Я возвращаюсь на свою станцию технического обслуживания, снова охваченный страданиями, оборванными силовыми кабелями и вывороченными светофорами. Мой механик прикован к информационному экрану, наблюдая за зрелищем горящего Мэдисона. Услышав, что я приближаюсь, Фил выбегает и приветствует меня с воодушевлением, которое меня озадачивает, учитывая внезапную смерть президента Джефферсона.
— Хуууу! Ты действительно надрал кое-кому задницу, здоровяк! Ого, скольких тех свиноводов ты переехал и пристрелил? По меньшей мере, около тысячи! Я так чертовски ревную, чувак, что даже не могу этого вынести, ну почему я должен был смотреть на экран, вместо того чтобы быть там, а ты был прямо посреди всего этого!
Я полностью останавливаюсь возле своего ремонтного ангара, не находя слов. Я привык ожидать от врага безжалостного пренебрежения к человеческой жизни, поскольку такие виды, как кверны, дэнги и мельконианцы, придерживаются системы верований, которая не предполагает сосуществования с другими разумными существами, не говоря уже о космических путешествиях. Но даже пятнадцатилетнее наблюдение за лидерами ДЖАБ’ы и их подстрекательской риторикой не подготовило меня к такой вспышке гнева со стороны человека, который, насколько мне известно, никогда не встречался с Грейнджерами и тем более не страдал от жестокого обращения со стороны Грейнджеров. Я буквально не знаю, как реагировать на его ликование.
Он ухмыляется ближайшему к нему внешнему сенсору.
— Ну и как? Каково это — наконец-то показать этим свиноводам, что их ждет? Тебе понравилось их давить? Бьюсь об заклад, ты никогда ничего подобного не делал, не так ли?
Вопросы Фила дают мне ориентиры, необходимые для формулирования ответа.
— Я — Боло Марк XX. Очевидно, вы не понимаете, что значит быть Боло. Я являюсь частью непрерывной ветви защитников человечества, ветви, которая насчитывает уже девятьсот шестьдесят один год. Я запрограммирован защищать населенные миры человечества от вреда. Я состою на действительной службе уже в течение ста пятнадцати целых и тридцати шести сотых лет. За это время я участвовал в трех крупных войнах, начиная с войны с Дэнгом стапятнадцатилетней давности. Я сражался с новой угрозой во время Квернских войн и был серьезно ранен в битве за Хердон III, где был убит мой командир. Я участвовал в трех кампаниях в нынешней войне с Дэнгом, которая сейчас охватывает тридцать семь человеческих звездных систем.
За эти сто пятнадцать лет активной службы я получил семнадцать медалей за участие в различных сражениях, три палладиевые звезды и четыре “Созвездия”, включая золотое, за героизм на полях сражений за Этену. Во время битвы за Этену я был частью боевой группы бригады из семнадцати Боло с миссией остановить вторжение дэнгов любой ценой, поскольку захват Этены открыл бы путь в сердце населенной людьми части Галактики.
Там мы столкнулись с пятьюдесятью боевыми машинами “Явак” тяжелого класса, восемьюдесятью семью “Яваками” среднего класса и двумястами десятью “Яваками” класса “Скаут”. Глубокая борозда, проплавленная на моем носу — след концентрированного огня четырнадцати тяжелых “Яваков”, использовавших тактику синхронного огня, которая пробила мои защитные энергетические экраны. Огонь “Яваков” расплавил девяносто восемь процентов моей брони и превратил все гусеницы в шлак. Затем они сосредоточили свои плазменные пики на моем носу в попытке проплавить мой боевой корпус из кремневой стали и вывести меня из строя.
Я уничтожил все четырнадцать тяжелых “Яваков” и шел по полю боя на голых катках, уничтожая каждого “Явака”, который оказывался в радиусе действия своих “Хеллборов”. Я уничтожил семь десантных транспортов, пытавшихся приземлиться, и сбил тяжелый крейсер дэнгов, вышедший на низкую орбиту. К концу сражения все шестнадцать других Боло моей боевой группы были уничтожены. Было убито семнадцать миллионов мирных жителей, но наступление дэнга было остановлено и превратилось в отступление. Верховное командование Дэнг справедливо пришло к выводу, что продолжение полномасштабных наступлений в сердце человечества обойдется слишком дорого. Поэтому они переключили свое внимание на пограничные миры сразу за Силурийской Бездной в попытке завоевать там жизненное пространство для беженцев из своих миров. Они были вынуждены сделать это, поскольку мельконианцы уничтожили треть миров дэнга в этом секторе и уже угрожали родному миру дэнга.
Учитывая масштабы войны на дэнгско-мелконианской границе, командование сочло меня необходимым для дальнейшей защиты человеческих миров. Вместо того, чтобы сдать меня на металлолом, меня оснастили новой броней и и гусеницами, а мои поврежденные орудийные системы были отремонтированы или заменены. Я прибыл на Джефферсон, где разгромил боевую группу дэнг, состоящую из двух бронированных крейсеров, шести десантных транспортов дэнг, восьми тяжелых “Яваков”, десяти “Яваков” среднего класса, двадцати восьми “Яваков” класса Скаут и большого количества пехоты, которую я не потрудился сосчитать, но которое исчислялось, как минимум, тысячами.
Сегодня мне было приказано проехать по улицам города, забитым гражданскими лицами, которые осуществляли свое законное право на свободу слова и собраний и делали это мирно, пока силы федеральной полиции не начали распылять рвотный газ и ломать им кости тяжелыми дубинками. Когда демонстранты попробовали скрыться от полиции, на них набросились орды городской шпаны, которые втоптали демонстрантов в тротуар с явным намерением убить. Их единственный путь к отступлению пролегал через территорию президентской резиденции. Это заставило Жофра Зелока приказать мне крушить все на своем пути, чтобы не дать охваченной паникой толпе перелезть через его забор. Несмотря на мои протесты, он повторил приказ переезжать всех на моем пути, причем — не только демонстрантов, но и напавших на них горожан.
Я не знаю, скольких людей я раздавил сегодня вечером на улице Даркони. Я не хочу знать. Моя цель — защищать миры человечества, а не давить протестующих. Когда грейнджеры штурмовали президентскую резиденцию, я стрелял сквозь стены. Я сделал это, чтобы защитить человека, который приказал убивать своих собственных сторонников в интересах спасения собственной шеи. Затем он по глупости выпрыгнул из окна и приземлился посреди группы людей, у которых были все основания ненавидеть его. Он погиб ужасной смертью. К сожалению, перед этим он вынудил меня раздавить тысячи ни в чем не повинных людей.
