Поместье Бойд раскинулось милях в двадцати на запад от Блэрского замка. Впрочем, у Бойдов имелись и свои собственные руины. Метрах в трехстах и на полсотни выше – чуть западнее «New Boyd's House» – торчала среди куп деревьев старинная башня и угадывались остатки крепостной стены, закутанные в плющ, как в шотландский плед. Ну а «Новый дом Бойдов» построили «совсем недавно» – всего лишь в начале восемнадцатого столетия и, судя по состоянию, в последний раз ремонтировали еще до того, как покойный полковник Бойд – в то время молодой человек, но уже в высоких чинах – отправился на англо-бурскую войну. Добравшись из Эдинбурга – морем до Данди, поездом до Питлохри, и, черт знает, на чем еще до поместья, – Степан обнаружил, что верить первому впечатлению не стоит. Особняк и парк действительно выглядели неважнецки, но зато внутри дома Матвеева ожидало немало приятных сюрпризов. К этому моменту стряпчий в Эдинбурге уже поставил сэра Майкла в известность о характере и размере наследства. Ну что ж, почти 150 тысяч полновесных английских фунтов стерлингов[51] – это именно то, чего компаньонам не хватало для «полного счастья». Поэтому и в поместье, – а его стоимость была как раз и не очень-то высока, да и попробуй еще продать эту недвижимость, – Гринвуд поехал скорее для проформы. Однако человеку не дано знать, где и что ему суждено потерять или, напротив, обрести.
Поднявшись в сопровождении стряпчего из Фосса по каменной лестнице на высокое и просторное крыльцо, Майкл вошел в дом и несколько неожиданно обнаружил его весьма уютным. «Замок» оказался просторен, замысловат, в меру – по-стариковски – запущен, но полон того очарования уходящей эпохи, которое успел вкусить и полюбить еще в раннем детстве сэр Майкл Мэтью Гринвуд. Впрочем, это было только начало. Настоящим открытием дня стали библиотека, вид на озеро и небольшая висковарня – вернее старинное, девятнадцатого века оборудование – в каменном приземистом строении, укрывавшемся за деревьями старого парка.
Библиотека, пожалуй, могла составить гордость и королевской резиденции в Эдинбурге. Во всяком случае, за час или полтора, что Гринвуд там провел, не в силах оторваться от нежданно-негаданно обретенного сокровища, он обнаружил не менее трех десятков раритетов самого высокого толка. А сложенные в картонные коробки бумаги так называемого «дедушкиного архива» обещали вдумчивому читателю немало открытий из эпохи восстания якобитов[52] и высадки в Шотландии «красавчика принца Чарли»[53].
«Однако, – думал Гринвуд, без всякого интереса рассматривая коллекцию холодного оружия, принадлежавшую покойному сэру Деррику. – Хоть бросай все и садись изучать!»
Искушение, в самом деле, было велико, но Степан решил, что Майкл перебьется, и баронету пришлось отступить. Зато вид на озеро заставил затаить дыхание обоих, и Майкл вдруг подумал, что было бы недурно задержаться здесь на несколько дней, пожить отшельником и написать ту статью или статьи, о которых они с ребятами говорили всего несколько дней назад в «домике в Арденнах».
«Остаться здесь? А почему бы и нет?»
Выяснилось, что это вполне возможно. Женщины из деревни, что в полутора милях по берегу озера, взялись привести в порядок пару комнат и кухню и даже приготовили сэру Майклу кое-какой незатейливой еды. А он, продолжая осмотр своих новых владений и прикидывая, что на время войны – если она все-таки вспыхнет – поместье может стать для них всех неплохим убежищем, набрел на настоящее сокровище.
«Оно бы и неплохо, только Олегу нужно будет сделать подходящие документы, да и придумать что-то, чтобы в армию не забрили… Всех».
– А это что? – спросил он, рассматривая некое заброшенное производство.
– Судя по документам, – ответствовал стряпчий, – дед сэра Деррика производил здесь виски. Но производство прекращено еще тридцать лет назад.
– А оборудование?
– Право слово, не знаю, сэр, – пожал плечами стряпчий. – Но в Фоссе и Тампел Бридже есть механики и специалисты по производству виски, так что вы сможете…
– А там что? – кивнул Гринвуд на каменный сарай с тяжелой железной дверью, врезанной в глубокую нишу.
– Это? – стряпчий проверил бумаги и удовлетворенно кивнул. – Там хранятся бочки с нераспроданным виски.
– Тридцать лет? – недоверчиво спросил сэр Майкл.
– Не совсем, – смущенно улыбнулся стряпчий. – Если верить тому, что записано в описи, тут есть несколько бочек «сингл мальт» пятидесятилетней давности.
«Пятьдесят лет?! О, господи!»
– Как считаете, мистер Гвин, пойдет ли нам во вред толика этого шотландского нектара?
«Отчего здесь нет света? Неужели лорд Ротермир будет принимать меня в этом полумраке? Черт! Больно-то как! Только бы не перелом. Большой палец ноги тяжело заживает, – спотыкаясь и беззвучно матерясь на каждом шагу, Степан шел по огромному кабинету и недоумевал. – Старый хрыч, похоже, совершенно выжил из ума и экономит на освещении, как какой-нибудь Эбенезер Скрудж».
Впрочем, так думать мог только Степан. Та же фраза, но в исполнении Гринвуда звучала бы иначе.
«Конечно, – подумал бы он, – лорд очень эксцентричный человек, но не до такой же степени!»
Внезапно в дальнем углу зажглась настольная лампа. Свет был тусклым – то ли из-за слабой, свечей в двадцать, лампочки, то ли из-за плотного темно-синего абажура – и казался каким-то мертвенным.
В таком освещении человек в кресле за письменным столом походил скорее на восковую фигуру или, не приведи господь, на что-нибудь похуже. Проще говоря, он был похож на покойника. Гарольд Сидней Хармсуорт, первый виконт Ротермир, брат лорда Нортклифа, совладелец издательского дома и газеты «Дэйли Мейл» собственной персоной.
«Сколько ему осталось? Года три-четыре, не больше. С таким цветом лица долго не живут. К доктору не ходи, – не жилец».
Не зная, что предпринять теперь, когда он добрался наконец до этого грандиозного стола, Гринвуд остановился, рассматривая в неловком молчании своего большого босса или, возможно, его бренные останки. Но все-таки по ощущениям «оно» дышало, и значит, лорд Ротермир был жив, и попинать мертвого льва ногами никак не выйдет.
«А жаль…»
И вот, представьте, полумрак, подразумевающий всякие готические ужасы в духе Брема Стокера с его вечно живым графом Дракулой, кладбищенская тишина и даже холод и запах тлена как в самом настоящем склепе. Затянувшаяся пауза и два человека в тишине кабинета изучают друг друга взглядами. Но, разумеется, первым, как и следует, прервал игру в молчанку хозяин дома. Степан даже вздрогнул от неожиданности.
– Вы знаете, господин Гринвуд…
«Тьфу! Так и заикой недолго стать…»
– Зачем я вас пригласил? Не трудитесь изображать неведение. Знаете! – голос лорда Ротермира, казалось, звучит откуда-то сверху, из-под самого потолка, полностью скрытого в сгустившемся сумраке.
«Вот ведь сила неприятная. Гудвин, блин, Великий и Ужасный».
– Скорее догадываюсь, уважаемый господин Хармсуорт. Дело в моей последней статье…
– Вот именно. Последней, – скрипучий смех старика с неживым лицом удачно вписался в мрачную атмосферу кабинета. Он искренне радовался удачному каламбуру.
– Вы позволите объясниться? – Матвеев решил идти ва-банк. Передавая текст злополучной статьи в редакцию, он предвидел последствия. Некоторым образом к ним готовился. И ведь старый хрыч не для того его сюда пригласил, чтобы просто сказать: «Вы уволены», ведь так?
– Попробуйте, но помните, у меня мало времени, тем более для вас… Гринвуд.
Неприкрытое оскорбление пришлось проглотить. Не то время и не то положение, чтобы скандалить и требовать сатисфакции.
«А что – неплохое сравнение. Стоит его использовать. Прямо здесь», – Степан так и продолжал стоять, ибо присесть без приглашения даже не пришло Гринвуду в голову.
– Представьте себе, что вы вызвали на дуэль обидчика, сэр, – начал он ровным голосом и с удовлетворением отметил, что в глазах старика вспыхнул огонь интереса. Впрочем, возможно, это ему только показалось, но отступать было глупо и поздно. – Итак, вы назначили секундантов, выбрали место. Пришли с эспадроном или шпагой, как того требовали условия дуэли. А противник ваш явился с луком и полным колчаном стрел. Нет, конечно, у вас дома есть и револьвер, и винтовка, и крепкие вооруженные слуги. Но – дома. Сейчас вы практически беззащитны, а противник, видя это, начинает диктовать условия, несовместимые с вашей честью. Представили?
