Анн Хари (не Миша, он в Лейне) шёл по берегу моря, по кромке прибоя; ну как по кромке – штаны до колен промочил. Было темно, мы бы сказали «глаз выколи», но на языке, не знающем лжи, лучше быть осторожным и думать: «как будто зажмурился». Небо затянуто тучами, пляж на самой окраине, аж за Садами, тут не горят фонари.

Этим летом ночи часто холодные, поэтому пляжные сарафаны стремительно вышли из моды, зато так же стремительно вошли в моду накидки в виде тонких, почти невесомых стёганых одеял. Анн Хари был от этих накидок в восторге, носил их не только у моря, а всегда и везде. Говорил, что, закутавшись в одеяло, сразу ощущаешь себя по ту сторону повседневных забот. Как будто то ли ещё не проснулся, то ли напротив, вот-вот уснёшь.

Этих самых повседневных забот у Анн Хари было не то чтобы много. Сварить утром кофе, сбегать в лавку за хлебом, съездить в центр за новыми книгами и кошачьей едой, посидеть там в кофейне, заглянуть в какое-нибудь издательство, повидаться с коллегами, узнать последние новости, надрать черешни по дороге домой. Плюс оставаться счастливым и безмятежным, иначе деньги на ветер – в смысле отпуск пойдёт не впрок. Это на самом деле не так просто, как кажется, когда ты Ловец книг Анн Хари и художник (несбывшийся) Казимир, с вечным шилом в каком надо месте, с вечной неугомонной бездной во всех остальных.

Но Анн Хари отлично справлялся. Был бы студентом, у самых строгих преподавателей с первой попытки получил бы зачёт. Когда его счастье становилось, скажем так, недостаточно острым, а безмятежность трещала по швам, он садился в трамвай, ехал к морю, шёл на дальний безлюдный пляж. Морем сердце всегда успокоится, возле моря невозможно всерьёз тревожиться, маяться и горевать.

Он как раз успел снова стать вполне безмятежным, когда в кармане страшно завыл телефон. Анн Хари содрогнулся от этого воя, но вспомнил, что сам смеху ради выбрал такой звонок.

Вообще-то ему почти никогда не звонили: слишком часто он менял телефоны и, соответственно, их номера[57]. Разве что из издательства, но на ночь глядя даже доведённые до отчаяния переводчики не звонят. А ШиКоНах – воплощение деликатности, в смысле сам терпеть не может телефонные разговоры. Надо не на вечер из дома завеяться, а уйти в загул как минимум на декаду, чтобы он позвонил.

– Прямо даже интересно, кто это, – сказал Анн Хари, взяв телефон.

– Угадай, – ответил знакомый жизнерадостный голос.

– Уже угадал.

– Счастье, что твой телефон работает. Ты его до сих пор не разбил! – сказал Шала Хан.

– Это Бусина не разбила, – невольно улыбнулся Анн Хари. – Положение Дел – очень умная кошка. Всё правильно понимает. Увидела, что я в прошлый раз не особо обрадовался, когда она телефон расфигачила, и перестала его по дому гонять.

– Она молодец. А я страшно соскучился. Поехал бы в Козни, но вламываться среди ночи без приглашения как-то нехорошо. И тут я увидел открытку.

– Какую открытку?.. – начал было Анн Хари, но сам себя перебил: – Уже вспомнил. С моим телефонным номером. Из бара «Исландия». На которой «Осенний Огонь».

– Бинго! – Шала Хан рассмеялся так заразительно, что Анн Хари немедленно захотел с ним увидеться и сказал:

– Отлично, что ты не поехал в Козни. Я-то сейчас не там. Гуляю у моря. Могу куда скажешь приехать, трамвайная остановка отсюда не особенно далеко. Или сам ко мне приходи, если хочешь. Тебе же вроде такое легко?

– Мне легко, – подтвердил Шала Хан дуэтом, двумя голосами сразу. Один раздавался из телефона, второй – уже из-за спины.

– Вот ты умеешь! – восхитился Анн Хари.

– Так ты тоже умеешь.

– По идее, умею. Но привык экономить силы. Может быть, кстати, зря.

– Тут я тебе не советчик. У меня-то сил всегда было с избытком. Таким уродился. Но ты, кстати, тоже вполне здоровенный лось.

– Вот за это спасибо! – обрадовался Анн Хари.

– Да знаешь, даже особо не за что. Я, конечно, всегда готов помочь ближнему силой слова, но сейчас, похоже, просто констатировал факт. Зато для «спасибо» есть другой повод: я с бутылкой, не просто так.

Анн Хари поленился бездарно изображать по этому поводу великий энтузиазм. Тогда Шала Хан добавил:

– Бутылка из Вильнюса. Я, собственно, тоже только оттуда. Вино мне Юрате дала. Сказала, нам кое-что надо отпраздновать, но прямо сейчас у неё нет времени. И выдала бутылку с собой. Объяснила, что это конструктор из двух очень крупных деталей: я и просекко. А праздник придётся собрать из них самому. Третьей деталью будешь?