Фил сидел тихо, как мышь. Очень тихо. Я никогда не видел его таким тихим. Даже нано-татуировка на его лице стала неподвижной. Он несколько раз сглатывает, не произнося ни слова. Он смотрит на землю рядом с моими гусеницами в течение одной целой и тридцати семи сотых минуты. Он поднимает глаза и видит что-то застрявшее в моей гусенице, что заставляет его побледнеть. Он снова опускает взгляд.
— Я ничего этого не знал, — наконец пробормотал он. — Никто в новостях ничего такого не говорил.
— Это меня не удивляет.
Он снова поднимает взгляд, на его татуированном лице отчетливо читается недоумение.
— Ты не удивлен? Что ты хочешь этим сказать?
— Вещательные и печатные средства массовой информации регулярно осуществляют умелое, обширное и избирательное редактирование того, что они сообщают.
— А? Не понимаю, что это значит.
— Они не рассказывают всей истории, а о том, что они рассказывают, они лгут. Часто.
Глаза Фила расширяются, затем сужаются.
— Откуда ты это знаешь? Ты же нигде не бываешь. Ты просто сидишь в этом здании и ничего не делаешь весь день, кроме сна или чего там делает машина.
— Я не сплю. В связи с обстоятельствами отзыва моего последнего командира я бодрствую двадцать пять часов в сутки, каждый день. Вот уже пять лет я в сознании без перерыва. Я слежу за всеми передачами, исходящими из коммерческих и правительственных источников. Я ежедневно просматриваю планетарную сеть. Я могу получить доступ к камерам видеонаблюдения практически в каждом правительственном или частном офисе на Джефферсоне и часто это делаю. Я могу напрямую взаимодействовать с большинством компьютерных систем в этом мире. В девяноста девяти и двух десятых процентах случаев я делаю это в статусе “только для чтения”, что позволяет мне получать доступ к информации, введенной практически любым человеком, использующим компьютер, подключенный к сети передачи данных. Когда ситуация того потребует, я могу поручить компьютерам выполнить конкретные задачи в интересах успешного завершения моей миссии.
— Ты можешь все это делать? — Слабо спрашивает Фил. — Посмотреть, что там на экране компьютера Гая? Или велеть ему, чтобы он что-нибудь сделал? Ты шутишь, не так ли?
— Боло Марк ХХ не обладает чувством юмора. Я не “шучу” по вопросам планетарной безопасности. К примеру, я определил, — добавляю я, — что вы предпочитаете сайты и чаты с хорошо обеспеченными и скудно одетыми женщинами.
Фил и его нано-татуировка приобретают интересный малиновый оттенок.
— Ты… я… но… — Он запинается, явно борясь с какой-то новой для него концепцией. Мышление любого рода можно квалифицировать как новую концепцию для него. Учитывая визуальные сигналы, которые я воспринимаю, очевидно, что Фил думает или пытается думать. Я считаю это шагом в правильном направлении. Он наконец находит, что сказать.
— Если ты можешь слушать и читать все это, почему ты никому ни о чем не рассказал?
Фил, очевидно, предпринимает отважную попытку, но даже я не могу расшифровать это заявление.
— О каких вещах я кому-то не рассказываю?
Он морщит лоб, изображая невероятное искривление кожи и извивающиеся фиолетовые завитки, поскольку нанотатуировка реагирует на какие-то сильные эмоции.
— Обо всем том, о чем людям не рассказывают в новостях. Например о том, что президент был убит сегодня вечером. Почему они не сказали нам, что президент был убит сегодня вечером?
— Я не знаю ответа на этот вопрос.
— Но почему ты никому об этом не рассказываешь? Я имею в виду, никому, кроме меня.
— Кому я должен сказать?
Он долго моргает.
— Ты мог бы рассказать репортерам что-нибудь в этом роде. Ты мог бы сказать им, что они должны сообщать людям такие важные вещи.
— К чему призывать к правде тех, кто осознанно лжет?
Он чешет татуированную сторону своего лица, выглядя крайне смущенным. Ясно, что Филу трудно думать самостоятельно.
— Не знаю… Может, и ни к чему… Но кому-то же надо рассказать!
— У вас есть предложения относительно того, кто мог бы меня выслушать?
Это не совсем риторический вопрос. Я был бы рад любому подлинному пониманию того, как мне следует разрешить ситуацию, с которой я столкнулся. Было бы здорово услышать совет, как вести себя дальше, но Фил лишь пожимает плечами.
— Я не знаю. Я должен немного подумать об этом. — Он снова смотрит на меня. — Ты опять весь в проводах, там, сверху, нужно убрать это дерьмо. А еще… — он делает паузу, снова судорожно сглатывает. — А еще тебе надо помыть гусеницы. У тебя на них такое…
Он делает полупрезрительный жест пальцами правой руки, рисуя в воздухе перед своим лицом и грудью грубую крестообразную фигуру. Я предполагаю, что он, как и многие люди итальянского происхождения, католик. Я также предполагаю, что он — до недавнего времени — не вспоминал об этом факте. Возможно, за идеологической обработкой, которой его пичкали с младших классов школы, все еще скрывается человеческая душа, судя по описанию, указанному в его рабочем досье. Или, может быть, это его городские собратья-мученики вывели его совесть из комы?
Он неуверенно оглядывает ремонтный отсек.
— Есть идеи, как мне это сделать? Я имею в виду, отмыть тебя?
Я указываю ему на существование брандспойта на водяной магистрали с высоким давлением, установленную как раз для этой цели, и провожу его через процедуру включения системы и использования оборудования без получения травм. День выдался долгим. К тому времени, как мои гусеницы и корпус снова становятся чистыми, Фил Фабрицио валится с ног от усталости. Он, спотыкаясь, выходит из ремонтного отсека и, пошатываясь, направляется к помещению, которое Саймон занимал столько лет. Однако он не ложится спать. Он открывает бутылку чего-то алкогольного и садится в темноте, выпивая и размышляя в одиночестве.
По крайней мере, он думает.
После того дня, который я пережил, я цепляюсь даже за это, как за противоядие от нарастающего отчаяния. Я не думал, что возможно так сильно скучать по Саймону Хрустинову, как я скучаю сегодня вечером, пока кровавая вода стекает по канализационным трубам в полу моего ремонтного отсека и кроваво-красная луна восходит над Дамизийскими горами в пятидесяти километрах к востоку.
Моя дневная битва закончилась, но, судя по сообщениям, которые я просматриваю в ленте новостей, правительственным каналам экстренной помощи и отчаянным призывам о помощи по радио, поступающим практически из всех частей Мэдисона и ферм поймы Адеро неподалеку от него, ночная вакханалия только начинается. Все города Джефферсона и их окрестности захлестнула волна массовых убийств.