– Бред, – сказал, как выплюнул, лорд Ротермир. – Пусть и забавный бред… Я никак не могу уловить аллегорию. А как же секунданты? Они так и будут стоять и смотреть на это… – лорд явно пытался подобрать выражение, приличествующее джентльмену, – безобразие?
– Вы правы, сэр, – кивнул Гринвуд. – У вас есть секунданты, но они, как и вы, безоружны и не желают вступать с вашим противником в пререкания в надежде, что он ограничится только вами и отпустит их подобру-поздорову. Тем более что кто-то из секундантов не испытывает к вам особой симпатии.
– И что вы этим хотите сказать? В свете вашей последней… – хозяин кабинета не отказал себе в удовольствии покатать на языке свежий каламбур – последней статьи.
– А то, что, пытаясь договориться с Германией, мы имеем перед собой такого потенциально бесчестного противника. Заставить биться по правилам его можно только сообща. Пока такая возможность есть, но мы ее благодушно упускаем, считая Гитлера если не союзником, то послушным младшим партнером, способным применять свои силы именно в том направлении, которое укажем ему мы. Мы выращиваем нацистское государство как боевого пса, готового по команде разорвать или, по меньшей мере, сильно покусать того, с кем мы сами боимся открыто конфликтовать. А с собаки что взять? Тупое животное. Сегодня она бросится на несимпатичного вам человека по одному лишь приказу «фас!», а завтра начнет искоса поглядывать на хозяина…
– Молодой человек! Когда вы проживете столько же, сколько прожил я, и обзаведетесь соответствующим жизненным опытом, вы научитесь отличать джентльмена от быдла. Господин рейхсканцлер Гитлер – джентльмен, без сомнения. А те, за союз с кем вы неявно ратуете в своей статье, – хамы. Причем торжествующие и очень навязчивые. Одна идея мировой революции чего стоит. И это… как его… запамятовал. А! «Письмо Зиновьева»[54]. Я лично распорядился опубликовать его в свое время…
– Допустим, сэр, что все так и есть, – вежливо кивнул Гринвуд. – О подлинности этого письма спорить не будем, но у меня и не только у меня создалось впечатление, что автор сего опуса никогда не покидал пределов не только Империи, но и городской черты Лондона. Что же до большевистских идей… Мы скоро увидим, как разительно переменится риторика и практика советских вождей. Вспомните, как быстро французы, после «свободы равенства и братства», расстались с первоначальными иллюзиями и лозунгами и начали строить обычную империю. Так и большевики – по некоторым признакам – отбросят липнущую к ногам революционную шелуху и будут вести прагматическую внешнюю политику. Как и их предшественники в деле цареубийства, русские скорее рано, чем поздно произведут смену караула, избавившись от самых одиозных горлопанов, станут вполне вменяемыми и договороспособными. С Гитлером же все наоборот…
– Не равняйте германского вождя с кучкой уголовной шпаны! – лорд Ротермир чуть ли не взвизгнул от возмущения. – Вы… – казалось, он несколько секунд подбирал слова, – молоды и неопытны, наглая большевистская пропаганда одурманила ваш разум. И не только ваш! Я не удивлюсь, если узнаю, что отпрыски уважаемых фамилий тайно посещают… – похоже, газетному королю снова не хватало слов, – марксистские кружки. Я глубоко убежден, что вам, с такими взглядами, совершенно нечего делать в моей газете!
«Это провал, – подумал Матвеев. – Теперь только в управдомы».
– Я заявляю вам – вон из профессии! – Хармсуорт не унимался. Брызгал слюной, мимика его была столь оживленной, что даже цвет лица стал наконец похож на человеческий. – Вас забудут уже через пару лет, а ваша фамилия в газетах снова появится только в разделе уголовной хроники!
– Хорошо, пусть так, – Матвеев и Гринвуд, как ни странно, одинаково были в ярости. Хваленая британская демократия повернулась к ним даже не тылом, а чем-то худшим. Чем-то вроде лица разъяренного лорда Ротермира, уже стоящего одной ногой в могиле, но продолжающего свой крестовый поход.
– Зато вы, господин Хармсуорт, останетесь в истории только потому, что сначала поддержали Мосли, а потом его предали. Вас будут помнить как первый «кошелек» британского фашизма. К тому же трусливый «кошелек». Прощайте! Шляпу можете не подавать…
Резкий поворот, рывок и заполошное сердцебиение… Матвеев проснулся в холодном поту. Простыня, которую можно было выжимать, несмотря на отсутствующее отопление и открытую форточку, предательски запуталась в ногах. На правой очень сильно болел ушибленный во сне большой палец. А в ушах все еще звучал визгливый голос лорда Ротермира: «Вон из профессии!»
«А пить, сэр, надо меньше. Приснится же такое! Похоже действительно – сон в руку. Но с другой стороны…»
Матвеев сел на кровати и огляделся. Чужие стены, незнакомая кровать… «Ах, да! Это же дом тети Энн! И он…» – Степан усмехнулся, покачал головой и, встав с кровати, стал одеваться. Ходить по большому пустому дому в чем мать родила было не с руки. Просто холодно, если честно.
«Судя по белесой мути за окном – раннее утро. Вполне можно урвать для сна еще как минимум часика два. Но, увы, теперь хрен уснешь, после такого привета от расторможенного подсознания. А всего-то делов – пальцем стукнулся. Витьку с Олегом, небось, такие сны не мучают… Терминаторы карманные. Пришли, увидели, замочили. И совесть у них – не выросши, померла».
На огромной чужой кухне он секунду-другую постоял, соображая, где здесь что, но разобрался в конце концов: нашел кофейник и кофе, а плита, как ни странно, оказалась еще теплой, так что и угольки живые под пеплом обнаружились. Степан подложил к ним несколько щепочек и раздул огонь. Тело двигалось само, выполняя простые привычные действия, совершенно не мешая думать.
«Что делать-то теперь? Придется новую тему искать. Сроки поджимают. Как там Крэнфилд говорил про любимую Польшу и эту, как ее, – Чехословакию… Теперь главное – не пропустить момент… А запах какой…»
Кофе уже дал аромат, но еще не сварился, да и огонь…
«Бытовые навыки закрепляются быстрее всего», – подумал он, первый владелец тела был нешуточным гурманом, по крайней мере в сфере кофейно-чайного потребления.
«А Польшу, пожалуй, оставим на сладкое. Никуда это „уродливое детище Версаля“ от нас не денется. Сейчас важнее Австрия, Германия и Чехословакия. Ох, в руку Витька так мрачно пошутил давеча о фронтовых корреспондентах. Что-то меня такие лавры не прельщают ни разу, да и не случится пока еще, а там посмотрим».
Но Улита едет, когда-то будет. Пока кофе сварится…
«Слюной изойдешь…» – Майкл наполнил оловянную кружку прямо из-под крана и выпил залпом.
«Благословенные времена, – вздохнул Степан, прикладываясь к полупустому графину, наполненному „божественным нектаром“, – воду можно пить просто так, без многоступенчатой очистки и ионов серебра. Почти буколика и прочее пейзанство.
Пожалуй, стоит начать с республики чехов и словаков, а также судетских немцев. – Такое решение представлялось Матвееву наиболее оправданным, ибо события, происходящие в узкой гористой полосе, поясом охватывающей исконно славянские, чешские, районы, в последние недели, всколыхнули немного застоявшуюся Европу. – Нет, конечно, можно следовать старому шаблону – „невинные жертвы“ и „захватнические планы“. Но так не пойдет. – Степан закурил и, подумав, сделал еще один глоток виски. – А если просто попробовать объективно и беспристрастно рассмотреть этот вопрос с точки зрения всех участников? – Он выдохнул дым и заглянул жадным взглядом в носик кофейника. Увы, кофе еще не созрел. – Тогда и хваленую британскую равноудаленность соблюдем и… И на елку влезем. Что хорошо – в архивы обращаться не надо. Все интересующее меня происходило буквально на глазах Гринвуда. Прямо или косвенно, оно отложилось в голове. Ее содержимое мы и попользуем».
Память у Майкла Мэтью оказалась если не слоновьей, то близкой к тому идеалу, о котором еще Бурлюк говорил: «память у Маяковского, как дорога в Полтаве, – каждый галошу оставит».
Отпивая из чашки мелкими глотками ароматный и слегка отдающий сандалом кофе, – палочка сандалового дерева пришлась очень кстати, – Степан устроился работать в нише эркера с видом на недвижные воды озера. Бумага нашлась, карандаши тоже. Ну, а пепельниц в доме было даже больше, чем надо.
«Ну-с, с чего начнем? То, что запоминается всегда последняя фраза, спасибо товарищу Исаеву, уже в зубах навязло. Гм… – Матвеев задумался не на шутку, ибо писать что-то кроме научных текстов разной степени зубодробительности ему раньше не приходилось. – Впрочем, „мгновения“… до них еще годы… А встречают всегда по одежке».
