Предложение Ртищева шокировало всех. Его слова, казалось, повисли в воздухе. Но мгновение тишины прервалось взрывом негодования Долгорукого. Он вскочил так резко, что его массивный стул с шумом отъехал назад.

— Приостановить выплаты армии? — голос, привыкший командовать, грохотом прокатился под сводами. — Да ты с ума сошёл, Фёдор! Хочешь, чтобы полки разбежались? Или того хуже, — взбунтовались и пошли сами грабить казну? Эти люди — единственное, что стоит между нами и крымской саблей! Без жалования солдат — это не солдат, а голодный мужик с мушкетом, что сбежит при первой же опасности или повернёт оружие против тех, кто его кормить не может!

Следом за главой Разрядного приказа, встаёт и Ромодановский. Его лицо, обычно непроницаемое, в этот было искаженно гневом.

— А мои стрельцы? — спросил он, и его негромкий, но отчётливый голос прозвучал опаснее крика Юрия Алексеевича. — Они — твоя охрана в городах, государь. Стрельцы держат в узде всех недовольных. Урежь им жалованье — и Москва будет гореть. А бунт стрельцов — это не волнения черни, его так просто не подавишь. Это конец всему. Всему, что мы здесь строим!

Фёдор Михайлович, бледный как полотно, пытался что-то возразить, разводил руками, но его голос тонул в гневных речах служилых.

— Постойте! Я же не от хорошей жизни…

— Хватит!

Мой голос прозвучал негромко, но с такой железной нотой, что спорщики моментально умолкли, обернувшись ко мне. Их грудь тяжело вздымалась.

— Перебранка не приведёт нас к решению, — говорю я, медленно переводя взгляд с Долгорукого на Ромодановского. — Вы оба правы. Армия и стрельцы, — хребет государства. Лишать их содержания — рубить сук, на котором сидим. — Затем смотрю на Ртищева. — И Фёдор Михайлович тоже прав. Он видит цифры и говорит о пустеющей казне. Глава Большого прихода делает свою работу честно и предупреждает нас об опасности. Но он не видит всей картины целиком.

Ртищев удивлённо поднимает брови. Остальные также смотрят на меня с недоумением.

— Никакого сокращения содержания не будет, — заявляю я твёрдо. — Жалование армии и стрельцам будет выплачиваться полностью и вовремя. Все государственные проекты — дороги, мануфактуры, школы — продолжат содержаться в прежних объёмах.

Фёдор Михайлович от этих слов чуть не подпрыгнул на месте.

— Государь! Но как⁈ Откуда взять деньги? Я же докладывал…

— Знаю, что ты докладывал, — мягко, но не допуская возражений, останавливаю его. — И я обещаю, что всё тебе объясню на днях. Сейчас же прошу довериться мне.

Ртищев, всё ещё бледный, но уже не от отчаяния, а от любопытства, смешанного с непониманием, медленно кивает и опускается на стул.

Я же даю всем ещё несколько секунд успокоиться, прежде чем перевести разговор на другую, не менее опасную тему.

— Афанасий Лаврентьевич, — обращаюсь к Ордину — Нащокину. — Теперь твоя очередь. Как обстоят дела с нашими соседями? Что шепчут зарубежные ветра?

Глава Посольского приказа, до этого сидевший в своей привычной задумчивой позе, выпрямился. Его умное, подвижное лицо стало серьёзным.

— Ветра, государь, дуют по-разному, но сейчас они стали очень сильными. Для начала могу сообщить хорошую весть, — удалось решить вопрос с несправедливой иноземной торговлей, а также организовать Русское посольство в Англии. К сожалению, как передаёт глава нашей миссии в этой стране Иван Нестеров, пришлось признать законность власти Парламента. Только на таких условиях удалось там остаться. Боюсь, это не лучшим образом отразится на наших отношениях с другими державами, а также способно увеличить число противников и внутри Руси.