Ночь обещает быть долгой и страшной…
Кафари наблюдала, как Елена заползает в канализацию со своего насеста на крыше. Как только дочь оказалась под землей, она воспользовалась коммуникатором аэромобиля, чтобы подключиться к чату, наиболее часто используемому грейнджерами в этой части Джефферсона. Так же она разместила предупреждения на основных сайтах Грейнджеров и запрограммировала коммуникатор аэромобиля на воспроизведение устного предупреждения, которое начнет транслироваться на всех гражданских частотах, к которым коммуникатор сможет получить доступ. Она подключила таймер обратного отсчета, которые должен был стартовать воспроизведение через десять минут после ее ухода. Затем она бросилась вниз по лестнице на крышу, вылезла через окно и спустилась на руках. Она слегка оттолкнулась, чтобы упасть в переулок, ударившись ногами, но не пострадав. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы проскользнуть через люк и закрыть за собой крышку.
Елена ждала внизу, держа в руке фонарик.
— Я нашла запасные батарейки, — сказала она.
— Хорошо. Нам придется долго здесь ползать. Попробуем добраться до квартиры.
Елена просто кивнула. Они двинулись в путь, пробираясь по пояс в воде. Это было тяжело, а вода была холодной, но они упорно шли на север, делая краткие передышки каждые полчаса. Когда они, наконец, добрались до своего района, Кафари нашла лестницу, ведущую к еще одному люку. Солнце уже давно село, так что под покровом темноты будет нетрудно добежать до входной двери. Кто-нибудь мог заметить их, но она надеялась, что кризис, разразившийся в центре города, хорошенько займет ПГБ в других местах, нежели обращать внимание на чье-то появление из канализации на окраине.
Кафари поднялась почти до самого люка, когда почувствовала запах гари. Некоторое время она старалась что-нибудь рассмотреть сквозь щели в решетке. Ночь была слишком шумной, но она не могла сказать, что именно производило этот шум. Поэтому она уперлась плечом в крышку и приподняла один край, не более чем на ширину ладони. Ее сразу оглушил грохот, а запах дыма едкими пальцами сдавил горло. Она осторожно выглянула наружу. Стоило ей разглядеть происходившее у них с Еленой над головами, как она тут же опустила крышку, стараясь, чтобы та не лязгнула об асфальт. Затем она соскользнула обратно в грязь и долго стояла, скорчившись, борясь с приступом рвоты и дрожа так сильно, что ее зубы клацали друг о друга.
— Что случилось, мама? Что там наверху?
Она покачала головой, не в силах пока говорить, и указала рукой дальше на север. Елена молча взяла фонарик и двинулась вперед. Через час шатавшаяся от усталости и продрогшая Кафари объявила привал. У нее не было аппетита, но им было не дойти до космопорта, не подкрепившись. Путь предстоял еще очень долгий и трудный. Прислонившись к стене, они с Еленой жевали то, что нашли в своих импровизированных рюкзаках. Когда они были готовы снова отправиться в путь, Елена нарушила долгое молчание.
— Что там было, мама? Когда мы останавливались в последний раз? — В ее голосе прозвучали такие злобные нотки, каких Кафари никогда раньше не слышала. — Снова Боло?
Кафари покачала головой.
— Нет. — Кафари совсем не хотелось вспоминать жуткую картину, на мгновение представшую ее взору.
— Что же тогда?
Она встретилась взглядом с Еленой. Луч фонарика высветил страх в глазах Елены, блики играли на ее лице зловещими красноватыми пятнами.
— Мама, что там было?
Кафари тяжело сглотнула.
— Линчевание толпы. — Ей удалось подавить подступающую тошноту от этих двух коротких слов.
— Линчевание толпы? Но… — ресницы Елены озадаченно дрогнули. — Кого там линчевали? Все в Мэдисоне поддерживают ДЖАБ’у.
Кафари покачала головой.
— Они добрались до ближайших ферм. Мое предупреждение… — Она остановилась, проглотив тошноту. — Возможно, мое предупреждение не прозвучало вовремя. Или, может быть, некоторые люди просто не поверили. Или просто не успели скрыться. — Кафари с трудом перевела дух. У нее перед глазами стояли уличные фонари, увешанные кусками разрубленных человеческих тел.
— Куда же мы теперь? — еле слышно прошептала Елена.
Ее вопрос отвлек внимание Кафари от ужасов города к их насущным потребностям.
— Космопорт.
Елена явно удивилась, но она не прокомментировала и не задала вопросов. Молчание Елены одновременно принесло Кафари облегчение и огорчило. Облегчение, потому что ей не хотелось вспоминать о кладбище, оставшемся там, не говоря уже о том, что они тоже вполне могли быть повешенными на ближайшем фонарном столбе. А огорчило, потому что это проиллюстрировало внезапный болезненный переход Елены от доверчивого ребенка к решительному взрослому человеку.
Следующие два часа показались Кафари с Еленой сплошным кошмаром, но они продолжали идти, подстегиваемые обоюдным желанием остаться целыми и не стать украшением фонарного столба. Недалеко от окраины города, где не было такой большой инфраструктуры, чтобы нуждаться в трубе большого размера, канализационная труба сузилась настолько, что перекрыла им путь. К тому времени Кафари была более чем готова сдаться. Дрожа от усталости и озноба, они остановились у очередной крышки люка, до которой добрались. По часам Кафари было около полуночи. Она прошептала:
— Поднимусь, посмотрю.
Елена, тяжело дыша, привалилась к стенке трубы, а ее мать медленно полезла вверх. Она напряженно прислушивалась, но не слышала ничего, кроме тишины. Решив, что риск оправдан, она со скрежетом приподняла железную крышку и выглянула наружу. Город позади них представлял собой жуткое зрелище. Целые районы, лишенные электричества, погрузились в темноту, а в центре зловеще мерцало красноватое зарево от множества горящих зданий. Автомобилей нигде не было видно.
Она вглядывалась во все стороны, находя только тишину и темноту. Как она и надеялась, они с Еленой уже выбрались из города. Даже двигаясь вслепую, они почти не сбились с пути и оказались всего в нескольких кварталах от места, куда надеялись попасть. Трущобы Порт-Тауна были слева от них, беспорядочное нагромождение бараков, низкопробных питейных заведений, игорных притонов и публичных домов, все это сегодняшней ночью было зловеще темным, но отнюдь не тихим. Кафари не хотела знать, что вызывает это конкретное сочетание звуков. Того, что она мельком увидела в центре Мэдисона, было достаточно, чтобы весь следующий год ее мучили кошмары.