Давным-давно, в далекой Галактике… Черта с два!
С момента окончания Великой войны прошло всего ничего – каких-то пятнадцать-шестнадцать лет. Но, похоже, годы величайшего напряжения всех материальных и моральных сил Империи прочно кое-кем позабыты. Особенно ярко эта внезапная амнезия проявилась среди обитателей одного известного дома на Даунинг-стрит. Забыты все трудности и свершения тех лет, вместе со статьями Версальского и Сен-Жерменского договоров. Теперь, одному из уродливых, но, тем не менее, жизнеспособных детищ этих соглашений грозит как минимум гражданская война, а то и распад в результате иностранной интервенции. Смерть Генлейна перевела конфликт Праги с немецкими окраинами Чехословакии из латентной фазы в активную.
«Пожалуй, с этого и начнем!»
Как ни странно, пошло вполне нормально.
«Как в лучшие времена!» – едва ли не хором признали и Матвеев, у которого таковые завершились лет десять назад, хотя и в последние годы на низкую продуктивность грех было жаловаться, и Гринвуд, у которого все на самом деле только начиналось. Степан лишь задумывался время от времени над тем, как сопрячь знания Гринвуда с его собственными отрывочными представлениями об истории довоенной Европы и, самое главное, куда деть убеждения, сформированные «еще при советской власти». Вот эти буквально встроенные в подсознание убеждения и мешали, вступая в противоречие с холодной объективностью, требовавшейся ему сейчас. Так что воленс-ноленс пришлось идти на очередной компромисс с самим собой.
Кому как не британцам, знать, до какого состояния нужно довести четверть населения своей страны, чтобы она потребовала отделения!
Нарываемся на скандал, сэр Майкл? Делай что хочешь, изворачивайся ужом на сковороде, но про Ирландию – ни слова! Не то полетишь со свистом еще вернее, чем во сне. И красная рука не поможет[55].
Нет, сначала, конечно, речь шла об элементах автономии, о возможности местного самоуправления, о придании немецкому языку статуса официального на региональном уровне. И не стоит все сваливать на «коварных нацистов». Зерна упали на хорошо унавоженную почву. Чехи отомстили за века пренебрежительного отношения к себе, как к гражданам второго сорта, со стороны правящего немецкого большинства австрийской монархии. Не без удовольствия, стоит отметить, вернули должок. Но где и когда это происходило по-другому?
Да и само немецкое меньшинство, составлявшее большинство, как это ни парадоксально звучит, в западных районах Чехословакии, исторически бывших германскими землями, нельзя представлять как единый организм. Единства не было и в помине. То, что на выборах тридцать пятого года две трети взрослого населения Судетской области проголосовали за партию Генлейна, не говорит об их пронацистских симпатиях. Просто им быстро надоела «роль без слов», которую чехи исполняли предыдущие триста лет. Что же до оставшейся трети, то она проголосовала за другие немецкие и чешские партии.
Не стоит забывать также, что среди условной этнической общности под названием «судетские немцы» есть не только сторонники независимости и приверженцы национал-социалистической идеи. Кстати сказать, именно Судеты стали родиной движения и идеологии, ныне правящей в Германии. Еще до начала Великой войны там была основана «Немецкая рабочая партия», один из лидеров которой – Рудольф Юнг – в 1919 году написал программную для всего современного нацизма книгу «Национал-социализм». Но это лишь одна сторона медали.
С другой стороны, не подлежит сомнению тот факт, что Чехословацкая республика стала одним из убежищ противников режима Гитлера – социал-демократов, пацифистов и представителей прочих столь же ненавистных для нынешних хозяев Германии течений и партий. Эти люди также осели преимущественно в северо-западных районах государства, населенных их соплеменниками. Именно они отдали более четырехсот тысяч голосов на выборах против партии покойного учителя физкультуры.
Кто убил Генлейна? Этот вопрос не так интересен для вдумчивого читателя, анализирующего последние события в Чехословакии…
Степан задумался, отхлебнул кофе, закурил новую сигарету и покачал головой. «Как же не интересен! Пол-Европы ночей не спит, волнуется – кто же такой злыдень, что готов ввергнуть маленькую мирную страну в хаос братоубийственной войны? А спрашивать, кто подставил кролика… – тьфу! – Гитлера, безумно вредно для здоровья», – мысли Матвеева то неслись галопом, то застывали в изнеможении, но, несмотря на это, стопка исписанных карандашом листов неуклонно росла.
Статья постепенно обретала костяк тезисов и фактов, оставалось нарастить на него плоть анализа, авторской точки зрения, наконец. «Под размышления» о возможных действиях Гитлера и о позиции Шушнига и Муссолини была сварена и выпита вторая и третья порции кофе, пепельница заполнилась окурками, а солнце незаметно оказалось в зените, тучи разошлись, и вода в озере засверкала, как расплавленное стекло. Но ничего этого Матвеев-Гринвуд не замечал. Степан впал в азарт, сродни тому, что охватывал его раньше, при написании научных статей, особенно таких, где нужно было добавить изрядную долю полемического яда. Творчество на неизведанном поле журналистики – статья о Голландии в зачет не идет, ее писал по большей части Гринвуд – захватило настолько, что он позабыл о времени, о еде, об испорченном сне и прочих мелких неудобствах.
Было бы опасным заблуждением думать, что чешский национализм, так же как и словацкий, возведен в ранг государственной политики. К счастью они, в своих крайних проявлениях, остаются уделом небольших групп политических маргиналов в Праге и Братиславе. История жизни вождя запрещенного «Фашистского национального сообщества» генерала Рудольфа Гайдля[56], немца по отцу и черногорца по матери, женатого на албанке, служит самым наглядным примером невозможности подойти к проблеме национализма в ЧСР с обычными мерками…
«Смешно выходит, – думал Степан, – матерого антикоммуниста, организатора мятежа чехословацкого корпуса в 1918 году, соратника и противника Колчака, два года назад посадили в тюрьму по обвинению в шпионаже в пользу Советского Союза. Ничего не напоминает? И это в одной из самых молодых европейских демократий… буйный, однако, народ эти чехи. Еще со времен Реформации жить спокойно соседям не дают. То из окна немцев выкидывают, то свет истины на копьях по округе несут».
А на бумагу ложилось:
Немцам по Версальскому договору было отказано в праве на самоопределение. Насильно разделенный между несколькими государствами, единый по крови народ рано или поздно вспомнит о своих корнях и потребует, по меньшей мере, уважительного к себе отношения. Внезапный подъем национального самосознания, особенно на фоне последствий катастрофического военного поражения и экономического упадка, вещь очень опасная. И опасность эта происходит от тех, кто стремится стать во главе законного народного возмущения. Пока Судето-немецкую партию возглавлял трагически погибший в январе Конрад Генлейн, большая часть ее деятельности не выходила за рамки закона. Теперь же, после его насильственной смерти при очень сомнительных обстоятельствах, новое руководство пошло на эскалацию конфликта, с порога отметая, как невозможные, любые обвинения в причастности Германии.
А других-то объяснений, благодаря импровизации Олега, у чехов просто нет.
Но нынешний конфликт уже отнюдь не гражданский протест в духе Махатмы Ганди. В Судетах стреляют, и чем это, спрашивается, не полноценная гражданская война? Война, способная разделить страну не по географическому или политическому, а по национальному признаку…
«Конечно, чехи виноваты сами, – думал Матвеев, закуривая очередную сигарету, – увлеклись они борьбой с немецким засильем. Поменяли шило на мыло, установив вместо равноправия мелочно-мстительный режим по отношению к нацменьшинствам. Фактически сейчас, с одной стороны, происходит ухудшенный вариант случившихся в нашей истории событий сентября тридцать восьмого, правда без давления со стороны Берлина. С другой стороны, налицо элементы еще более поздних конфликтов – массового выселения немцев из тех же районов летом-осенью сорок пятого, сопровождавшегося их частичным истреблением. Немцы, да и австрийцы тоже пока не в силах серьезно чего-то требовать. Так, оружие через границу перекинуть, боевиков, вроде приснопамятного Скорцени, поднатаскать, инструкторов судетскому „фрайкору“ опять же предоставить. Да и чехи еще не те полутравоядные, какими станут через пару лет. Резкие ребята. Зачистки проводят в лучших традициях. В города без надобности не суются, лишь блокируют. Без еды и подкреплений много не навоюешь. Да и долго кувыркаться – тоже не получится…»
Тут Степан застопорился. «Чего-то не хватает в статье. Перчинки какой-то», – мысль потребовала еще две сигареты и одну чашку кофе.