— Неприятно, но выбора нет. Нам необходима прямая связь с Англией, — отвечаю Афанасию Лаврентьевичу.

— Теперь о трудностях. — Продолжает глава приказа. — С каждым днём они становятся все более угрожающими. Судя по донесению из Крымского ханства, в Бахчисарае сложилось твёрдое мнение, что Русь слаба. Они уже особо не скрывают своего желания попробовать нас на прочность. Следующим летом — осенью вполне возможно крупное вторжение.

Невольно удивляюсь.

— Но мы же вроде отбили их последний набег? Разве это не показало нашу силу?

Тут снова вмешивается Долгоруков, уже без гнева, но с мрачной прямотой.

— Отбили, государь, да. Но с огромными потерями. Полки «нового строя» так быстро не подготовить. Созданные части дрались стойко, но неумело. К тому же у нас практически не было конницы. Дворяне отказались идти служить на общих основаниях. Крымчаки, очевидно, сделали неприятные для нас выводы.

Согласно киваю, но внутри у меня всё сжимается. Вот она, — страшная цена отмены крепостного права. Освободил крестьян, распустил поместное войско…Русь теперь на самом деле выглядит ослабленной.

— Это ещё не всё, государь, — продолжает Ордин-Нащокин. Из Речи Посполитой прибыли послы. Требования…агрессивные.

— Это какие же? — спрашиваю, хотя уже примерно догадываюсь.

— Требуют, чтобы мы немедленно прекратили сеять у них религиозную смуту. Хотят нашего публичного заявления, что чернец Никон и все его последователи — еретики и вероотступники. В случае отказа грозят войной.

Внутри у меня всё перевернулось. Понимаю, — недооценил я Никона. Славно он там, в Польше, поработал. Теперь и не знаю, радоваться или печалиться.

— Война с двумя врагами — с Крымским ханством и Речью Посполитой — нам сейчас смерти подобна. Твоя задача, Афанасий Лаврентьевич, — сделать всё, чтобы её избежать. Тяни время, веди переговоры. Соблазняй их посулами, пугай туманными намёками на нашу силу. Но ни в коем случае не иди на открытый конфликт.

— А что с Никоном? — спросил дипломат. — Требуют его отлучения от церкви и осуждения.

— Никона мы не будем объявлять еретиком, — отвечаю твёрдо. — Негоже так поступать со своими подданными, которые занимаются благим делом, пусть и другими путями. Но возможно, тебе следует действовать более изощрённо. Не только словом.

Перевожу взгляд на Хитрово, который внимательно всех слушает.

— Богдан Матвеевич, пришла пора создать в твоём приказе отдельный «стол» (подразделение). Выдели людей — умных, смелых, знающих иноземные языки. Пусть отправятся в Крым и Речь Посполитую. Их задача — не только слушать, но и действовать. Словом, золотом, а если потребуется, то и кинжалом. Нам нужна настоящая служба розгляда (разведки), которая будет помогать Посольскому приказу не из зала заседаний, а из тени.

Хитрово медленно кивнул, а в его глазах мелькнул интерес дельного человека, получившего сложную, но понятную задачу.

— Дело новое для Руси, но уже напрашивающееся. Знаю, что венецианцы и генуэзцы давно и успешно так действуют. Попробуем и мы.

— Отлично, — снова окидываю взглядом всех собравшихся. — Сегодняшнее совещание было…эмоциональным. Это хорошо. Значит, общее дело нам небезразлично. Прошу и впредь проявлять такую же честность. Но паника — плохой советчик. Всегда надо искать возможности выхода из ситуации, а не причины для отчаяния.

Делаю паузу, собираясь с мыслями. Выслушав Сукина, Ромодановского и Ртищева осознал, что есть та проблема, которую необходимо решать немедленно.

— Ещё одно…Я понял, что дарованная свобода создала и большую трудность. Людской поток хлынул по стране, и мы потеряли возможность его учитывать и контролировать. Пускать это на самотёк — нельзя.