Справа возвышались склады и заброшенные фабрики с сорняками, растущими из трещин на парковках. Более или менее прямо впереди, в полукилометре от них, находился космопорт. Энергоснабжение работало благодаря аварийным генераторам, из-за чего здания порта сияли, как звезды в кромешной тьме. Кафари не увидела ни полиции, ни военных патрулей, но это не означало, что там их не было. Учитывая полное отсутствие движения, Кафари держала пари, что был введен комендантский час по военному положению. Не хочется даже думать, что с ними будет, если их сейчас поймают, но надо обязательно выбраться из канализации и проникнуть в космопорт. Придется рискнуть!
— Нам осталось пройти около полукилометра.
Сильно дрожа, они поползли наверх и выбрались на дорогу. Кафари водрузила крышку люка на место, и они поплелись в сторону Порт-Абрахама. Разумеется, они не стали шагать по дороге. Кафари повела их длинным обходным путем, в противоположном от Порт-Тауна направлении, к инженерному комплексу и своему офису. Если где-то и были охранники, то они должны были находиться возле грузовых складов недалеко от Порт-Тауна. Но по мере того как они приближались к главному комплексу порта, недоумение Кафари росло. Везде было пустынно. Ни полицейских, ни охраны, никого.
Она бросила тревожный взгляд через плечо и увидела зловещее зарево все еще тлеющих пожаров. Они находились с подветренной стороны от дыма, но масштабы катастрофы дали Кафари ключ, необходимый ей, чтобы понять полное отсутствие безопасности в порту. Каждый охранник, полицейский и офицер ПГБ были сейчас нужны в другом месте. Значит скорей! Они добрались до инженерного узла без происшествий. Кафари выудила из мокрого кармана удостоверение личности и направилась к двери, которой пользовалась пять дней в неделю в течение многих лет. Считыватель отсканировал карточку, и они проскользнули внутрь. Оказавшись внутри, когда дверь за ними надежно закрылась, Кафари вздохнула немного легче.
— Сюда! — прошептала она. — Тут служебные раздевалки.
Ковыляя по узким коридорам, они наконец добрались до раздевалок и прачечных, которыми пользовались бригады технического обслуживания и уборки, грузчики и пилоты шаттлов. Они выбросили свою грязную, вонючую одежду в мусорный бак, затем отправились в душевые кабины. Ощущение горячей воды и мыла было восхитительным, они сотворили чудеса с их настроением. Чистая форма обслуживающего персонала, носки и обувь, украденные из шкафчиков, которые вскрыла Кафари, позволили им снова почувствовать себя почти людьми.
Елена держала теперь уже чистую кобуру Кафари на поясе под электрической сушилкой для рук, в то время как Кафари занималась чисткой своего пистолета в раковине, смывая остатки грязи. Она снова собрала пистолет, затем обернула вокруг живота уже высохшую кобуру и сунула в нее пистолет. Она даже не потрудилась спрятать его под рубашкой. Не сегодня.
— И что теперь? — тихо спросила Елена.
— Дальше мы найдем себе настоящий ужин, а потом поищем транспорт.
— Какой транспорт? — нахмурившись, спросила девочка. — Я имею в виду, куда мы направляемся?
— “Звезда Мали” пришвартовалась к “Зиве-2” сегодня днем.
Брови Елены, озадаченно сдвинутые, резко взлетели вверх.
— С другого мира? — ахнула она. — Но… — Она ошеломленно закрыла рот. — Ты хочешь, что мы улетаем с Джефферсона? На Вишну? К папе?
Кафари кивнула, не озвучивая вслух своих настоящих планов. После того, что она увидела сегодня вечером, Кафари никуда не собиралась улетать. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком много невинных жизней уже было потеряно. Но Елене здесь оставаться нельзя, нравилось ей это или нет. Надо отправить ее с Джефферсона, даже если для этого ее придется оглушить.
— Как нам выбраться с планеты? — Спросила Елена. — У нас же нет пропуска на шаттл. И я не думаю, что ПГБ вообще сейчас позволит бы кому-либо подняться на борт шаттла, способного выходить на орбиту. — Она сглотнула, впервые в жизни до конца поняв последствия последних событий на родной планете. — Они же не захотят, чтобы кто-нибудь рассказал о том, что здесь происходит, не так ли?
— Это точно, — согласилась Кафари. — Но мы их перехитрим… А сейчас давай поищем еду, — настаивала Кафари. Она выбросила все, что они брали с собой, в ближайший мусорный бак, нашла спортивную сумку в другом взломанном шкафчике, затем повела их по пустым, гулким коридорам. Они направились в продовольственный центр космопорта, где совершили налет на кухню ресторана. Поглощение ужина заняло всего десять минут. Затем Кафари начала складывать еду в сумку.
— Почему мы берем так много? — Спросила Елена.
— Потому что я не знаю, когда мы окажемся на орбите. Грузовые суда работают по плотному графику, а “Звезда Мали” должна отбыть с “Зивы-2” завтра около полудня. Если она отправится по расписанию, нам не придется ждать дольше нескольких часов. Но если возникнут задержки из-за беспорядков в Мэдисоне — если президент был убит, а я держу пари, что это так, — мы можем застрять на часы. Возможно, на дни. И как только мы окажемся в нашем укрытии, мы не станем больше выходить. Я не хочу рисковать тем, что меня поймают, когда я попытаюсь добыть там еще еды.
Смертельно уставшая Елена не стала рассуждать, а просто кивнула, принимая объяснение за чистую монету. У Кафари жалось сердце. Ее маленькая девочка еще так доверчива. Она застегнула сумку на молнию, и зашагала через космопорт другим маршрутом, направляясь к грузовой части порта. Они обнаружили ряды больших грузовых контейнеров, аккуратно маркированных, чтобы грузчики могли с первого взгляда определить, какие контейнеры загружать в какой трюм, на орбитальный грузовик или на случайное попутное пассажирское судно. Кафари выбрала большой контейнер, на бирке которого было указано, что в нем переработанная рыбная мука — единственный экспортный продукт, все еще производившийся Джефферсоном. Идея экспорта любых продуктов питания вызвала беспорядки, особенно среди взрывоопасной городской бедноты, поэтому пропагандисты ДЖАБ’ы были очень осторожны, уверяя общественность, что единственной вывозимой пищей была второсортная местная рыба, обработанная для употребления землянами в соответствии с договором.
— Мы откроем крышку, вычерпаем столько рыбной муки, чтобы нам хватило места, и высыплем все, что вычерпали куда-нибудь в мусорный бак.
Елена кивнула и вскарабкалась наверх, чтобы попытаться открыть откидную крышку.
— Не открывается, мама. Я не вижу никаких признаков замка, но она не поддается. Как будто все тут заварено наглухо. — Она наклонилась, заглядывая через борта. Когда она добралась до задней части контейнера, она сказала:
— Эй, это странно. Посмотри на это, мама. Зачем кому-то понадобилось врезать дверцу в грузовой контейнер, полный рыбной муки? Она же хлынет наружу в ту же минуту, как ты попытаешься ее открыть.
