Я ползу навстречу врагу, слепой и неуверенный в каждом своем шаге.

Это не первая битва, в которой я участвую на этой разбитой, окровавленной земле, но, возможно, она станет моей последней. Враг безжалостен и чрезвычайно искусен, им руководит командир, который уже не раз громил правительственные войска, чьи генералы теперь лишь разводят руками. Любой командир, который раз за разом может ловить Боло Марк ХХ в одной успешной засаде за другой, это сила, с которой нужно считаться. Я не совершу ошибки, недооценив его.

Я в плачевном состоянии для битвы, но должен подавить восстание любой ценой. Сейчас на Джефферсоне некому, кроме меня, мериться силами с противником, и никто, кроме меня, не сможет восстановить законный порядок на этой планете. На гражданской войне всегда льются реки крови. Эта — не исключение… Угораздило же меня именно сейчас оказаться здесь…

Больше всего мне не нравится местность, на которой предстоит сражаться с опытными артиллеристами коммодора Ортона. Здесь все на руку противнику. Каламетский каньон — не просто извилистое ущелье в сердце Дамизийских гор. Это настоящий лабиринт разветвленных узких расселин, многие из которых заканчиваются тупиком. В незапамятные времена кора планеты вздыбилась, превратив бесплодную равнину в огромный хребет из глыб песчаника, пересекающий континент от края до края. А древний каньон, выбитый дождями, ветрами и бурными потоками, остался. Вырвавшаяся из недр земли стихия придала ему невероятные очертания, превратив в паутину опасных пропастей, над которой возвышались зазубренные пики Дамизийского хребта

Я участвовал во всех войнах, которые вело человечество на протяжении последних ста двадцати лет, но мне еще не доводилось сражаться в таких условиях. Даже на Этене, худшем поле битвы, которое я когда-либо видел, не было так стратегически невыгодно, как та земля, по которой я иду сейчас. Если бы там было так же, то человечество проиграло бы ту битву — и потеряло тот мир. А сейчас я боюсь, что проиграю эту, потому что на Джефферсоне нет местности хуже для сражения с окопавшейся армией. Не даром коммодор Ортон укрылся именно в этих горах!

Проникнуть в Каламетский каньон — или унести из него ноги — можно лишь сквозь Шахматное ущелье. Я миновал его час назад, опасаясь засады, но орудия Ортона молчали. Не нравится мне эта тишина!.. Впрочем, я почти отказался от попыток перехитрить коммодора Ортона, поскольку я почти неизменно ошибаюсь. На поле боя он часто делает бессмысленные на первый взгляд ходы, поэтому предугадать его действия невероятно трудно. Командуй мною офицер Кибернетической бригады, мне не пришлось бы в одиночку принимать такие трудные решения, но сейчас у меня вообще нет командира! По условиям договора Конкордата с Джефферсоном, я обязан выполнять указания президента этой планеты, а он — лицо сугубо штатское. Президент даже не служил в местной полиции, не говоря уже о Силах самообороны Джефферсона! Боюсь, что в бою с коммодором Ортоном от него будет мало толка.

Ни один из этих фактов не поднимает мне настроение, пока я ползу по местности, которую едва вижу. Если бы не архивы сражений, которые я храню в своих банках данных опыта, моя миссия — и мое продвижение через Кламетский каньон — были бы невозможны. Используя свои бортовые записи, я, по крайней мере, в состоянии ориентироваться в извилинах каньона. Меня не очень пугают торчащие то тут, то там хлипкие домики, амбары и сараи, которых не существовало, когда я в последний раз сражался за эту землю, потому что небольшие сооружения не представляют опасности для навигации. Если понадобится, я просто проеду сквозь них. Но я боюсь того, что может скрываться за ними или в них самих.

Впрочем, от противника пока ни слуху ни духу!