Все посмотрели на меня с интересом.

— Необходимо ввести по всей Руси обязательный для всех документ, удостоверяющий человека. Нечто вроде нынешних проездных грамот, но для каждого подданого, а не только для приказных или богатых купцов. Назовём этот документ…паспортом.

В комнате воцарилась тишина. Идея была простой и одновременно шокирующей.

— Я дал людям свободу, — продолжаю. — Но свобода должна подразумевать ответственность. И новый документ нам в этом поможет. Паспорт будет содержать имя, место рождения, сословие, особые приметы владельца. Без него нельзя будет наняться на работу, купить или продать землю, переехать в другой город. Поручаю тебе, Степан Иванович, организовать изготовление этих паспортов. Используй ту самую бумагу с водяными знаками, что мы привезли из Италии. Необходимо начать постепенную выдачу документа всем, достигшим восемнадцати лет. Рассчитываю, что за два года всё население Руси будет учтено.

Вижу, как у Ртищева загораются глаза. Он открывает рот, наверняка чтобы спросить, откуда взять деньги на такую гигантскую работу.

— Фёдор Михайлович, не беспокойся, — опережаю его. — Все будут сами платить за свои паспорта. Государство не только не потратится, но и должно на этом заработать. Установим пошлины за выдачу и обмен. И со следующего месяца никакие серьёзные сделки не будут считаться действительными без официальной бумаги. Не будет документа — значит, для государства сделки не было.

Ртищев медленно выдохнул, и на его лице появилось что-то похожее на просветление. Он начал понимать. Это новшество не только должно было навести порядок, но и могло стать постоянным источником казны.

— На этом сегодняшнее совещание закончено, — объявляю я, вставая из-за стола. — У всех есть задачи. Не медлите с исполнением.

Один за другим собравшиеся поднимаются, кланяются и выходят из палаты. На их лицах читается не только усталость, но и проглядывается решимость. Некоторые, впрочем, уходят с явным недоумением, особенно Ртищев, который обернулся напоследок, словно пытаясь разгадать загадку.

Дверь за последним из соратников закрывается с глухим стуком, и я остаюсь один в большой, внезапно оглушительно тихой палате. Свечи догорают, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены. Всей кожей ощущаю страх. Мой страх.

Я только что уверенно, почти дерзко пообещал золотые горы. Пообещал, что денег хватит на всё: армию, дороги, жалованье стрельцам. Смотрел в глаза Ртищеву, видел в них панику, безвыходность и солгал. Блестяще, артистично, с непоколебимой уверенностью в голосе. Но внутри у меня — пустота и леденящий ужас.

Проблемы наваливаются, словно снежная лавина. Пустая казна. Надвигающаяся война на два фронта. Внутренние склоки, саботаж воевод. Я не политик, не экономист, не великий стратег. Я артист провинциального Дома культуры. И все мои знания — отрывочные воспоминания из школьного курса истории, обрывки из книг и сериалов. Я загнал себя в угол, нахально раздавая свободы и ломая устои, а теперь не знаю, что мне делать дальше.

Рука сама тянется к кувшину с вином. Нет. От вина голова будет тяжёлой, а мне нужно ясно мыслить. Вернее, мне нужно перестать мыслить. Хотя бы на несколько часов. Иначе сойду с ума…

Раннее утро застаёт меня на вороном жеребце. Тот тяжело дышит, взбивая паром холодный осенний воздух. Под копытами чавкает грязь, смешанная с пожухлой листвой. Я скачу впереди свиты, стараясь не замечать ни промозглой сырости, ни тяжёлых мыслей, гнетущих душу. Ветер бьёт в лицо, треплет плащ, но не может развеять тревогу.

Вот и поле — огромное пространство побуревшей, примятой травы. Ветер гуляет по равнине, гоняя перед собой опавшие листья. Сокольничий, подъехав ко мне, подаёт перчатку и моего любимого кречета — Белогорлого.