Кафари обошла контейнер сзади и, нахмурившись, посмотрела на дверь, которая была вделана в узкий конец контейнера.
— Действительно странно…
— Я собираюсь проверить другие контейнеры, мам. — Она быстрым шагом прошла между сложенными грузовыми ящиками. — Смотри, на этом контейнере тоже боковая дверца! И на этом. И вон там. На тех, что внизу, нету, но на всем этом ряду есть. — Она указывала на контейнеры, ближайшие к дверям склада.
Кафари нахмурилась еще сильнее, когда до нее дошли последствия такого размещения.
— Они будут загружены первыми, в заднюю часть грузового отсека судна. Выборочные проверки вряд ли выявят дверцы в заставленных другими контейнерах.
Это наводило на множество интересных мыслей. Она приняла внезапное решение и дернула ручку вверх. Металлическая дверь со скрипом открылась, но рыбная мука не высыпалась наружу. Вместо этого хлынувший наружу воздух принес с собой запах мясной лавки. Кафари включила фонарик и заглянула в контейнер. От того, что она там увидела, у нее пропал дар речи.
Весь внушительный контейнер был набит мясом. И не просто мясом, и уж точно не той вредной второсортной рыбной мукой, которую они годами поставляли шахтерам на Мали. Она увидела целые говяжьи бока. Толстые окорока, разрезанные по центру. Ломтики колбасы со специями, фирменного блюда Каламетского каньона, которое конфисковалось правительством так быстро, как только владельцы ранчо успевали его изготавливать и упаковывать. Предполагалось, что эту еду отправляют трудолюбивым экипажам рыболовецких траулеров и горнякам железных рудников в высоких широтах. Если в каждом из модифицированных грузовых контейнеров находилось столько разделанных туш и мясных полуфабрикатов, то по меньшей мере четверть годовой продукции всех ранчо Джефферсона находилась прямо здесь, ожидая отправки под видом чего-то другого.
Кто же организатор контрабандных поставок? Жофр Зелок или кто-то из правящей верхушки ДЖАБ’ы? Может, сам Витторио Санторини? Кем бы ни был этот человек, он явно получает огромные барыши, продавая мясо малийским шахтерам, способным оплачивать продукты, о которых давно забыли джефферсонские безработные. Кафари очень захотелось передать изображение содержимого этих контейнеров в джефферсонскую информационную сеть и посмотреть, как правительство будет успокаивать взбунтовавшийся полуголодный народ.
Впрочем, оно наверняка опять отправят Сынка раздавить их.
Задыхаясь от бессильной ярости, Кафари вцепилась в края дверного проема с такой силой, что у нее побелели пальцы. Затем она прошлась вдоль контейнеров, пытаясь оценить, каким будет порядок погрузки, когда эти контейнеры запихнут в шаттл и доставят в грузовой отсек на борту “Звезда Мали”.
— Мы поедем вот в этом, — решила она. — Меньше шансов застрять в штабеле, что даст нам время из него вылезти на борту корабля.
— А мы не задохнемся?
Кафари покачала головой:
— Нет, шаттлы разгружаются по двухуровневой системе обработки грузов. Скоропортящиеся продукты никогда не транспортируют в вакууме. В трюме шаттла будет воздух, и он пришвартуется к шлюзовой камере “Зивы-2”. Тамошние стивидоры[23] перенесут контейнеры в грузовые отсеки перевозчиков, которые пришвартованы к боковой части станции. Этот контейнер все время будет находиться атмосфере. Иди, закрой за собой дверь.
В одном из соседних помещений Кафари нашла пару кусков брезента, открыла выбранный контейнер. Она достала дюжину полноразмерных окороков, охлажденных для транспортировки, но не замороженных, освободив достаточно места для дочери и сумки, затем отнесла мясо в мусорный бак и выбросила его туда, спрятав следы их вмешательства.
— У тебя работает коммуникатор? — спросила она Елену.
— Да.
— Ну вот и отлично. Это мясо не замороженное, но мы немного подождем, прежде чем заползать в него. Нет смысла мерзнуть раньше времени. Сюда, — она села между стеной и грузовым ящиком, — свернись калачиком. Давай немного поспим.
Елена села на пол и положила голову на плечо матери. Через несколько минут измученная девочка крепко спала. У Кафари подступил комок к горлу. В последний раз дочь спала, прижавшись к ней, еще пятилетней малышкой. Кафари хотелось обнять Елену и больше никогда не отпускать, но сейчас она не могла это сделать. Чтобы уберечь Елену, ее придется тайно вывезти с планеты, доставив в безопасное место к отцу. У Кафари навернулись на глаза слезы. Как же ей самой хочется оказаться в объятиях любимого мужа! А ведь для этого достаточно очистить еще немного места в контейнере…
Она подавила страстное желание. Во время последней войны она нашла достаточно мужества и сил отбросить собственный ужас и потребность в безопасности, чтобы спасти жизнь человека, в котором нуждался ее мир. Сегодня вечером, накануне совсем другой войны — той, о которой ДЖАБ’а еще не подозревала и которая только что была объявлена, — она обнаружила, что ей снова понадобится это мужество, эта сила. Ей предстояло спасать еще жизни, на этот раз, возможно, тысячи.
Новая война Кафари только начиналась.
Она подождала, пока Елена крепко уснет. Как только она убедилась в этом, она осторожно встала, подняла спящую дочь на руки и осторожно положила ее — все еще крепко спящую — в освобожденное ею пространство. Кафари подоткнула брезент вокруг своей дочери и откинула назад прядь волос, наклонившись, чтобы поцеловать ее в лоб легким касанием губ. Затем она закрыла дверь и заперла ее на задвижку, еще несколько мгновений постояла возле него, глотая горячие слезы. Затем выпрямилась и зашагала через пустой космопорт, чтобы раздобыть для себя транспорт.
Она шла на войну.
Саймон был дома, выполняя очередной комплекс гимнастических упражнений, предназначенных для укрепления его мышц, когда на информационном экране запищал сигнал входящего сообщения. Даже после двух лет напряженной терапии, которая стала постоянной частью его новой жизни, Саймон все равно быстро выбивался из сил. Он вытер пот рукавом и, тяжело дыша, неуклюже подошел к столу.
— Хрустинов слушает, — сказал он, включив звук и изображение.
Первое, что он увидел, было лицо Кафари. У него перехватило дыхание. Она была так прекрасна, что один только взгляд на нее вызывал ноющую боль в его теле.
— Кафари? — прошептал он, не совсем веря своим глазам.