– Куда деваться. Надо тебе помогать. А что будем праздновать?

– Понятия не имею. Впрочем, у меня есть гипотеза.

– Ну?!

– Всё сложно. Без поллитры не разберёшься, – сказал Шала Хан по-русски. – Но она-то как раз у меня с собой. На самом деле, не пол-, а целых три четверти литра сплошных пузырьков. С осьминогом на этикетке.

– С каким осьминогом?

– С таким, – Шала Хан достал из кармана летнего плаща бутылку просекко, на этикетке которой действительно был нарисован элегантно изогнутый чёрный с зелёными присосками осьминог[58].

– А, то есть празднуем пробуждение Ктулху, – Анн Хари перешёл на английский, потому что на родном языке шутить про Ктулху не стоит, лучше процитировать оригинал.

– Что-то вроде, – кивнул Шала Хан и достал из другого кармана два картонных стакана с надписью «Brew». Анн Хари их сразу узнал.

– Ты спёр стаканы из соседней кофейни?

– Ага.

– Если пару декад не ходить в ТХ-19, ТХ-19 придёт за тобой сама, – подытожил Анн Хари. – Я почему-то ужасно рад, хотя ты до сих пор не рассказал мне свою гипотезу. И даже вино не открыл.

– Открыл, – сказал Шала Хан, разливая вино по стаканам, медленно, потихоньку, чтобы пена не перелилась через край.

Поставил бутылку в песок, сел на камень. Анн Хари устроился рядом. Пригубил просекко, одобрительно отметил:

– Холодное.

– Ну так естественно. Я ему не велел нагреваться. И вино, молодец такое, сделало, как я сказал. Давай за Юрате! Может, ей для здоровья полезно, чтобы за неё выпивали в других мирах?

– Наверняка. А я до сих пор не додумался. Какой-то я не особо заботливый друг.

– Ничего, наверстаешь. Я тебе помогу. Собственно, уже помогаю. Делаю что могу.

– Гипотеза, – напомнил Анн Хари. – Ты обещал.

– Я встретил в Вильнюсе человека, которого ты рисовал. Сине-сизая тень на картине. Дым и ночь. Какой же ты точный! Я сразу его узнал.

Анн Хари улыбнулся беспомощно, как ребёнок, которому подарили игрушку в три его роста, и он не знает, как её уволочь. Сидел какое-то время молча. Наконец залпом допил вино. Сказал:

– Зашибись. Он был в «Крепости»?

– Нет. Мы его у подъезда встретили. Ночью. Он выходил, а мы возвращались домой. Дилани Ана на следующий день разузнала, что его привезли Наира и Отто.

– Привезли?! Откуда?

– Из Польши. Из города… так, я сейчас быстро вспомню название! Из Гданьска, да. Он пошёл встречаться с Юрате, и мы его больше не видели. Но Юрате теперь такая… счастливая не совсем точное слово, хотя и счастливая тоже. А! Как будто выиграла в казино. Что там у них вышло, не знаю. Но уверен, мы именно это и празднуем.

– Наверняка, – согласился Анн Хари. И вдруг уткнулся ему в плечо.

Так и сидел. Долго. Молча. Но Шала Хана не тяготило молчание. И тайна не тяготила. А почему-то даже наоборот. Словно вопрос, оставшийся без ответа, это так же прекрасно, как понятный ответ на вопрос.

Наконец Анн Хари сказал:

– За такую новость пустого «спасибо» мало. Надо как в скандинавских сагах тебя отдарить. И найдётся чем! Хочешь бессрочный абонемент в Эль-Ютоканский Потусторонний Художественный музей?

– И ты ещё спрашиваешь! Не знал, что у них бывают бессрочные абонементы.

– Оказалось, бывают. Но не для широкой публики, только для попечителей и коллег. Мне на радостях выдали целую пачку. Как уникальному исключению – художнику, который может наяву посетить их музей. Другие-то, сам понимаешь, в лучшем случае сон про это увидят. Ну или уже в новой жизни, если с местом рождения повезёт. Вообще, удивительно получается: или ты великий художник, или можешь добраться до Эль-Ютокана. Эти опции почему-то обычно не сочетаются. Только что-то одно.

– Так есть же теория Тарки Айвери Кирани, – оживился Шала Хан, большой любитель малоизвестных философских идей. – Согласно ей, искусства стремительно развиваются в тех реальностях, где, в силу разных причин, нет условий для более-менее эффективного колдовства. То есть, искусство выступает там как замена, продолжение или преддверие практической магии. И люди, которые в других обстоятельствах колдовали бы и горя не знали, повинуясь призванию, идут в художники, чтобы совсем не пропасть. Звучит довольно логично. И подтверждений этой теории множество. Но исключений тоже немало. Если возьмусь сосчитать только те, которые знаю, мне пальцев не хватит. На обеих руках.