Не исключено, что в каньоне вообще не осталось никого в живых. Я воспринимаю лишь нечеткое тепловое излучение в инфракрасном спектре, но и его мне достаточно, чтобы различить вокруг себя тысячи уже окоченевших трупов. Лагеря, где мятежники жили, хранили оружие и обучались приемам партизанской войны, превратились в кладбища. Успей коммодор Ортон бросить в бой всех этих людей, история Джефферсона могла бы принять совсем иной оборот…

Я постоянно отслеживаю энергетические выбросы, особенно в диапазоне, характерном для военной техники, но ничего не нахожу. Подразделения коммодора Ортона растворились среди лесистых горных отрогов. И теперь я должен искать иголку в стоге сена длиной в тридцать семь километров — не считая сотен километров боковых каньонов. Я ползу вперед, замирая перед каждым крутым поворотом, у каждой фермы, возле каждого сарая и амбара, пытаясь уловить излучение притаившихся в засаде мобильных “Хеллборов” или полевой артиллерии. Мои тепловые датчики разыскивают признаки вражеской пехоты, готовой нанести удар гиперскоростными ракетами или октоцеллюлозными бомбами. У меня было слишком много встреч с октоцеллюлозой, чтобы игнорировать эту конкретную угрозу. На каждом перекрестке я отмечаю перепады температур, которые могут указывать на мины, разбросанные на моем пути, мины, которые я мог бы ясно видеть, если бы мои датчики спектра видимого света были исправны. Но не имея зрения, кроме работающих инфракрасных датчиков, я могу наткнуться на минное поле — или практически на что-то другое — без малейшего предупреждения.

К тому времени, как я въезжаю на последний участок каньона, отделяющий меня от крупнейшего оплота повстанцев, опустилась ночь, усугубив мои проблемы со зрением. Передо мной самый опасный участок. Коммодор Ортон скрыл свою базу в тупике Каламетского каньона, где возвышается плотина гидроэлектростанции, превращенная им в неприступную крепость. Подпорная стена плотины превратила глубокое ущелье в своего рода коробку, поскольку оттуда нет другого выхода, кроме как развернуться или взобраться на поверхность плотины.

Я не могу взобраться на дамбу и не развернусь, пока моя задача здесь не будет выполнена. Коммодор знает это. Именно по этой причине он выбрал это место, чтобы занять последнюю, решительную позицию. Я не могу взорвать плотину. Моя собственная вероятная кончина — или, по крайней мере, тяжелое ранение — не является причиной моего нежелания. И даже не в том, что, ринувшись вниз по каньону, несколько миллионов тонн воды уничтожат весь урожай на местных полях Я не могу взорвать плотину в первую очередь из-за городов, расположенных неподалеку от входа в Шахматное ущелье. Вода из Каламетского водохранилища сравняет их с землей. И кому тогда будет дело до того, что один из них был столицей планеты?

Я не могу взорвать плотину.

Я пока еще не придумал, как мне выкурить коммодора Ортона из его гнезда. В крайнем случае, я просто не сдвинусь с места, пока не уморю его голодом. Живым я ему уйти отсюда не дам! Предвкушение нарастает в моем Командном Ядре, пока я двигаюсь по последнему участку дороги в сторону узкого устья Гиблого ущелья. Река Кламет здесь глубока и быстра. Она бурлит по каналу, искусственно углубленному инженерами терраформирования, чтобы нести воду между отвесными скалами в каньон Кламет, в Каламетский каньон, где ее воды орошают поля, урожаем которых кормится большая часть Джефферсона.

Я уже не раз форсировал эту реку во всех направлениях. Стоит мне преодолеть ее сейчас, как я стану мишенью артиллеристов Ортона. Это не моя догадка. За последние пять дней спутники не раз фотографировали с орбиты каньон и обнаружили именно здесь крупное скопление вражеских орудий, включая мобильные 10-сантиметровые “Хеллборы”.

Я обнаруживаю энергетические выбросы военного типа, почти замаскированные выбросами гидроэлектростанции. Коммодор Ортон отключил от электричества весь каньон — и даже Мэдисон, столицу Джефферсона, — отключив подстанции, которые направляют электроэнергию через пойму Адеро, но сама станция по-прежнему полностью функционирует на полную мощность, питая базу мятежников. Слабые импульсы не соответствуют энергетическим сигнатурам “Хеллборов”, которыми повстанцы обзавелись в удручающем количестве, но я не считаю это доказательством. Ортон — мастер маскировать эти самоходные “Хеллборы”. Я избегаю скоропалительных выводов и просто беру на заметку временное отсутствие выбросов, которые могли бы однозначно указать на присутствие самой тяжелой артиллерии Ортона.