— О, Саймон… — Ее глаза были влажными. Присмотревшись, Саймон увидел что выглядела она ужасно. Ее глаза были затравленными, с темно-фиолетовыми пятнами усталости и чего-то еще, от чего мышцы его живота сжались от страха. Она потянулась к камере, как будто пытаясь коснуться его лица. Он непроизвольно протянул руку в ответ, коснувшись кончиков ее вытянутых пальцев своими. Он почти ощущал тепло ее аромат жаркого летнего дня, луговых цветов и меда.
— Что случилось? — спросил он, расправив плечи и готовясь к самому худшему. — И почему через SWIFT? Мы не можем позволить себе…
— Мы за это не платим. Я взломала центр связи космопорта, чтобы позвонить. Я настроила эту штуку на передачу в режиме скремблирования, с автоматическим дескремблированием на твоей стороне… — Ее голос дрожал. — Саймон, “Звезда Мали”, на рассвете сойдет с орбиты, направляясь к Вишну. На ней Елена. Я отправила ее к тебе.
— Что?! Да что там у вас происходит?!
— Жофр Зелок мертв. Как и вице-президент Кальвер. Они приказали Сынку подавить демонстрацию Грейнджеров… — Она замолчала, так как ее голос сильно дрожал. — Саймон, он давил людей насмерть. Много людей. Я даже не могу предположить, сколько. Елена была в толпе. С Эми-Линн и Шармейн. Я вытащила Елену, но не смогла дотянуться до ее друзей…
Саймон смотрел в опустошенные глаза своей жены через разделявшие их световые годы, настолько потрясенный, что даже не мог говорить. Боль в ее глазах пронзала его до глубины души.
— Выжившие толпой окружили президентскую резиденцию и подожгли ее. Мы с Еленой выбрались через канализацию. Сейчас там бойня. Толпы линчевателей вытаскивают грейнджеров из бараков джабхозов и подвешивают их на фонарных столбах. Поджигают еще целые здания, тысячи людей громят и мародерствуют. — Она сделала долгий, прерывистый вдох, пытаясь совладать с невнятным рассказом, который она выплескивала. — Мой кузен Стефан служит на борту “Звезды Мали”. И капитан “Звезды” у меня в долгу, в большом. Мы тайно доставили ее на корабль. Стефан передаст ее тебе. Они должны выйти на орбиту вокруг Вишну через три дня.
Саймон хотел спросить, почему ты не поехал с ней? Но прежде чем он смог выдавить из себя эти слова, его жена сама ответила на этот немой вопрос:
— Я не могу уехать, Саймон, пока нет. Я просто не имею права уезжать. Мои друзья попали в беду. А среди них и те, что разводили когда-то асалийских пчел…
— О, Господи… — Он мгновенно понял, кто попал в беду. Боль в ее голосе вызвала у него желание обнять ее обеими руками и никогда не отпускать.
— Есть и еще кое-что, — нерешительно прошептала она.
— Что? — тихо спросил он.
— Ты получишь сообщение. От моих родителей. И, может быть, от джефферсонского правительства. Тебе напишут, что Елена и я были убиты во время сегодняшних беспорядков. Я мертва, Саймон. И я должна оставаться таковой. Даже мои родители не должны знать, что я жива. То, что здесь происходит, должно прекратиться. Вот, что я намерена сделать, так или иначе. Скажи Елене… — Она на мгновение запнулась. — Когда она доберется до тебя, скажи ей, что я была убита при попытке покинуть космопорт. Так будет лучше.
— Кафари… — вырвался стон боли. Но он подавил желание умолять ее, зная, что это ни к чему хорошему не приведет. — Будь осторожна, — прошептал он вместо этого.
— Я так сильно люблю тебя, Саймон. И все-таки этого недостаточно… Если бы я полетела с Еленой, то снова увидела бы тебя, но я не смогла… Прости меня, пожалуйста! — Она изо всех сил пыталась сдержать слезы на глазах.
Никаких слез, сказал он ей однажды. Никогда не проливай слез накануне битвы…
Кафари была женой полковника до мозга костей, стоя в пустом космопорту перед похищенным передатчиком SWIFT, в разгар беспорядков, которые сжигали дотла столицу ее родной планеты, готовая к схватке с ДЖАБ’ой и Боло, а все, что она могла сказать, это сбивчиво попросить у мужа прощения за то, что недостаточно любила его.
Из нее вышел бы чертовски хороший офицер Бригады.
Саймон молился и всей душой надеялся на то, что бремя партизанской войны окажется ей по плечу.
— Никогда не извиняйся за то, что исполняешь свой долг. И помни, что я очень тебя люблю.
Кафари снова чуть не расплакалась, но смогла сдержаться,
— Береги себя, — прошептал Саймон.
кивнула и коснулась пальцами объектива.
— Я дам тебе знать о себе при первой же возможности, — прошептала она.
Потом Кафари по-военному отдала ему честь. Саймон тоже отдал честь жене, чувствуя, как сжалось его сердце, в котором он бережно хранил все самое дорогое
Затем передача закончилась, и Саймон остался один в своей маленькой квартирке. Он долго стоял, уставившись на темный экран, жалея, что не может втиснуться в поток данных SWIFT оказаться рядом с женой. И поскольку он не мог, он решил заняться чем-нибудь полезным, что он мог сделать.
Он связался с бюро паспортов, чтобы организовать иммиграцию Елены.
Кафари посадила похищенный ею в космопорту аэромобиль на крышу своего мэдисонского дома, предварительно тщательно отключив его идентификационный передатчик. Хотя в центре столицы Джефферсона все еще царил хаос, она все-таки решила рискнуть и забрать из квартиры нужное ей оборудование и осторожно спустилась с крыши. Она спустилась с крыши, не замеченная даже своими ближайшими соседями, которые или сами бесчинствовали на улице, либо прятались за запертыми дверями и окнами, слишком напуганные, чтобы даже выглянуть из-за задернутых штор. Здание Во всем доме царила зловещая тишина.
Сборы Кафари были недолгими. Ее компьютерное оборудование было одним из самых мощных и совершенных на Джефферсоне, и она сохранила военные коммуникационные устройства, купленные Саймоном на собственные деньги, что даст ей безопасное средство общения с людьми, которых она собиралась завербовать. Как командиру восстания, которое зародится сегодня ночью, ей понадобится это снаряжение. Личные вещи Кафари поместились в одной сумке. Одежда, подходящая для пеших прогулок по пересеченной местности, прочные ботинки, туалетные принадлежности, хорошо укомплектованный медицинский набор. Под конец она захватила несколько самых дорогих ее сердцу вещей, которые легко влезли в один карман: боевые медали Саймона, свою президентскую медаль, жемчужное ожерелье Елены и пару фотографий мужа и дочери, которые она безжалостно вырвала из рамок.