Птица гордо и нетерпеливо ворочает головой. Её тёмные, бездонные глаза видят мир иначе, чем я. Она видит в нём добычу и цель. Как мне сейчас её не хватает.

Кречет на моей руке. Ощущаю лёгкий вес и цепкую силу лап. Белогорлый издаёт короткий, резкий крик. Он чувствует моё напряжение.

— Успокойся, — говорю ему вслух. — Сегодня ты царь, а я твой слуга.

Занимаем позицию на небольшом пригорке. Охотники и загонщики расходятся по краям поля. Тишина становится звенящей, нарушаемой лишь храпом лошадей и криком какой-то далёкой птицы.

И вот — сигнал. Вдали из-за зарослей бурьяна, взлетает стая тетеревов. Чёрные, суетливые пятна на фоне голубого неба.

Мгновение — и я подбрасываю руку вверх, освобождая кречета. «Вяжь!»

Больше я не царь. Я — зритель!

Белогорлый — это стрела, выпущенная из невидимого лука. Он не летит, а рассекает воздух. Его полёт — воплощение мощи и грации. Никаких сомнений, никаких сложных решений. Есть цель и есть путь к ней. Короткий, яростный, прямой.

Он настигает выбранную птицу стремительно. Кувырок в воздухе, удар — и вниз к земле падает клубок из перьев и когтей. Всё кончено. Чётко и быстро.

Во мне что-то отпускает. Сжимавшие горло тиски страха и неуверенности ослабевают. Я бегу с пригорка, не обращая внимания на удивлённые взгляды охраны. Подбегаю к тому месту, где сокольничий уже поднимает добычу.

Кречет снова сидит на руке. Гордый и спокойный. Его грудь чуть вздымается. Я глажу его оперение, чувствуя под пальцами упругую жизнь. Вот он простой и понятный мир. Сила, скорость, результат. Никаких финансовых дыр, никаких ультиматумов из Кракова.

Мы охотимся несколько часов. Кречет делает ещё две великолепные ставки. Каждая, как глоток свежего воздуха. Каждая, как напоминание, — ты можешь быть сильным, ты можешь побеждать. Но с каждой минутой, по мере того как азарт спадает, реальность начинает подступать вновь. Холодный ветер уже не кажется таким освежающим, он становится пронизывающим. Бескрайнее поле начинает напоминать огромную, пустую казну.

Возвращаемся тем же путём. Я смотрю на дорогу перед собой и понимаю — бегство не спасло. Оно лишь дало передышку. Игру в простого охотника пора заканчивать. Время возвращаться к самой главной, самой сложной роли. К роли царя, который всё знает, всё может и ни в чём не сомневается.

Но играть в одиночку больше не получается. Одного моего мастерства уже недостаточно. Публика становится взыскательней, а сценарий сложнее. Нужно новое представление. Масштабное. Зрелищное. Такое, что заставит забыть обо всех проблемах — и моих подданных, и меня самого. Представление, где я снова стану Пастырем, Голосом Неба, а не затравленным правителем, не знающим, как оплатить выставленные счета.

Идея рождается внезапно, как вспышка. Она безумна, рискованна, но она — единственный выход. Единственный козырь, который у меня остался. Если уж начал врать и играть, то грех отступать. Надо играть до конца.

В ушах шумит ветер, но я его уже почти не слышу. Внутри меня начинает складываться план. Не экономический, не военный — режиссёрский. Я мысленно расставляю декорации, подбираю актёров, продумываю мизансцены. Это будет не заседание Боярской думы и не указ на пергаменте. Это будет зрелище. Спектакль, который увидят все — от последнего крестьянина до заносчивого польского посла.

Я не знаю, решит ли он финансовые проблемы. Я не знаю, остановит ли он крымскую саблю. Но я знаю одно — он должен заставить всех поверить. Поверить в меня. А там, глядишь, и я сам, в конце концов, поверю в себя.

Конец первого тома. Ссылка на следующий: https://author.today/work/500749