«Кофеин с никотином из меня скоро можно будет извлекать в промышленных масштабах. Промышленных…»
Казалось, проще наплевать на то, что немецкий народ, разделенный между пятью государствами, – «А что вы хотите? Когда делили, Германию и Австрию не спрашивали. Польше – кусочек, Франции – еще один, Чехословакию вообще слепили из того что было!» – не есть единое целое ни в плане экономическом, ни политическом, ни даже культурном, и «восстановить историческую справедливость». Воссоединить разделенный народ по мифическому принципу «зова крови». Это слишком простой и легковесный подход. Вместе с Судетами Чехословакия теряет самый промышленно развитый район. Кто же его приобретет? Ответ не имеет иных вариантов: Германия. Австрийское руководство, при всей видимой решимости противостоять политике Праги и нарочитой античешской риторике, не имеет ни сил, ни воли для проведения активной внешней политики. После прихода к власти Адольфа Гитлера германское государство получило новый импульс в развитии. Начало постепенно преодолевать последствия мирового экономического кризиса. Вместе с тем явно стала заметна политика по ремилитаризации нового немецкого рейха. Присвоив себе Судетский район с его предприятиями, Гитлер расширит базу для дальнейшего наращивания мускулов.
«Интересно, кому придется испытать на себе силу обновленной Германии? Об этом мы, несомненно, узнаем через несколько лет».
Степан перечитал последнюю фразу и удовлетворенно кивнул. Получилось совсем неплохо. Ну а дальше? Дальше-то как раз ясно.
Задумаемся еще над одним вопросом – как быть с системой международных отношений в Европе? Системой, сформировавшейся – заметим – после Великой войны, на основе Версальских и иных близких по времени соглашений. Распад Чехословакии приведет к неизбежной ревизии основополагающих статей этих договоров. Границы перестанут быть священными. На примере той же несчастной Чехословакии можно разглядеть, что соседствующие с ней государства, кроме уже упомянутых выше, не прочь отхватить по кусочку от полумертвого, в перспективе, тела. Польша округлится за счет Тешинской Силезии. На Карпатские районы давно уже поглядывает Венгрия. И это будет дурным примером, даже явно интерпретируемым сигналом для тех, кто спит и видит, как бы избавиться от версальских ограничений и пересмотреть европейские границы.
«Все, хватит, – мысли Степана, как и логические построения черновика его статьи, стали ходить по кругу, – еще немного и, загнавшись, понесу пургу. И результат будет точно, как во сне. Собьют на взлете. Все равно чего-то не хватает. Например, о договорных обязательствах Франции и Союза по отношению к чехам. Угу, а еще о невозможности их адекватной реализации из-за отсутствия общих границ. О, а это хорошая мысль! Этим и закончим. Завтра к вечеру допишу и вышлю в редакцию из почтового отделения в Питлорхи, а потом можно будет немного отдохнуть. Тем более что Ольгин материал по Балканам требует лишь минимальной стилистической обработки, не считая собственно перевода на английский».
Подумав об Ольге, Степан неожиданно для себя заволновался.
«Не женщина, а мечта подростка в пубертатный период. Сексуальная до умопомрачения, внешне слегка вульгарная и самую малость развратная – „медовая ловушка“ в чистом виде. А ведь меня к ней тянет. Безнадежно, – с учетом ее отношений с Олегом, – я бы сказал даже болезненно безнадежно. Да… что самое страшное, она умна настолько же, насколько красива. И сознательно этим пользуется. Так что, пожалуй, нет у меня никакой зависти к Ицковичу. Это все равно, что желать модель из эротического журнала, внезапно оказавшуюся соседкой по лестничной клетке, и ревновать ее к партнерам по съемкам. Детство в чистом виде.
А о Жаннет, значит, вспоминать не будем? Конечно, воспользовался пьяной комсомолкой, как хотел, и забыл об этом легком приключении. Разложенец буржуазный! А что еще мне было делать? Она вся извелась по белокурой бестии – душке Себастьяну и… В общем если бы не я – глупостей бы наделала, как пить дать. Дружеский секс, своего рода психотерапия и ничего больше. Хотя я бы повторил – и не один раз…»
Мысли о красавице Кисси и ночи с Жаннет внезапно вызвали тянущее ощущение внизу живота – полузабытого в прежней жизни предвестника эрекции. Захотелось бросить все и, забыв, который час, отбросив усталость и условности, позвонить Мардж. Но, к счастью, в поместье просто не было телефона.
«Что, козел похотливый, – даже озлобленность на себя вышла у Степана в этот момент какой-то усталой и неубедительной, – дорвался до баб, как Витя с Олегом до бухла? Скорую сексуальную помощь себе нашел? Баронессы не дают, комсомолки далеко, так на гувернантках отрываешься? Пользуешься тем, что девочка на тебя запала? Впрочем, здоровый секс по обоюдному согласию раз в неделю еще никому не повредил. Отнесем это к терапевтическим процедурам».
Проблема, однако, в том, что Мардж находилась сейчас в Лондоне, а он… Он даже не в Эдинбурге, он черт знает где, на берегу одного из богом забытых шотландских озер. Но ему здесь, как ни странно, хорошо. Даже очень хорошо.
Матвеев выглянул в окно. В редких разрывах низких серых облаков проглядывали… нет, не кусочки синего неба, а другие облака, светлее по оттенку и плывущие выше. Солнце пряталось где-то совсем высоко. И куда, спрашивается, исчезли голубые небеса полудня? Хмурый северный день клонился к закату. А не очень-то и далеко отсюда – если смотреть по прямой – за морем и горными кряжами Западной Европы, на юго-востоке, пробивались первые, еще достаточно робкие ростки новой войны. Но и это и все происходящее за окном уже через несколько минут Степана не беспокоило. Он буквально «вырубился» прямо за столом, привалившись спиной к стене и уронив голову на грудь. В пепельнице дотлевала, черт знает какая по счету, сигарета, а в чашке подернулся маслянистой пленкой недопитый кофе, сваренный уже безо всяких изысков. Организм, подстегиваемый никотином и кофеином, не выдержал такого издевательства и выдал парадоксальную реакцию – Матвеев просто уснул. На этот раз без сновидений.
Ну, разумеется, ни в какую Швейцарию она не поехала. Что ей там, в этой Швейцарии, делать? Что потеряла она в унылом Цюрихе и похожей на ломбард Женеве? Ровным счетом ничего. Однако, если ты лиса, а Кайзерина Кински никем другим просто и быть не могла, то «взмахнуть пушистым хвостом», заметая следы и отводя глаза, – и не в труд вовсе, а в удовольствие. Вот и взмахнула – «А-а-а… Я уезжаю, Но скоро вернусь!» – а сама прямо из Парижа отправилась в Вену, разослав в Цюрих, Женеву и Стамбул короткие телеграммы самого невинного содержания, да медленно ползущие через континент письма с более подробным изложением тех же обстоятельств. А обстоятельства эти были самые прозаические: миссия полковника Левчева в Берлин (опять деньги на оружие клянчить), да объявление очередного «лота» под названием «легкий танк ''Skoda'' LT vz.35 и другие сопутствующие товары от фирмы производителя…» По некоторым прикидкам секреты фирм-производителей – «Шкода» и «Чешска Зброевка», включавшие техническую документацию на ручные пулеметы CZ vz.26, девятимиллиметровую «Чешску Зброевку» и еще кое-какой металлолом, должны были принести ей никак не меньше двадцати тысяч фунтов стерлингов. А деньги, тем более такие деньги, в нынешних ее обстоятельствах – вещь совсем нелишняя. Ну, в самом деле, не у мужа же «на шпильки» выпрашивать? Хотя, если припрет, можно и у мужа…
Вена встретила Кайзерину солнцем и мокрыми тротуарами. Накануне прошел снегопад, но, разумеется, снег в марте – это даже не смешно. Вот и ей это никакого удовольствия не доставило, впрочем, и не огорчило. С чего бы вдруг? Кейт в Австрии задерживаться не собиралась, предполагая безотлагательно уехать в Мюнхен. Однако… Вот вроде бы и дел особых в Вене у нее нет, и настроение – приподнятое, но нынешняя Кейт не то, что давешняя. Она не только себе на уме, – «два пишем, три в уме» – у нее и ум теперь другой, а значит, и планы, и предпочтения, и, Бог знает, что еще. Поэтому из Вены Ольга сразу не уехала, хотя, видит Бог, подмывала сорваться в Мюнхен и далее везде. Заселилась в гостиницу, выбрав приличный, но не бросающийся в глаза, отель, и отправилась обходить конторы маклеров, специализирующихся на недвижимости. Она и сама толком не знала, что именно ищет, но зато, когда нашла, сразу же поняла – вот оно, вот! Сделку оформили на следующий день в адвокатской конторе «Бем, Голцевич и Холечик», и уже после полудня Кайзерина осматривала свои новые владения – двухэтажный каменный дом на улице Розенвег в районе Фаворитен. Дом был старый, постройки середины прошлого века, но все еще крепкий и главное – неброский, не привлекающий внимания, да еще – как, впрочем, и все прочие дома на этой и близлежащих улицах – особнячок прятался среди старых разросшихся деревьев, а от проезжей части его прикрывала высокая живая изгородь.