Мужественно заставив себя махнуть рукой на все остальное, никем не замеченная, Кафари вытащила вещи на крышу. Она все еще грузила их в аэромобиль, когда бушевавшая на улице толпа подожгла здание. Кафари на всю жизнь запомнит его охваченные пламенем стены, на которые она смотрела, поднимаясь в воздух. Сжав зубы, Кафари полетела на север над самыми крышами домов. Добравшись до космопорта, она повернула на восток к Дамизийским горам. Оставив Мэдисон далеко позади, она снова настроилась на передачу Аниша Балина, слушая его трансляцию на своем наручном коммуникаторе. Его реакция на массовые убийства и беспорядки в Мэдисоне была бурной, сочетавшей едкие требования справедливости и холодную ярость по поводу убийства безоружных, невинных гражданских лиц.
Однако интереснее всего Кафари было узнать последние известия о собственной персоне. Обнаружение разбитого аэромобиля Кафари на крыше того танцевального клуба заставило Поля Янковича и прочих звезд джабской масс-медиа мрачно предположить, что она, должно быть, была вовлечена в какой-то гнусный заговор с целью убийства президента и вице-президента. Они даже предполагали, что она залегла на той крыше в качестве снайпера, каким-то образом ухитрившись заставить Жофра Зелока выпрыгнуть из окна с расстояния в километр от Президентской резиденции. В конце концов, она была Грейнджером и женой полковника Хрустинова, кровожадного убийцы и величайшего врага, с которым Джефферсон когда-либо сталкивался. Поль Янкович была в восторге от ее очевидной кончины под стальными гусеницами Боло.
В ответ на эти обвинения Аниш Балин не только разнес в пух и прах очередную джабовскую ложь, но и наговорил о Кафари такого, что она чуть не расплакалась от смущения. Не каждый день приходится слышать, что тебя превозносят, как святую еще при жизни. Ей было невыносимо думать о муках, которые испытывала ее семья, смотря и слушая эти передачи. Особенно с учетом того, что ей нужно было оставаться мертвой. Поэтому она запихнула свое горе на самое дно души и сосредоточилась на том, чтобы добраться до студии Аниша Балина до того, как туда доберутся подразделения полиции государственной безопасности.
Ряд причин побудил Кафари рискнуть связаться с ним. Как знать, может он достаточно серьезно относится к делу Грейнджеров, и ради них он сможет взглянуть в лицо еще большей опасности, чем риск пэгэбэшных допросов, которыми ему уже не раз грозили джабовцы, и найти более здоровую работу. Играло роль и то, что Балин был самым популярным Грейнджером на планете, олицетворением их образа жизни и традиций, пользующимся большим уважением и способным собрать последователей, в которых нуждалась Кафари. Ее убежденность в том, что ожидаемую продолжительность жизни Аниша Балина теперь можно исчислить часами, побудила ее направиться прямиком в его студию, хотя бы для того, чтобы его предупредить. Он мог бы многое сделать, если Кафари сможет сохранить ему жизнь достаточно надолго.
Она беспрепятственно добралась до Шахматного ущелья и сосредоточила свое внимание на высоких скальных стенах, не желая в конечном итоге превратиться в жирное пятно на стенах каньона. Она использовала бортовой навигационный компьютер, чтобы проложить самый короткий курс к ферме Аниша Балина. В полукилометре от нее Кафари спрятала аэромобиль в расщелине, образовавшейся в разрушающихся стенах каньона, а затем проделала остаток пути пешком.
Студия Аниша оказалась маленькой мастерской в сарае позади его дома, спрятанного одном из отдаленных уголков Каламетского каньона. В его доме было темно, но из окон сарая сочился свет. Она подняла свой наручный коммуникатор, чтобы послушать. Балин снова говорил о ней в почти смущающих выражениях, и яростно требовал расследования обстоятельств ее предполагаемой гибели, одновременно подозревая, что пэгэбэшники похитили ее в каких-то зловещих целях и держат без связи с внешним миром.
Кафари двинулась с места только после того, как он завершил прямую трансляцию и настроил свое оборудование на автоповтор. Дверь студии была не заперта. Она осторожно вошла внутрь и обнаружила, что он сидит за своей консолью, отключая различные панели управления. Кафари притаилась и стала ждать, пока он закончит свои привычные манипуляции. За работой Балина сегодня наверняка пристально наблюдают, и любое нарушение повседневного рабочего ритма неизбежно возбудит подозрения. Когда он развернулся, чтобы покинуть студию, она вышла на свет.
Его нижняя челюсть отвисла от удивления.
Прежде чем он успел произнести хоть звук, она предостерегающе приложила палец к губам, затем указала наружу. Балин прищурился, кивнул и вышел вслед за Кафари в темноту. Не сговариваясь, они молча прошли мимо его одинокого жилища и углубились в поля, на которых раньше трудились его родные, убитые во время последнего нашествия дэнгов.
— Ты же мертвая, — наконец нарушил он молчание посреди поля, заросшего стоячим сеном.
— Да, — согласилась она. — И это чертовски полезно в сложившейся ситуации, как считаете?
— Чертовски полезно?! — фыркнул Балин. — Вы собираетесь объявить войну джабовским гангстерам?
— Совершенно верно, — подтвердила Кафари.
— А ваша дочь? — мгновение поколебавшись, спросил Балин. Политические пристрастия Елены были широко известны в кругах Грейнджеров.
— Она покинет Джефферсон на “Звезде Мали”, — твердо сказала Кафари.
— Боже милостивый, как вам это удалось?
Слова застряли у Кафари в горле. Даже рассказав уже один раз Саймону о случившемся, она все равно не могла спокойно вспоминать об этом. Когда она наконец выдавила из себя несколько фраз, побледневший Балин замер среди высокой травы. Кафари хотелось получше разглядеть выражение его лица, но луны Джефферсона еще не поднялись над горизонтом, а звездный свет был слишком тусклым, чтобы разглядеть что-то, кроме теней и слабого блеска его глаз.
— Понятно, — сказал он наконец. Эмоции в его голосе были полны нюансов, которые превратили два простых слова в чрезвычайно сложный политический комментарий. — А вы, значит, остались. — Это был не вопрос, это был благоговейный комплимент, который соперничал со словами Абрахама Лендана, сказанными ей так давно. — И что вы хотите от меня? Для начала.
— Во-первых, надо вытащить Хэнкоков с базы “Ниневия”.
— Ого! — присвистнул Балин. — Ты не размениваешься на мелочи, не так ли?
— Нет возможности начинать с малого. Только не с ДЖАБ’ой.
— И что ты предлагаешь использовать в качестве оружия? ДЖАБ’а у нас почти все конфисковала. — Казалось, в восклицании Балина прозвучала бессильная ярость всех джефферсонских фермеров.
— Оружия вокруг полно. Вам просто нужно собраться с духом, чтобы пойти и забрать его.