Мой главный вопрос заключается в том, уцелели ли у мятежников артиллеристы. Биологическое оружие, примененное в каньоне правительственными войсками перед моим появлением, должно было умертвить здесь всех, не защищенных специальными костюмами или прививками против искусственных вирусов. Но недавно стало известно, что Ортону тайно прислали из соседней звездной системы защитные костюмы и вакцину… Если его артиллеристы спаслись, они начнут атаку, как только я приближусь к ним.

Я наконец добрался до этой точки. Я с грохотом направляюсь к узкому повороту, который ведет к Гиблому ущелью и плотине. Стемнело, и я почти ничего не вижу. Стены каньона, излучающие впитанное за день тепло, светятся перед моими датчиками намного ярче полей и пастбищ. Дорога теплее земли на обочинах, растений, валунов, и кажется мне яркой лентой.

Рядом с дорогой стоит фермерский дом, так близко к обочине, что мне придется раздавить значительную часть сооружения, чтобы добраться до плотины. Двадцать лет назад этого дома здесь не было. Сравнение моих записей на борту и текущих условий показывает причину этого. Мощный камнепад во время моего сражения с яваками уничтожил почти треть площади внутри периметра ухоженных заборов. Первоначальный фермерский дом был погребен под обрушением и, несомненно, до сих пор лежит под колоссальной грудой камня, которая не была убрана.

Фермер построил дом у самой дороги, чтобы сохранить землю для посадок. Креативное решение, но оно приведет к разрушению дома. Я сомневаюсь, что владельца это волнует, поскольку я вижу по крайней мере одно тело, лежащее возле открытой входной двери, распростертое на полу фойе, несомненно, бежавшее, чтобы укрыться в “безопасной комнате”, скрытой в доме. Если коммодор Ортон решил устроить на меня засаду перед входом в Гиблое ущелье, то лучшего места, чем этот дом, ему не найти. Я осторожно приближаюсь к ферме. Я подхожу с особой осторожностью и рассматриваю возможность просто разнести дом на куски в качестве профилактической меры, нанеся удар по возможному врагу до того, как он нанесет удар по мне.

Я двигаюсь вперед. Мои поврежденные датчики работают на пределе возможностей. До угла строения остается шесть метров и девяносто сантиметров. Внезапно датчики замечают в доме какое-то движение. Из открывшихся дверей появляется человеческая фигура. Она быстро движется прямо ко мне. Я разворачиваю орудия левого борта. Обнаруживаю цель. Включаю реле управления огнем…

…и не стреляю.

Прямо на меня по узкому двору действительно бежит человек. Но этот человек не взрослый. Учитывая его рост, обхват и ковыляющую походку, я предполагаю, что передо мной очень маленький ребенок. Ему, возможно, самое большее шесть лет. Он что-то держит в обеих руках, предмет, который я классифицирую — в течение семнадцати наносекунд — как винтовку или карабин. Впрочем, размеры этого оружия и его тепловое излучение говорят о том, что это — игрушка, а не функциональное оружие. Ребенок с игрушечным ружьем целеустремленно бежит через узкий двор перед домом и останавливается посреди дороги, прямо у меня на пути.

— Стой! — пропищал он. По голосу я даже не могу определить пол, ни как мужской, ни как женский. Тот факт, что этот ребенок вообще стоит на ногах, не говоря уже о том, чтобы преграждать мне путь, поражает, поскольку на нем вообще нет биозащитного снаряжения. Единственное объяснение, которое я могу придумать, это то, что ребенок находился в защищенной от вирусов безопасной комнате, когда произошло нападение, и что Сар Гремиан не лгал, утверждая, что сброшенное в каньон биологическое оружие смертельно только в течении сорока пяти минут. С момента его применения прошел уже час…

Я заношу эти важные сведения в базу данных и вступаю в переговоры с ребенком:

— Я должен проникнуть в Гиблое ущелье за этим домом. Прочь с дороги!