«А, ничего так! – решила Ольга, осмотрев дом. – Прибраться бы нужно, да и мебель сменить не помешает… И, разумеется, винный погреб! Как же мы без винного погреба? Никак!»
В результате, пришлось нанимать рабочих – двух плохо говоривших по-немецки хорватов, покупать бочки и ящики с вином и прочую дребедень, вроде штор на окна, замков на двери и минимум мебели и утвари, чтобы дом не казался пустым и стал подходящим местом для конспиративной квартиры, принадлежащей, по случаю, лишь ей одной – Кайзерине, свет-Альбедиль-Николовой. Ну, а пока работяги обустраивали дом, между делом закладывая в винном погребе необходимые каждой уважающей себя баронессе тайники и нычки, Лиза гуляла по городу и встречалась с дальними родственниками и такими же «дальними» знакомыми. Среди последних значился и некто Антон Кауниц. Антона Лиза помнила по Баден-Бадену и французской Ривьере, но воспоминания были смутными и бессвязными, не считая того немаловажного факта, что Виктор – ее первый, между прочим, мужчина, – через которого и состоялось это знакомство, называл Кауница лучшим контрабандистом Бургенланда. Самое любопытное, что торговый дом «Кауниц и сыновья» существовал на самом деле и находился именно там, где, по смутным воспоминаниям Кайзерины, он и должен был находиться: в городке Дойч-Ваграм, оседлавшем дорогу, ведущую из Вены к чехословацкой границе.
Антон Кайзерину узнал, что и само по себе факт примечательный, и даже вроде бы обрадовался ее появлению. Расспросил за обедом о житье-бытье, посетовал на преждевременную и – в принципе, глупую – смерть ди Вержи, и за десертом перешел к делу, предложив баронессе услуги «по ту и эту сторону границы». Вот тогда Ольга-Кайзерина и поинтересовалась, не мог бы Антон достать ей за деньги – фунты, доллары или франки – немного оружия для друзей, оказавшихся в затруднительном положении как раз «по ту сторону границы», то есть в Судетах. Антон просьбе не удивился, но отметил, что, хотя кое-что можно достать хоть сейчас, переброска через границу в нынешних обстоятельствах может занять довольно много времени.
– Ерунда! – отмахнулась Кайзерина. – Передать-то я как раз могу, есть у меня по случаю оказия, вот только передавать нечего.
– Ну, это не вопрос! – понимающе улыбнулся Антон. – Тебе много нужно?
– Да, нет! – улыбнулась в ответ Кайзерина. – Несколько винтовок и пистолетов меня вполне устроят.
– Тогда пошли смотреть! – пригласил ее Антон, и нежданно-негаданно Кайзерина оказалась в «пещере Али Бабы».
На складе торгового дома «Кауниц и сыновья» чего только не было! Впрочем, ни пушек, ни танков там не было, хотя пара пулеметов все-таки нашлась. Но Ольге пулеметы были ни к чему. Ей нужны были совсем другие игрушки, и они на складе имелись в избытке. В результате, за деньги покойного маркиза ди Вержи Ольга оказалась счастливой обладательницей трех винтовок «Маузер 98» – при том достаточно новых, выпуска 1923 года, две из которых, как на заказ, имели отогнутую вниз рукоятку затвора, что прямиком адресовало знающего человек к весьма специфической области военного искусства. Впрочем, Ольга сделала вид, что ничего в этом деле не понимает, но Антон ей быстренько все объяснил:
– Это чтобы ставить оптический прицел.
– Оптический прицел? – переспросила Кайзерина и, получив подтверждение, уточнила: – А он у тебя есть?
Прицел – и не один – имелся в наличии, так что Ольга купила сразу два: 2,5-кратный фирмы Görtz и трехкратный Zeiss, добавив к ним два браунинга – один модели 1910 года с обоймой на семь патронов и еще один образца 1922 года с обоймой на девять патронов; два револьвера «Наган M1910» австрийского производства и «Штайер-Пипер M1908» до кучи. Ну, и патроны, разумеется, ко всему этому напрочь нелегальному железу, которое Антон обещал доставить ей через два дня прямо в Вену.
Так неожиданно просто был решен вопрос оружия, которое могло пригодиться «неизвестному» снайперу, отметившемуся не так давно в Париже во время покушения на маршала Тухачевского.
«И знаем об этом оружии пока лишь мы с Антоном, да и то контрабандисту и в голову не придет, что брала я стволы для себя любимой и никуда из Вены вывозить их не собираюсь».
«Полежат до аншлюса, а там посмотрим, в кого и сколько раз…»
До отъезда в Мюнхен Кайзерина успела сделать еще несколько важных и не терпящих отлагательства дел. Она купила на черном рынке небольшую испанскую наваху – как раз под свою узкую кисть руки, – симпатичный стилет с перламутровой рукоятью в потертых кожаных ножнах, и охотничий финский нож. После чего настала очередь перчаточника Фроймана, который сшил специально для Кайзерины три пары тончайших лайковых перчаток, настолько тонких, что подушечки пальцев совершенно не теряли чувствительности, и портного Зейса, которому действительно пришлось попотеть, сооружая из подручных материалов – шелка, лайки и полотна – нечто вроде кобуры под внутреннюю поверхность бедра, еще одной, аккуратно вшитой в корсет как раз чуть ниже ложбинки между грудей и третьей – наплечной – для скрытого ношения под плотным жакетом или под пальто.
Вот теперь она, в самом деле, была свободна, как ветер. Отправила письмо «товарищу Рощину», про которого знала только то, что он легальный резидент советской внешней разведки, проверила почту: Стамбул, как и предполагалось, откликнулся первым; пообедала в хорошем ресторане близ главпочтамта: суп с фриттатен[57], форель, белое вино из южной Штирии и, разумеется, большая порция кайзершмаррен[58] с кофе и малиновым шнапсом. И выдвинулась к вокзалу, чтобы убыть вечерним поездом в Мюнхен.
И вот интересный феномен: сколько раз бывала в Вене Кайзерина Кински? Всяко-разно, не раз и не два. Ольга, к слову, тоже попала в столицу Австрии уже во второй раз. И обе-две ни о чем «таком» никогда не думали – ни когда приезжали, ни когда уезжали. А в этот раз, едва Ольга бросила свой равнодушный взгляд на город, из которого она предполагала сейчас уехать, как вдруг вспомнила рассказ Степана, и все сразу изменилось: и ее видение города, и понимание момента со всеми его радостями и горестями, и, разумеется, со всеми обязательствами, от которых она не собиралась – просто не могла – теперь отказаться…
«И куда теперь?» – мысли Гринвуда, сидящего на корточках под стеной одной из арок Карл-Маркс-Хофа[59], то размеренно падали, будто капли из подтекающего крана, то, в унисон звучащим со всех сторон винтовочным выстрелам, беспорядочно сыпались – словно бобы из дырявого мешка.
«До первого жандармского патруля? А что если это будут не жандармы, а хеймвер?[60] Лучше сразу разбить дурную голову об стену. Или я замерзну раньше? Без пальто, без шляпы… Спасибо, что руки-ноги целы и ни одного лишнего отверстия в организме…» – Майкл рефлекторно провел рукой по волосам, стряхивая с головы на когда-то – неделя как с иголочки – чистый твидовый пиджак известковую пыль и кусочки штукатурки. Длинное пулеметное стаккато, прозвучавшее совсем рядом, заставило его вжаться в стену плотнее. Но действие это было чисто инстинктивным, бессмысленным и беспомощным: стать тенью не получалось.
«Черт возьми! И что толку с того, что на улице не горит ни один фонарь?» – луна, – будь она неладна! – высоко в небе, подсвеченном заревами пожаров на истерзанных боями улицах Вены. Луна – крупная, желтая, яркая…
Пулемет пролаял еще несколько тактов смертоносного ноктюрна и как-то вдруг замолк. Через секунду раздался глухой «бум-м» и сразу вслед за ним, без паузы – нечеловеческий вой смертельно раненного человека.
«С гранатой подобрались, не иначе… Смертники… они все здесь – смертники!»
Австрийцы действительно казались безумцами, помешавшимися от крови и ужаса, с оставшейся уже единственной мыслью, как бы прихватить вместе с собой на тот свет еще хоть одного врага. Видимо – для компании в аду. Там им всем, впрочем, и место!
С трудом заставив себя подавить рвущийся наружу животный страх и «бычий норманнский гнев», которым славились его предки в былые времена, Майкл Мэтью Гринвуд, четвертый баронет Лонгфилд, выдержал паузу в несколько секунд и, внимательно оглядевшись по сторонам, побежал, согнувшись в три погибели. То и дело, не разгибаясь, меняя бег на быстрое перемещение боком на четвереньках – по-крабьи. Главное – не покидать спасительную тень, преодолеть эти отделяющие от иллюзии спасения триста шагов. «Или пятьсот? Какому идиоту взбрело в голову строить дом с фасадом больше, чем в тысячу ярдов?»
