на этот счет у мистера Касбери были определенные подозрения. Был этот юноша чрезвычайно хорош собой и ходил всегда без парика, ибо обладал роскошной шевелюрой, в каковой связи – да еще и учитывая его разгульный образ жизни – прозвали его Авессаломом, и сам он любил повторять, что да, он действительно сократил срок жизни старика Давида, имея при этом в виду своего отца, сэра Джоба Чарлетта, пожилого почтенного кавалера.

Замечу, что мистер Касбери, по его собственным словам, не запомнил точно год смерти сэра Эверарда Чарлетта, однако это случилось в 1692-м или 1693 году. Скончался он внезапно, в октябре месяце. [Несколько строк, где описаны его дурные привычки и непристойные выходки, я опускаю.] Поскольку накануне вечером мистер Касбери видел молодого человека, да еще и в прекрасном расположении духа, весть о смерти сэра Эверарда сильно его поразила. Юношу обнаружили в городской сточной канаве, причем голова его оказалась наголо обрита. По нем звонили почти все оксфордские колокола, ибо был он дворянином, и на следующую ночь его погребли в восточном приделе собора Святого Петра. Однако, когда два года спустя преемник его решил перевезти останки в их сельское имение, выяснилось, что гроб (который по несчастливой случайности раскрылся) заполнен волосами, что звучит непредставимо, хотя, насколько мне известно, прецеденты тому в анналах имеются, например в „Истории Стаффордшира“ доктора Плота.

После кончины Чарлетта всю обстановку его комнат вывезли, и мистеру Касбери достался лоскут от занавески, узор которой – так поговаривали – Чарлетт придумал лично в память о своих волосах: дал человеку, выполнявшему заказ, одну прядь; фрагмент, который я здесь прикрепляю, является фрагментом той ткани, я же получил его от мистера Касбери. По его словам, в узоре этом имеется некая особенность, хотя какая именно, он так и не разобрал, да и предпочитал в это не вдумываться».

Деньги, потраченные на изготовление занавесок, можно было с тем же успехом бросить в огонь. А когда эта история дошла до мистера Каттелла, он откликнулся на нее еще одной цитатой из Шекспира. Вы ее угадаете без труда. Она начинается словами: «Есть много в небесах и на земле…»