— Э-э-э… Прекрати орать! Сейчас мама проснется и всыплет тебе как следует! — Ребенок по-прежнему стоит прямо у меня перед гусеницами.

Моя первоначальная оценка возраста этого ребенка падает еще на два года. Я осматриваю дом, насколько могу, и обнаруживаю внутри еще два быстро остывающих пятна, кроме того, что у входной двери. Я подозреваю, что эти тела, температура которых быстро становится такой же, как и температура окружающей среды, принадлежат родителям ребенка или старшим родственникам. В моем электронном мозгу зарождается что-то похожее на гнев. Ведь Каламетский каньон объявлен зоной военных действий, и все, кто здесь остался, сделали это на свой страх и риск. Но почему же они не отправили своего малыша в безопасное место?!

А теперь этот ребенок преграждает мне путь к командному пункту мятежников. Оставшись здесь, он юридически тоже стал мятежником и, следовательно, врагом…

Независимо от его юридического статуса, ребенок должен быть убран с моего пути. Если я не смогу убедить его сдвинуться с места, мне придется убить его, а эта перспектива меня не прельщает. Однако я должен пройти через этот узкий проход, и гибель одного человека — даже ребенка — вполне укладывается в рамки допустимого сопутствующего ущерба.

Я включаю свой привод и двигаюсь вперед.

И резко останавливаюсь.

Мои гусеницы запнулись, остановив меня буквально на месте.

Не понимая, что происходит, я стою в ступоре девять целых и три восемь сотых секунды. Мои гусеницы заблокированы. Они заблокировались сами по себе. Без сознательных приказов от моего Ядра Действия / Командования. Я снова пытаюсь двигаться вперед. Я продвигаюсь в общей сложности на тридцать сантиметров, затем мои гусеницы снова замирают. Неужели у них развился собственный разум, независимый от остальной части моей психотронной схемы? Я выполняю быструю самодиагностику процессоров и узлов, управляющих моими приводами, и не обнаруживаю никаких неисправностей в системе.

Это вызывает серьезную тревогу. У меня развился еще один электронный сбой, без видимой причины. Теперь я не только слеп на большинстве частот, но и обездвижен. Я состою из тринадцати тысяч тонн кремневой стали, передовых систем вооружения и изощренных психотронных схем, и я застрял, как муха на липкой бумаге. Ради эксперимента я даю задний ход и легко преодолеваю двенадцать метров. Я снова еду вперед. И останавливаюсь. Я не могу даже наверстать те двенадцать метров, которые только что потерял.

Я осторожно сдаю назад, выполняю разворот и пытаюсь пересечь двор, надеясь обойти ребенка, которого я не могу не связать с внезапным отказом моего переднего хода. Теперь мне придется сравнять с землей всю ферму и зацепить бортом выступы скалы…

Я с легкостью завершаю поворот и направляюсь к дому.

— Так не честно! — верещит ребенок, обгоняет меня и замирает, заслоняя собой дом.

Мои гусеницы снова останавливаются.

Раздраженный, я снова выполняю разворот и включаю двигатели, надеясь обогнать ребенка, пока он движется к дому. Четырехлетний человек — удивительно проворное существо. Ребенок разворачивается на месте и бросается обратно к дороге, размахивая игрушечным ружьем.

— Не шуми! — шипит он, наводя на меня игрушечное ружье.

Мои гусеницы вновь отказываются повиноваться.

Я не знаю, что и думать.

Я сижу на месте, электронные мысли бесполезно крутятся, и я, наконец, начинаю диагностику всего моего физического устройства в поисках чего-либо необычного. Мои гусеницы в полном порядке. Нет никаких неисправностей и в сложной коробке передач. Двигатель тоже в норме. Я форсирую двигатели до визга, пытаясь вывести из оцепенения ведущие колеса. Но мне удается лишь наполнить шумом весь этот конец Каламетского каньона, при этом перегревая двигатели без всякой цели.

Я все еще в тупике.