«К Хайлигенштадтскому вокзалу напрямую нельзя – на этом отрезке наверняка не протолкнуться от солдат и жандармов. Тогда куда? Во Флоридсдорф? Во Флоридсдорфе, по слухам, шутцбундовцы[61] еще держались и даже переходили временами в наступление… Но если так, придется обходить вокзал с севера, а дальше вдоль Дуная до Флоридсдорфского моста. Мили полторы? Или две?»
Все так же – не поднимаясь в полный рост, Гринвуд, скользнул за угол очередного корпуса этого изрядно изуродованного артобстрелом шедевра социального строительства. Еще немного, и, оставив за спиной кирпичную громаду, можно передохнуть под защитой давно не стриженной и потому неаккуратной живой изгороди. Может быть, даже удастся перекурить…
«Может…»
Он не слышал скользящего шага, скрадывавшего цокающие удары подковок армейских сапог по мерзлому асфальту. Только почувствовал вдруг, как в затылок ему упирается нечто твердое, холодное, и услышал резкий шепот:
– Halt! Молчать! Руки за голову!..
Лондон, за три недели до того
– …Таким образом, сейчас, как никогда, велика вероятность того, что правительство Австрии под давлением внутренних причин пойдет на пересмотр положений Женевского договора в части, касающейся гарантий независимости Австрийской республики…
Пожилой, седовласый джентльмен, – офицерскую выправку и манеры не мог скрыть даже дорогой костюм в спортивном стиле, недавно вошедшем в моду, – сделал паузу и потянулся к коробке с сигарами.
– Закуривайте, Майкл, – обратился он к стоявшему напротив молодому человеку в смокинге, элегантном, но весьма консервативном, и подвинул деревянную коробку к Гринвуду. – Старина Джордж по старой дружбе разрешил мне воспользоваться его кабинетом, а тут у него всегда запасец отличных сигар, думаю, он не сильно огорчится убытком. Присаживайтесь уже… Хватит изображать оловянного солдатика.
– Благодарю, сэр Энтони, – в голосе молодого человека прозвучала с трудом скрытая ирония, – но, пожалуй, позволю себе отказаться. Мне потребуется ясная голова.
– Была бы честь предложена… – хмыкнул сэр Энтони, и с демонстративным удовольствием раскурил ароматную «корону».
– Правильно ли я понимаю, что торжество по случаю бракосочетания моего друга на этом завершилось? – ирония уступила место обреченной деловитости. – Я имею в виду – лично для меня?
– Совершенно верно. Праздников на ваш век хватит, а служба у вас одна. Разговор с отцом жениха я возьму на себя, а вы покинете сей гостеприимный дом через заднее крыльцо, не прощаясь. Сэр Джордж отличается способностью не только понимать, но и внушать понимание. М-да-а-а… Солдаты – те же дети… Впрочем, перейдем к деталям: с сегодняшнего дня вы, Майкл, – корреспондент «Дэйли мейл». Распоряжение о приеме в штат газеты подписано самим лордом Ротермиром два часа назад. Документы ждут вас дома, вместе с нашим человеком. Он же передаст и билеты на весь маршрут следования, до самой Вены.
– К чему такая спешка? Насколько я понимаю обстановку в Австрии, несколько часов, а то и дней, ничего уже там не решат. По крайней мере, если исходить из анализа австрийской прессы последних дней. Дольфус[62] неплохой механик, и если он решил закрутить все клапана на своем паровом котле…
– Почти успешно, – кивнул сэр Энтони, пыхнув сигарным дымом. – Но его противники бросают в топку уголь, лопату за лопатой… Вы можете, Майкл, рассчитать, какой бросок станет решающим, то есть роковым? Вы знаете, когда разорвет котел? Я не знаю и боюсь, никто здесь, в Лондоне, не представляет всех возможных последствий этой, скажем так, аварии. Мы хотели бы, однако, чтобы процесс «закипания» происходил при нашем неофициальном, конечно, участии.
– А также под нашим контролем, если я вас правильно понял, сэр. – Майкл не знал, когда именно рванет в Вене, и рванет ли вообще, но угадывал ход мысли собеседника. – И мне в этом процессе отводится роль одного из тех, кто следит за манометром, – глаза молодого человека азартно блеснули, изменилась и поза: легкий наклон корпуса выдавал нешуточное волнение. Он «до самых жабр» заглотил наживку, подброшенную его непосредственным начальником – одним из руководителей MI6. Что ж, наблюдать за манометром не самый тяжелый труд, если машина, разумеется, управляема. Стать же в ней одним из тех, клапанов, которые сорвет давлением, совсем другое дело…
Вена, партийный штаб СДПА (социал-демократической партии Австрии), 11 февраля 1934 года
Есть люди, для которых Великая война еще не закончилась. Только теперь, вместо ненавистных лягушатников и иванов, врагом стал сосед по двору многоквартирного дома, коллега по работе, вчерашний боевой товарищ. Мир снова поделился на «своих» и «чужих», на этот раз по партийному признаку…
Карандаш Гринвуда мелькал по страницам репортерского блокнота, оставляя плотные ряды стенографических значков. Положение обязывало. Иностранный журналист, не делающий фотографий и записей, подозрителен.
…Тем не менее даже нейтральная удаленность от «чужих» не служит гарантией безопасности. Здесь подозревают всех и все. Тягостная атмосфера ежечасного ожидания провокаций со стороны правительства или боевиков Хеймвера настолько измотала тех, кто считает себя руководителями австрийской социал-демократии, что достаточно одного неосторожного жеста, неудачно брошенного слова… и вот уже за спиной несчастного стоят дюжие пролетарии в форме «Стрелкового Союза», ждущие только команды «фас», будто псы на сворке. Не спасет даже иностранный паспорт. Разве что советским tovarischam здесь вольготнее, чем всем остальным. За ними приглядывают только вполглаза…
«И в такой мутной воде мне приходится ловить свою рыбу…»
Рыбу… События мелькают столь стремительно, что любая попытка связи со «своими» для доклада неизбежно запаздывает. Не отсылать же телеграммы каждые два-три часа? Тем более что телеграф неблизко.
«Телеграф? Кто сказал: телеграф?» – внимание Майкла мгновенно переключилось на невысокого лысоватого мужчину с роскошными усами, что-то втолковывающего мальчишке-курьеру, юркому и пройдошистому на вид подростку, одному из тех, что во множестве крутились здесь – в штабе социал-демократической партии Австрии.
– Запомни: «вопрос о состоянии дяди Отто и тети будет решен только завтра. Врачи настоятельно рекомендуют подождать и ранее ничего не предпринимать. Состояние тети практически безнадежно. Поэтому переношу операцию на понедельник, после завершения консилиума врачей»[63], – усатый терпеливо повторил эти фразы несколько раз, до тех пор, пока мальчишка не начал говорить синхронно с ним, воспроизводя все, вплоть до интонаций. На Гринвуда они внимания не обращали: какой-то британец, который толком и венского-то не знает, сидит в уголке на колченогом табурете и знай себе строчит с отрешенным видом что-то в блокноте.
– Запомнил, Микки? Кто адресат – не забыл? – усатый отвесил подростку незлую затрещину, видно – для закрепления информации. Мальчишка не обиделся, только сверкнул глазами из-под замызганной кепки
– Конечно, помню, обижаете, дядя Август! Товарищу Рихарду в Линц. Отель «Шиф», – подросток шмыгнул носом и утерся рукавом пиджака, столь же засаленного, что и кепка.
«Дьявольщина! – Гринвуд еле сдержался, чтобы не вскочить с места сразу же, как только „дядя Август“ и Микки разошлись в разные стороны. – Телеграмма самому Бернашеку![64] Неужели социалисты решили спустить конфликт с властью на тормозах? Вот так новость… Теперь – только бы добраться до телефона!»
Решение пришло в тот момент, когда Майкл шел по коридору «штаба», мимо одной из комнат, где, как он был твердо уверен, есть городской телефон. Вернувшись в ближайший аппендикс, ведущий к уборным, Гринвуд достал из кармана носовой платок, свернул жгутом и поджег, бросив в стоящую на полу мусорную корзину, доверху наполненную какими-то объедками, комками газетных обрывков и окурками. Пламя разгоралось неохотно, и это главное – мусор больше дымил, чем горел, притом изрядно воняя, что полностью совпадало с замыслом баронета.
– Die Genossen! Der Brand![65] – закричал он по-немецки, подбегая к комнате с телефоном. – Там! Горит! Скорее!
По коридору уже полз сизо-серый дым и удушливый запах горящих тряпок, промасленной бумаги и какой-то изрядно вонючей химии.
Из комнаты тут же выбежали трое – все, кто был, на вид – рабочие. Как показалось Майклу, один из них под кожаной курткой припрятал пистолет. Именно этот, прихватив со стола графин с водой, выскочил последним и даже дверь машинально закрыл, оставляя Гринвуда наедине с телефоном.