— Надо полагать, вы разбираетесь в таких вопроса» получше многих.
— Надеюсь. Например, знаю, как вывести из строя, как вывести из строя Боло.
— Круто! — в благоговейном ужасе прошептал Балин. — И вы не ходите вокруг да около.
Широким жестом руки Кафари показала на темный каньон, в котором — и за пределами которого — жили люди, нуждавшиеся в ее помощи.
— У нас нет времени на любезности, если мы надеемся вывезти семью Хэнкок с базы “Ниневия” живыми. Поэтому задам вам прямой вопрос. У вас широкая аудитория. Найдутся ли среди ваших слушателей надежные люди, из которых можно сформировать партизанский отряд? Сегодня же вечером? Таких людей, которые стали бы рисковать жизнью, чтобы нанести первый удар?
Аниш Балин не торопился с ответом, что очень обнадежило Кафари. Спешка и безрассудство могли бы только навредить в задуманном ею деле.
— Пожалуй, да, — сказал он наконец. — Мне приходилось разговаривать с людьми — лично, заметьте, не по сети, — которые потеряли все. ДЖАБ’а отняла у них не только дома, земли и все, что они копили для детей и внуков, но и самих родных и близких.
— Я и сама знаю слишком много таких, — отрезала Кафари.
— Некоторым повезло больше. У них уцелели родственники, у кого-то сохранились земли, у кого-то — машины. Теперь они трудятся вместе, как это делали Хэнкоки. Но очень многих насильственно согнали в джабхозы, где заставляют работать под дулом пистолета. Рискнули бы они умереть, чтобы остановить ДЖАБ’у? О, да.
— Достаточно справедливо. Как быстро вы можете собрать ударную группу? Мне нужно не более двадцати человек.
— А как скоро вы хотите ударить по “Ниневии”?
— О, я имела в виду удар не по Ниневии. Во всяком случае, не сначала, — усмехнувшись в темноте, ответила Кафари.
— Что, черт возьми, у тебя припрятано в рукаве?
— Несколько приемов, которым я научилась за эти годы. Но есть еще одна вещь, которую я хочу сказать, прежде чем мы продолжим, касающаяся вас напрямую. После сегодняшнего Витторио Санторини будет мстить Грейнджерам. Вы самый известный — и самый громкий — защитник Грейнджеров на Джефферсоне. Вы обладаете достаточным влиянием и народной поддержкой, чтобы доставить кучу неприятностей Санторини, и он обязательно постарается вас убрать. Что еще хуже, вы дали им идеальный законный предлог для этого. Вы взломали федеральные системы безопасности, чтобы скачать видеозапись резни в бараке Хэнкоков и сигнал бедствия, который они отправили.
— Я должен был это сделать. И вы, черт возьми, прекрасно знаете почему!
— Вы поступили совершенно правильно. Передача этой записи в руки общественности была самой важной услугой, которую кто-либо оказал Грейнджерам за последние десять лет. Именно это открыло глаза моей дочери, которая почти всю сознательную жизнь поддерживала ДЖАБ’у и свято верила в ее вранье. Но теперь ДЖАБ’а с вами расправится и используют это незаконное скачивание как предлог для вашего уничтожения.
— Вы так в этом уверены? — с сомнением произнес Балин.
— А что они сделали с моим мужем! — воскликнула Кафари с такой горечью в голосе, что Балин вздрогнул.
Заметив это, Кафари заговорила тише:
— Им удобнее всего убрать вас именно сейчас, когда президент и вице-президент мертвы. В правительстве хаос, Мэдисон пылает, и Санторини нужен козел отпущения, чтобы свалить на него всю вину за это. Вы — голос оппозиции Грейнджеров. Точка объединения, к которой устремятся люди, естественный лидер, за которым они последуют. И Санторини это знают. Хотите поспорим? Вас арестуют еще до рассвета. И я серьезно сомневаюсь, что вы проживете достаточно долго, чтобы предстать перед судом. Единственный выбор, который у вас есть, лишь последовать моему примеру: раствориться во тьме, а потом заставить ДЖАБ’у шарахаться от каждой тени.
Аниш Балин долго хранил молчание. Наверху, среди скал, завывал ночной ветер.
— Леди, — наконец сказал он голосом, полным хрипоты и уважения, — вы крутая сука. И чертовски страшная. — На улице было прохладно, но на лбу у Балина выступили капельки пота. — Хорошо. Мы путешествуем налегке или как?
— Что из студийного оборудования вы сможете разобрать и упаковать за пару часов? — быстро спросила Кафари.
— Студийное оборудование? — недоуменно спросил Балин. — Ради всего святого, зачем оно нам?!
— Потому что война будет долгой, — ответила Кафари, откинув со лба пружинистую прядь волос. — Нам понадобится командный пункт — мобильный! — и хорошее оборудование. Я уже забрала свой компьютер и кое-какие средства связи. У вас я тоже заметила аппаратуру, которая нам пригодится, если вы успеете ее демонтировать. Имейте в виду, что нам нужно успеть организовать отряд уже сегодня вечером. До утра мы должны нанести удар по трем целям. Первая даст нам стрелковое оружие, необходимое для захвата арсенала на Барренском утесе. А арсенал даст нам огневую мощь, которая понадобится, чтобы атаковать базу “Ниневия”. Гиперскоростные ракеты. Октоцеллюлозные мины. Мобильные “Хеллборы”.
Балин двумя руками схватил себя за волосы.
— Господи, мать твою… Вы многого не просите, не так ли? Может, вам еще и ключ от кабинета Санторини?!
— Это могло бы сэкономить время, — невозмутимо согласилась Кафари.
Он издал сдавленный звук, который не поддавался интерпретации. Затем внезапно фыркнул.
— Я уже вижу, что с вами не соскучишься. Хорошо. Дайте мне минутку подумать.
Кафари ждала.
— Ладно, возможно, у нас все получится. Мне нужно сделать несколько звонков. Вероятно, мы могли бы завербовать двадцать, может, тридцать человек прямо здесь, в Каламетском каньоне, в ближайшие десять минут. Их может стать до двухсот или трехсот, если у нас будет время связаться со всеми из моего списка тех, кому нечего терять. Мы можем поручить троим или четверым из них работу по демонтажу студии, это не так сложно, как кажется. У меня сверхсовременная и дорогая аппаратура, но ее немного. Остальные будут планировать сражение.
— Согласна. Звоните. А пока вы собираете людей, я поработаю с вашими компьютерами. Нам нужно сделать еще несколько нелегальных загрузок, и для этого мне придется взломать несколько очень сложных систем.
Аниш Балин не стал задавать лишних вопросов, и это еще раз убедило Кафари в правильности ее выбора.