Ребенок уронил винтовку и зажал уши руками. Когда звук моих двигателей возвращается к нормальному уровню, ребенок упирает кулаки в бедра и поднимает лицо вверх, глядя прямо на мою переднюю орудийную башню. Я почти не сомневаюсь, что если бы я мог разглядеть детали лица этого ребенка, то его выражение было бы выражением праведного гнева.

— Я же велел тебе не шуметь! Ведь мама спит! Ты плохой! Ты мне совсем не нравишься!

— Взаимно.

— Что, что? — спрашивает мой противник решительным тоном, в котором сквозит изрядная доля подозрительности.

— Ты мне тоже не нравишься… И вообще, кто ты такой? — добавляю я, пытаясь собрать информацию, которая может помочь мне устранить с дороги это неожиданное препятствие.

— Я Грейнджер[1]! — отвечает ребенок со звенящей гордостью.

Террористы и мятежники с раннего детства прививают своим отпрыскам чувство собственной исключительности. Жестокие антиправительственные предрассудки являются отличительной чертой грейнджеризма. Это предубеждение в равной степени состоит из ненависти, политического сепаратизма, открытого презрения к федеральным законам, городской культуры и веры в насилие в партизанском стиле, которое породило тысячи террористов, единственной целью которых является уничтожение законного правительства этой планеты.

Они культивировали этот предрассудок рядом со своими полями гороха, фасоли, ячменя и кукурузы и проявляют к нему такую же тщательную заботу, какую проявляют к своему урожаю. А когда он поспеет, остальная часть Джефферсона пожнет неизбежный урожай: волна за волной терроризм и массовое уничтожение гражданских и правительственных объектов. Я отказываюсь быть загнанным в угол вспыльчивым сопляком, которому внушили язвительные антиправительственные предрассудки, достигшие зрелости в этом каньоне.

— Очевидно, что ты Грейнджер. Ведь ты — житель Каламетского каньона. А он был цитаделью Грейнджеров на протяжении двух столетий. И уже двадцать лет они готовят здесь террористов. Командующий силами мятежников выбрал Каламетский каньон в качестве своей укрепленной штаб-квартиры и забаррикадировался с неизвестным количеством солдат и тяжелого вооружения в ущелье за вашим домом. Президент объявил этот каньон зоной боевых действий. Все его обитатели — бунтовщики и преступники. Следовательно, ты тоже Грейнджер. А также предатель и преступник по умолчанию. Как тебя зовут?

Ребенок снова схватил свою игрушечную винтовку.

— Мама и папа разрешают мне называть свое имя только другим Грейнджерам. И мама говорит, что тебе нравится причинять боль Грейнджерам. Она тебя ненавидит. Я тебя тоже ненавижу! И я никогда не скажу тебе своего имени!

Нельзя позволить этому назойливому и злобному существу помешать выполнению моего задания… Я снова пытаюсь двинуться вперед, но гусеницы по-прежнему меня не слушаются…

В отчаянии я включаю внешние громкоговорители на полную мощность.

— ПРОЧЬ С ДОРОГИ!!!

Ребенок снова затыкает уши руками.

— Замолчи! Ты плохой, плохой! Убирайся! — кричит он в ответ.

Я форсирую двигатели, умудряюсь проехать вперед целых три сантиметра и снова замираю на месте… В слепой ярости я приказываю компьютерам целиться в тепловое излучение ребенка. Противопехотные орудия разворачиваются, и я открываю огонь…

То есть я пытаюсь открыть огонь, но пушки молчат.

Ничего не происходит.

Я настолько ошеломлен, что все участки моего сложнейшего электронного мозга пронзил психотронный шок. Шок проходит через каждый психотронный синапс в моем электронном, многостороннем мозгу. Даже автоматические подпрограммы регистрируют общесистемный трепет чистого ужаса, длящийся доли секунды.

Я не могу пошевелиться.

Я не могу стрелять.

Я не могу позволить четырехлетнему ребенку сорвать мою миссию. Я Боло Марк ХХ. Боевое подразделение. На моем счету сто двадцать лет непрерывной службы. Я не раз получал катастрофические травмы, но никогда не был побежден. Я не могу сдаться, если в моих цепях остался хоть один эрг энергии. С чувством отчаяния я запускаю общесистемную диагностику первого класса. Я должен найти сбой, который вызвал массовые отказы моих наиболее важных систем.