Пятизначный номер, извлеченный из памяти, дребезжание наборного диска и приторно-медовый голос в трубке: «Экспортно-импортные услуги Мензиса, слушаю вас, сэр!»
– Лонгфилд. «Дейли мэйл». Срочно.
– Диктуйте, – манера речи изменилась сразу же. Вместо слащавости появились сухие, деловые нотки человека, готового к исполнению распоряжений.
– Записывайте… – Майкл передавал обстоятельства отправки телеграммы короткими, рублеными фразами. – Содержание послания… – Время поджимало, в любой момент могли вернуться «обитатели» комнаты. Гринвуд продиктовал текст по-немецки, чтобы исключить разночтения в значимых нюансах при возможном переводе.
Он почти успел, не хватило каких-то секунд… В трубке то и дело что-то шипело, и голос на том конце просил, почти умолял говорить громче. И Майкл говорил. Последние слова он прокричал уже под дулом пистолета, направленного на него человеком в кожаном мотоциклетном костюме. Тем самым, что выскочил с графином тушить пожар в коридоре.
Гринвуд улыбнулся, положил трубку на рычаги аппарата и поднял руки.
Вена, 12-13 февраля 1934 года
«И чего я добился?»
Утром стало известно, что телеграмму перехватила полиция, а шутцбундовцы в Линце начали восстание – бессмысленное, неподготовленное, кровавое. Вслед за ними за оружие взялись рабочие Вены. А Дольфус только этого и ждал. В город вошли армейские подразделения, подкрепления к жандармам, Хеймвер стягивал силы из других регионов. Рабочие кварталы были блокированы…
«Неужели, все случилось из-за одной-единственной телеграммы, не дошедшей до адресата?»
Вчера его даже не били, разве что пихнули пару раз прикладом между лопаток, усаживая в грязный развозной фургон, провонявший кислой капустой, и привезли сюда – в Карл-Маркс-Хоф. Фотоаппарат, блокнот, документы и всю мелочь, что была в карманах, отобрали, как и пальто со шляпой. Оставили только портсигар и свободные руки…
Гринвуд достал из портсигара последнюю сигарету и жестом попросил огня у долговязого охранника – мрачного юноши с черными кудрями и библейским именем Иосиф. Зажигалку, серебряный «Ронсон-Банджо», после эскапады с подожженной урной тоже реквизировали.
Парень, не вставая со стула, бросил Майклу коробок спичек. Поблагодарив коротким кивком, оставшимся, впрочем, без ответа, Гринвуд прикурил и отправил спички в обратный короткий полет. Иосиф лениво, без резкого движения, просто протянул руку и достал коробок из воздуха, а лежащий у него на коленях манлихеровский карабин даже не шевельнулся.
«Опасный противник, – мысли баронета текли неспешно. – Молодой, но реакция… Уличного бойца видно сразу, и такого я вполне мог встретить где-нибудь в Сохо, возле артистического кафе. Мятущаяся душа в поисках приключений. Если не усыпить его бдительность – исход возможного поединка трудно предсказать. Ну, да ладно. Здесь не Олимпийские игры. Буду ждать».
Иосиф сидел практически неподвижно час за часом. Его не беспокоила даже перестрелка, время от времени вспыхивавшая за окнами большого дома. Только один раз, когда шальная очередь из пулемета разбила окна в соседней комнате, он переставил свой стул поближе к глухой части стены и жестами приказал Гринвуду сесть на пол, от греха подальше.
А еще, к охраннику несколько раз приходила девушка, чем-то неуловимо похожая на него – такая же тонкая, гибкая брюнетка, с огромными глазами и роскошной шевелюрой, которую не мог скрыть даже безобразно повязанный красный платок. Сначала Майкл решил, что это сестра стража. Но, увидев, какими взглядами обмениваются молодые люди и как Иосиф прикасается к девушке, принимая от нее тарелку дер Хафебрай – местного аналога с детства не любимого Майклом порриджа, – переменил мнение.
«Интересно, как ее зовут? Не удивлюсь, если Мириам или как-то так… Уж очень все… хм-м-м… прозрачно. Ее не портит даже этот мешковатый френч, перепоясанный грубым ремнем, да и деревянная кобура с тяжелым автоматическим „штайром“ вполне органично дополняет образ экзальтированной девы-революционерки. А как блестят большие карие глаза! Как, как? Мне – с презрением и любопытством, этому бабуину – с любовью…»
Стрельба за окном участилась. Защитники «дома Маркса» вели огонь все сильнее, пытаясь поразить какую-то невидимую Гринвуду цель. Выстрелы слились в сплошной треск, как от ломящегося сквозь сухостойный кустарник кабана. Пальцы Иосифа, сжатые на цевье карабина, заметно побелели.
«Похоже, дело плохо, – решил Майкл – вон как мой цербер нервничает». И в этот момент дверь распахнулась, в комнату ворвалась «Мириам» и суматошно закричала:
– Быстрее, Иосиф! Нужно уходить! Забирай этого шпиона, армейцы подтянули… – окончание фразы утонуло в грохоте артиллерийского залпа. Разом осыпались последние остававшиеся целыми стекла, вылетела в коридор выбитая взрывной волной дверь, воздух заволокло пылью и дымом.
Полуоглохший Гринвуд пришел в себя, стоя на четвереньках и мотая головой, как собака, пытаясь стряхнуть с себя эту пыль, эту грязь и внезапную тишину. Подняв голову, он увидел огромный пролом – части наружной стены как не бывало. А на полу высилась груда битых кирпичей, и из-под нее торчали ноги в солдатских ботинках с обмотками. Ноги Иосифа. Левая несколько раз судорожно дернулась и замерла.
В дальнем углу, отброшенное взрывом, в неестественном изломе лежало тело «Мириам». Этот порыв Майкл не объяснил бы даже себе – он рванулся к девушке, не сумев распрямиться в полный рост, шатаясь и почти ничего не видя. Она была еще жива и в сознании. Она пыталась пошевелиться, и рука ее скребла по дереву кобуры, а глаза с ненавистью впились в лицо британца.
Гринвуд растянулся рядом, все еще опасаясь нового залпа. Помотал головой и протянул руку к кобуре с пистолетом. Девушка не сопротивлялась, лишь слезы прочертили две дорожки на запыленном лице.
«Откинуть крышку. Выцарапать этот чертов „штайр“. Где у него предохранитель? Во-о-т… Спокойной ночи, my darling!»
Громкий хлопок выстрела, и вслед за ним издевательский лязг вставшего на задержку затвора. Это был последний патрон. Гринвуд отбросил три фунта никчемного железа и грязно выругался.
Вена, Деблинг, 13 февраля 1934 года
– Halt! Zu schweigen! Hände hinter den Kopf!
Невесело усмехнувшись, Гринвуд уже в который раз за последние дни начал поднимать руки. Нажим винтовочного ствола – а в том, что человек за его спиной вооружен винтовкой, Майкл нисколько не сомневался – чуть ослабел, и этим стоило воспользоваться.
Пальцы вместо затылка сомкнулись на мушке винтовки, голова ушла с линии огня вместе с наклоном корпуса, а пятка правой ноги, будто копыто мула, выстрелила назад. Яростно, наугад, почти без надежды… Сдавленный хрип и следом за ним торжествующий вопль озверевшего человека.
Вывернувшись до хруста в суставах, Гринвуд поднялся на ноги одним резким движением, вторым – ухватил ствол и ложе винтовки, как древко копья. Окованный затыльник приклада со страшной силой вошел в контакт с лицом неудачливого конвоира, пока тот стоял на коленях и зажимал обеими руками пах… и еще раз… и еще. Пока вместо головы у солдата не осталось месиво из разорванных мышц, размозженных костей и еще чего-то липкого, серого, перемешанного с алым.
Майкл яростно плюнул на то, что еще недавно было человеческим лицом, вытер приклад винтовки полой короткой синевато-серой шинели мертвеца, сорвал с него ремень с подсумками и направился на восток, в сторону Дуная. В голове его, поглотив все сознание без остатка, билась одна мысль: «Будьте вы все прокляты!»
Лондон, 1 марта 1934 года
– Вы не представляете себе, Майкл, как я хотел бы сделать вид, что ничего не произошло. Что вы не были в Вене… да, черт побери! – сделать вид, что в Вене не было никого из наших. – Сэр Энтони говорил подчеркнуто взволнованно, тщательно интонируя каждое слово, сопровождаемое отточенными в своей небрежной естественности жестами. – Но я не могу этого сделать.
– И я не смогу… теперь, – Гринвуд позволил себе прервать слишком уж театральную на его вкус тираду начальника. Он больше не хотел представлений, ни как зритель, ни как участник.