– И в нашем несбывшемся мире отлично всё сочеталось, – улыбнулся Анн Хари. – Я, допустим, не в счёт, потому что родился и вырос не там. Но крутых художников и без меня навалом. На выставке в Эль-Ютоканском музее будет шесть авторов, и это Лийс ещё толком не начал настоящие поиски. Просто прошёлся по нескольким выданным адресам. Посмотрим, какую коллекцию он соберёт лет за десять. Я ему кое-что подсказал. Но шесть художников из одного города в Эль-Ютоканском Потустороннем – это уже очень много. Позволяет представить объективное положение дел. И при этом с процессами, которые в сбывшейся ТХ-19 называются «магией» и считаются невозможными, там обстояло очень даже неплохо. Мне рассказывали, в последнее столетие произошло возрождение магии и начался её бурный рост. Появились учебные заведения, где можно получить профессию ведьмы – так называются люди, способные колдовать. Быть ведьмой – вполне обычное дело! А если и необычное, то только в том смысле, в каком у нас быть адрэле – надо иметь талант.

– Мне Юрате немножко рассказывала, – кивнул Шала Хан. – Но даже если бы я ничего не знал, это по книгам легко заметить. В тех, которые ты принёс из несбывшейся вероятности, почти ни один сюжет, даже самый реалистический не обходится без вмешательства колдовства. А по тем, которые Юрате отыскала для нас в ТХ-19, видно, что магия для авторов – не просто фантазия и мечта, а нечто совершенно естественное, хоть и утраченное. Так спортсмен, получивший тяжёлую травму, вспоминал бы, как недавно бегал и прыгал. Со знанием дела и в надежде, что эта возможность однажды вернётся. Собственно, уже возвращается – понемногу, короткими вспышками, иногда. И при этом у всех авторов общая восходящая интонация, теоретически невозможная для людей из ТХ-19. Она и у нас-то звучит далеко не всегда.

– Так просто мы книг не пишем, – заметил Анн Хари. – А то бы зазвучала, как миленькая. Но, кстати, у многих наших философов интонация – будь здоров! Это даже мне очевидно, хотя я совсем не любитель. Философские парадоксы сводят меня с ума. Вернее, раньше сводили. Надо, что ли, снова попробовать их почитать. Теперь-то терять мне нечего: я сам – парадокс, от которого чокнуться впору. И друзья у меня парадоксы. Кошка – и та парадокс.

– То-то и оно! – Шала Хан рассмеялся и разлил по картонным стаканам остатки просекко. Пустую бутылку спрятал в карман. Объяснил: – Не могу с этим осьминогом расстаться. Будет дома цветочная ваза. И заодно талисман.

– Выпьем за Леха, – сказал Анн Хари. – Он – великая ведьма. То есть, великий ведьма, грамматически правильно так. А всё равно могу спорить, что за него до сих пор не поднимали бокалы… картонки в иных мирах. За Юрате мы выпили, за него тоже надо. Они – друзья не разлей вода.

– Лех – тот чувак с картины? Человек-дым?

– С тенью цвета туманной пасмурной ночи, – кивнул Анн Хари. И помолчав, добавил: – Февральской. Ты помнишь, какие в сбывшемся Вильнюсе феврали?

– Холодные? – неуверенно спросил Шала Хан.

– Да. Ледяные и тёмные. Ночи ещё очень долгие, земля звенит от мороза, и начинает казаться, зиме не будет конца. Но по оттенку ночного неба уже явственно видно, что скоро наступит весна. Лех весь, целиком – про это. Про февральское небо, обещание жизни, которое сбудется, хотя его никто не давал. Как же я рад, что Лех теперь в Вильнюсе! Хотя, конечно, гораздо сложнее и больше, чем просто «рад». Мне, знаешь, в последнее время очень слов не хватает. Таких, как мне надо, нет ни в нашем, ни в других известных мне языках… Ты случайно не в курсе, Тэко Машши ещё не уехал в свою экспедицию?

– Судя по тому, что Дилани Ана до сегодняшней ночи сидела в ТХ-19, не беспокоясь о Туче, ещё не уехал. А зачем он тебе?

– Я, пока отдыхал и бездельничал, почитал фрагменты Карашского эпоса в его переводе. Странная штука! Интересно у неведомых авторов работала голова. Там, по идее, люди рассказывают о духах, а кажется – духи о людях. Знаешь этот эффект умножения смысла на потенциальную бесконечность, когда непростой рассказчик повествует о простых и понятных вещах? И у меня от этого чтения появилась надежда, что в языке кубарачей найдутся точные выражения для описания моих чувств. Если Тэко Машши завтра ещё будет в Лейне, позвоню ему и спрошу.