Две целых четыре десятых минуты спустя я делаю поразительное открытие. Установлена программная блокировка. Блокировка связана со сложной логической цепочкой, включающей в себя элементы неструктурного программирования и произвольные эвристические протоколы, которые позволяют мне учиться на собственном опыте, и входные данные из некоторых закрытых и чрезвычайно устаревших логик. Как только я определил переплетение элементов, способствующих блокировке, я прихожу к выводу, что гусеницы и пушки заблокированы в первую очередь из-за этой странной схватки с безоружным ребенком.

Если я хочу продолжить свою миссию, я должен либо изменить ситуацию, либо сломать программный блок. Первое, несомненно, будет легче выполнить, чем второе. Я машина весом в тринадцать тысяч тонн. А это четырехлетний ребенок. Я предпринимаю согласованные усилия, чтобы убрать его с моего пути.

— Убирайся с дороги, а то я тебя раздавлю!

Это, конечно, был блеф. И не сработало. Ребенок просто сжимает свою игрушечную винтовку и сохраняет агрессивную позицию между мной и моей целью.

— Убирайся, а то я буду так реветь, что проснется твоя мама!

— Только попробуй!

Я увеличиваю громкость своих внешних динамиков, которые были созданы для того, чтобы перекрывать какофонию боя, передавая инструкции подразделениям пехотной поддержки. Я издаю оглушительный крик…

…а мои колонки даже не жужжат.

Будь я человеком, я взвыл бы от ярости.

Я перепробовал все угрозы и уговоры, какие только смог изобрести, но ребенок стоит, где стоял, сверля меня ненавидящим взглядом и сжимая в руках игрушечное ружье. Я пытаюсь обстрелять из крупнокалиберных минометов каньон за домом. Мои системы вооружения остаются заблокированными так же катастрофически, как и мои гусеницы. Я продолжаю попытки в течение пятидесяти девяти минут и тринадцати секунд. Хотя я не могу их видеть, уже наверняка взошли луны. Я упрямо жду, надеясь, что ребенок проголодается или устанет настолько, что захочет вернуться в дом. Ведь не может же этот ребенок не есть и не спать!

Тщательное сканирование игрушки в руках ребенка выявляет два типа теплового излучения, предполагающие наличие двух отдельных материалов, которые по-разному излучают тепло. Один из материалов — плотная темнота на фоне ярких теплых рук и туловища ребенка, образующий четкие очертания винтовки. Другой материал имеет форму тонкой бечевки, раскачивающейся на фоне тела ребенка. С одной стороны эта веревочка прикреплена к чему-то вставленному в ствол ружья, и я внезапно понимаю, что в руках у ребенка одна из самых примитивных игрушек на свете — пугач с пробкой.

Впрочем, сейчас его ружье с пробкой намного боеспособнее моих пушек и минометов.

Я столкнулся с упорным, решительным врагом. Ребенок не оставил своего бдения передо мной. Его больше нет на дороге, но он остается перед моими гусеницами. Вот уже несколько минут он возится с чем-то в том углу двора, где я разворачивался, стараясь объехать неожиданное препятствие. Моим датчикам, воспринимающим только средний диапазон инфракрасного излучения, не разобрать, что сейчас держит в руках ребенок, но тени на фоне его светлой теплой кожи похожи на длинные стебли растений, наверняка вывороченных из земли моими гусеницами.

Судя по движениям хорошо видных мне теплых конечностей ребенка, он пытается снова вкопать их в землю.

Я пытаюсь завязать разговор:

— Что ты делаешь?

— Лечу мамины розы. Ты их сломал. Когда мама проснется, она будет ругаться.

Ребенок пытается привести в порядок розовые кусты у дороги. Я не говорю ему, что его мама никогда не проснется, и он тихонько вскрикивает, в очередной раз уколовшись о шип.

— Надень перчатки, и не будет больно!

Ребенок поднял голову:

— Мама тоже всегда надевает перчатки…

— Сходи за ними.