– А вот вам, мальчик мой, придется, – в этих словах было что-то от назидания, но больше – от недвусмысленного приказа. – Документы о том, что вы все это время находились как минимум за пять сотен миль от Вены, уже готовы. И у вас есть три дня, чтобы не просто ознакомиться с ними, но и выучить как «Отче наш». Зазубрить так, чтобы в любой момент при словах «февраль тридцать четвертого года» в памяти возникала картинка, приготовленная для вас лучшими специалистами нашей службы. И еще: по итогам прошедшего месяца поощрений не будет. Равно как и взысканий… через три дня можете быть свободны… Вам предоставили неделю отпуска, и я думаю, что вы найдете, как распорядиться семью благословенными днями, не так ли?
Покидая кабинет сэра Энтони, Майкл не чувствовал ничего, кроме пустоты внутри. Пустоты, которую предстояло заполнить – фальшивыми воспоминаниями, яркими впечатлениями предстоящего отпуска, да хоть чем!
«Семь благословенных дней? Будьте вы все прокляты!.. И я вместе с вами…»
…Едва Ольга бросила свой равнодушный взгляд на город, из которого она предполагала сейчас уехать, как вдруг вспомнила рассказ Степана, и все сразу изменилось: и ее видение города, и понимание момента со всеми его радостями и горестями, и, разумеется, со всеми обязательствами, от которых она не собиралась – просто не могла – теперь отказаться…
А в поезде не успела выпить на сон грядущий толику коньяка, как уже – «Гляди-ка!» – утро на дворе, баварские Альпы во всем своем великолепии и проплывающие за окном вагона фольварки, деревни да зеленые сосновые рощи. Одним словом, красота и величие истинно германских земель, хотя если честно, с каких пор австрийцы и баварцы стали немцами, одному Гитлеру известно. Самих их предупредить, судя по всему, забыли…
А она, что она сама забыла в Мюнхене?
«Ради бога! – отмахнулась Кайзерина от непрошеных мыслей. – Я никому более отчетом не обязана! Захотелось в Мюнхен, значит, так тому и быть!»
Вот уж чего она точно не собиралась делать, так это рефлектировать. Достаточно этим назанималась еще будучи Ольгой, а теперь – все. Как отрезало.
«Ни слез, ни душевных терзаний, ни… трам-пам-пам-пам-пам-па-па… пошли-ка все на… фиг… ребяты, сегодня гуляю одна!»
Она сняла номер в хорошем отеле; перекусила в обеденном зале, пока ее вещи путешествовали с вокзала в гостиницу, а затем забралась в горячую ванну, закурила пахитосу, приняла на грудь – «На мою белую грудь… Хох!» – толику французского коньяка и, наконец, подняла трубку телефона.
Все-таки Германия крайне организованная страна. Кайзерине только и нужно было, что задать соответствующий вопрос портье, и, поднимаясь на лифте в свой номер, она имела на руках маленькую картонную карточку, где тщательно и со всеми подробностями были изложены искомые сведения. А интересовало Кайзерину, как не трудно догадаться, местопребывание госпожи Вильды фон Шаунбург. Ну и где бы ей быть, кузине Вильде, как не в имении мужа? А там, оказывается, и телефон есть – двадцатый век на дворе, а не абы как – и ехать туда, если все-таки придется, не так чтоб уж очень далеко: пешком не пойдешь, но на извозчике или автомобиле – совсем рядом. За три-четыре часа вполне можно добраться.
– Але! – выдохнула она в трубку. – Это дом Себастиана фон Шаунбурга?.. Да… Нет… Какая жалость! А вы, милочка? Вильда фон Шаунбург? Надо же! А я… Да, да, да!.. Ну, конечно же мы родственницы! На свадьбе… Нет, не помню. Хотя постойте, Вильда! Это когда было-то?.. Ах, вот оно как! Я была в Африке тогда… Ну конечно же расскажу!.. Приеду, почему бы не приехать?! Извозчик? Ах, даже так?.. Очень любезно с вашей стороны, Вильда…
Когда через четверть часа она положила трубку, вода в ванне несколько остыла – надо было вовремя горячей добавить, но зато, не успев еще познакомиться с Вильдой лично, Кайзерина обрела в той подругу и родственницу, что совсем немало, если смотреть на вещи трезво. А баронесса Кайзерина Альбедиль-Николова умела видеть вещи именно такими, каковы они есть. Это-то как раз и называется «трезвый взгляд» даже если хозяин «взгляда» пьян. Но была ли Кайзерина пьяна?
А Вильда оказалась чудо как хороша! Истинно арийская женщина, и все такое.
– Да, – серьезно кивнула Кайзерина, выслушав предположения Вильды фон Шаунбург. – Несомненно. Вы в зеркало посмотрите…
Но это, разумеется, были чистой воды дамские глупости. Ну и что, что рыжие да зеленоглазые? У них и цвет кожи один и тот же. Да и вообще обе они женщины, со всеми вытекающими из этого факта особенностями анатомии и физиологии. Вот разве что грудь у Вильды не такая высокая, да тяжелее немного, но разве же в лишних граммах счастье?
– Возможно, – согласилась Кайзерина, с улыбкой выслушав очередную порцию предположений об их кровном родстве.
– Я кажусь вам дурой, не правда ли? – неожиданно спросила Вильда, прерывая весьма познавательный рассказ об австрийской ветви своего рода.
– Нет, – покачала головой Кайзерина, уловив в интонации жены Баста нечто настолько же настоящее, насколько могут быть настоящими горы, небеса и речные струи. – Вы мне таковой не кажетесь… Вы счастливы с Бастом?
«Зачем я ее спросила? Что хорошего в том, чтобы мучить бедную женщину?.. А почему, собственно, мучить? – через минуту удивилась она своей же упертости. – Что мешает мне сыграть с ней в руку провидения? Не правда ли: у провидения красивая рука?»
Ну что тут скажешь! Кайзерина и сама не знала – не могла и не хотела объяснить – что с ней происходит, чего она хочет и зачем делает то или это. Вот когда предлагала полковнику Баштюрку краденые секреты чешского ВПК, твердо знала, зачем и почему, и какую конкретно сумму в английской валюте хотела бы за свои услуги получить. А с какой целью притащилась в имение Баста – даже не задумывалась. Не знала и знать не желала, плывя как рыба в речном потоке – сама по себе и вместе с рекой, куда бы та не стремила свой бег. Захотела и приехала, поддавшись мгновенному капризу. И с чего вдруг ее «пробило» совращать милую и явно не склонную к однополой любви Вильду фон Шаунбург – тоже совершенно непонятно, ведь сама-то она до сих пор предпочитала одних лишь мужчин. Но накатило что-то настолько сильное, что, верно, и наэлектризованный воздух задрожал, как перед бурей, и огонь в камине заметался со страшной силой, словно горючего плеснули. И жена Баста не устояла. Потрепыхалась немного, краснея и вздыхая, да и поддалась общей атмосфере безумия, сдаваясь на милость победителя.
«Зачем?» – чудный вопрос, особенно тогда, когда нет ответа. Но Кайзерина задала его себе всего два раза. Один раз за завтраком, поймав плывущий, все еще «пьяный», взгляд Вильды и уловив в нем тень надвигающегося раскаяния и растерянности. А второй раз – в липовой аллее, где баронесса устроила с позволения хозяйки импровизированное стрельбище.
В доме было полно замечательных охотничьих ружей и не только ружей: великолепная коллекция. Тут обнаружились и совершенно уникальные экземпляры. И все действующие, как оказалось, все «на ходу». Ну как же Кейт могла удержаться, когда «Голланд-Голландовский» дробовик «Рояль», и «тулочка» в серебре 1907 года, и маузеровский штуцер для африканского сафари, и винтовка Бердана, «заточенная» на лосей да медведей, и карабин Манлихера… Ну чисто девочка в кукольном магазине…
– А можно? – Боже мой! Это что же ее, баронессы Альбедиль-Николовой, голос так просительно звучит? Но нет сил устоять перед таким великолепием, разве что – слюной подавиться.
– Разумеется, можно… – Вильда все-таки сомневается. – Не думаю, чтобы Себастиан был против…
– А где бы нам пострелять? – резко берет быка за рога Кайзерина Кински.
– Н… не знаю… Возможно, в липовой аллее?
И вот уже расползается в чистом и сладком мартовском воздухе будоражащий кровь острый запах пороха. Гремят выстрелы. Лопаются со звоном винные бутылки, и разлетаются в пыль сухие тыквы. И совершенно счастливая Кайзерина оглядывается на Вильду, видит полыхающий в изумрудных озерах ее глаз восторг и спрашивает себя во второй и последний раз: «Зачем?»
Но…
«Сделанного не воротишь… – говорит она себе, вскидывая австрийский штуцер начала века. – И ведь совсем неплохо получилось…»
Выстрел. Еще один…
«А за неимением гербовой… – „австрияк“ отправляется в тележку, на которой старый Гюнтер привез всю эту „добычу“ в липовую аллею, и в руки идет „тулочка“, такая изящная, что впору влюбиться. – За неимением гербовой можно… можно и повторить! А?»