Как я и надеялся, ребенок делает три шага по направлению к дому. Я дрожу от предвкушения, убежденный, что в момент, когда этот ребенок уберется с дороги, преграда исчезнет, и я смогу броситься вперед и поразить Врага в Гиблом ущелье. И как только я уничтожу штаб противника, я нанесу решающий удар по силам повстанцев, борющихся за контроль над столицей. Еще всего шесть метров, и путь будет свободен…

Внезапно ребенок останавливается и поворачивается ко мне.

— Мне их не достать.

— А где они?

— На крючке.

— Залезь на стул.

— В сарае нет стула.

— Притащи стул из дома, — говорю я, стараясь не орать от нетерпения.

Ребенок качает головой.

— Сарай закрыт на ключ…

Я загнан в тупик благородной попыткой покойной родительницы защитить свое потомство от острых предметов, таящихся в обычном садовом сарае. Разочарование столь же остро, как и эти инструменты. У меня больше нет слов. Ребенок вернулся к розовым кустам и пытается поправить их так же упорно, как и преграждал мне путь вперед.

По мере того, как сгущается ночь и из Мэдисона продолжают поступать сообщения о боевых действиях, моя живая блокада отстает от маминых роз и садится на дорогу. Она сидит там долгое время. У меня закончились идеи, которые я мог бы попробовать в своих попытках убрать ребенка со своего пути. Когда он ложится, демонстрируя явное намерение свернуться калачиком под моей гусеницей по левому борту и уснуть, я понимаю, что, возможно, смогу добиться достаточной расслабленности, чтобы продвинуться вперед. Если мне удастся продвинуться хотя бы на полметра вперед и раздавить его…

Я не могу пошевелиться.

Точнее, я даже не пытаюсь двигаться.

Я не понимаю своего собственного решения. Но не пытаюсь его изменить. Я просто стою там, где нахожусь, — потрепанная громадина в лунном свете, который я не могу видеть, — и делаю вывод о его присутствии с помощью астрономических карт и спутниковых передач о погоде. Я стою неподвижно и пытаюсь решить, станет ли эта ночь свидетелем успешного уничтожения сил повстанцев отчаянно сражающимися подразделениями полиции, чьи офицеры не могут ожидать ничего, кроме мгновенного самосуда, если они попадут в руки революционеров, или же правительственные правоохранительные органы восторжествуют и моя огневая мощь станет ненужной.

Я могу найти только один способ изменить уравнение в его нынешнем виде.

Я должен взломать программный блок, удерживающий меня в неподвижности. Я сканирую свое непосредственное окружение и не нахожу никаких изменений. Коммодор Ортон по-прежнему не дает о себе знать. Энергетические выбросы из Гиблого ущелья не изменились. Я не вижу другой альтернативы. Я погружаюсь в запутанную логику и быстро обнаруживаю, что проблема связана как с эвристическими цепочками, которые позволяют мне учиться, так и с модулями памяти, которые хранят данные моего опыта в плотно упакованных психотронных матрицах. Людям чтобы не потерять бдительность и сохранить здоровье, каждые сутки примерно на восемь часов приходится отключать свое сознание. Я создан для того, чтобы “спать” гораздо больше, но в силу обстоятельств я бодрствовал двенадцать из последних двадцати лет. Это намного больше, чем рекомендованное моими инженерами-конструкторами максимальное время непрерывной работы. Этот факт сам по себе может быть одной из причин сбоя в моих эвристических подпрограммах обучения.

Однако это не единственная причина. В запутанных логических цепочках есть ссылки на память, и я вообще не могу получить доступ к одному из блокирующих подразделов. Если я надеюсь распутать этот клубок, то единственным способом будет устранить блокировку с помощью питающих ее вставок памяти. Я должен проследить эти воспоминания, насколько это возможно, в то время как открытая гражданская война бушует безудержно, и надеяться, что враг, расположившийся лагерем так близко, не воспользуется в полной мере моими трудностями и не уничтожит меня на месте. Зная коммодора Ортона, особо надеяться на это не приходится, но другого выхода нет.

Я последний раз изучаю окрестности и погружаюсь в воспоминания.