Князь-эмигрант П. Долгоруков и его архив. — Заметки о главных фамилиях России «графа Альмагро». — Ссылка Долгорукова. — О пользе дворянских выступлений против деспотизма. — «Декабристский список» Долгорукова. — Политические прожекты князя-демократа. — Эмиграция Долгорукова и попытки его полицейского кузена вернуть князя в Россию. — Заграничные публикации Долгорукова. — «Петербургские очерки». — Война царских властей с заграничными изданиями Долгорукова. — Борьба Герцена и Долгорукова за рассекречивание прошлого. — Месть царского правительства князю-оппозиционеру. — Завещание Долгорукова. — Приказ Александра II об изъятии архива покойного князя. — Личная заинтересованность шефа жандармов П. Шувалова в получении долгоруковского архива. — Агент III Отделения Романн-Постников в поисках архива Долгорукова. — Умение Герцена распознавать агентов охранки. — Романн-Постников входит в доверие хранителей архива Долгорукова. — Список архива в руках агента охранки. — Сделка по купле-продаже архива. — Переговоры Романна-Постникова с Герценым. — Приложение к «Колоколу». — Рекомендации Романна-Постникова III Отделению.

В 1868 году охранка успешно провела поиски и пересылку в Россию ценнейших документов князя П. В. Долгорукого, умершего в эмиграции. При жизни Долгоруков имел теснейшие сношения с широкими либеральными и демократическими кругами в России, а с другой стороны, хорошо знал структуру III Отделения и лично его руководителей. Историю «долгоруковских бумаг» кропотливо изучал Н. Я. Эйдельман. В частности, в книге «Герцен против самодержавия» историк подробно касается этой темы.

Князь Петр Владимирович Долгоруков (1816–1868) — потомок знатнейшей княжеской фамилии, непосредственно происходившей от древнего князя Михаила Черниговского, причисленного к святым. После скорого и неудачного завершения придворной карьеры молодой князь, с высшего одобрения, в 1840 году начинает писать многотомную «Российскую родословную книгу». Для своего сочинения он узнает, собирает, систематизирует разнообразные секретные документы, рассказы, слухи. Однако, как выяснилось позже, эта работа позволяла отставному камер-пажу накапливать грозный заряд обиды, мстительности, честолюбия, своенравия и, наконец, свободомыслия.

Первый тревожный для власти сигнал о направлении долгоруковских занятий поступил уже в 1842 году, когда под псевдонимом «граф Альмагро» князь напечатал в Париже «Заметки о главных фамилиях России», вышедшие на французском языке. В этой книге он, между прочим, настаивал на том, что Романовы, воцаряясь в 1613 году, обещали советоваться с русским народом, но вскоре позабыли свои конституционные заверения. На российском троне усмотрели главную мысль сочинения Долгорукова в том, что свобода России присуща изначально, а деспотизм начался с царствующей ныне особы. Бенкендорф с трудом выманил Долгорукова из Парижа в Россию. Сразу по возвращении проштрафившийся литератор был арестован и отправлен на службу в Вятку. Бумаги, конфискованные у Долгорукова при аресте, осели в секретных государственных архивах. Из ссылки опальный князь написал Бенкендорфу, что смиренно принимает перемену местожительства, но, согласно закону о вольности дворянской, никто не может заставить его служить. Царь был так изумлен этой дерзостью, что велел «освидетельствовать умственные способности» Долгорукова, но все же от службы освободил, а вскоре и вернул из ссылки: «Слишком знатная фамилия и влиятельная родня!»

Князь продолжал свои генеалогические занятия, но после полученной встряски сделался много осторожнее. По замечанию Н. Я. Эйдельмана, «его сложные оппозиционные настроения не выветрились от вятских морозов. Уже в это время аристократический протест „боярина" Рюриковича соединялся с мыслями о пользе различных дворянских выступлений против деспотизма. В частности, Долгоруков видел в своих действиях продолжение декабризма, претендуя на историческое наследство людей 14 декабря». Возможные репрессии только за одно упоминание о прежних русских свободах и свободолюбцах только усиливают интерес князя к этим предметам. В архиве Долгорукова, среди прочих, оказывается секретный документ о декабристах. Это список осужденных по делу 14 декабря, почти полный: 114 человек из 121, с точным указанием места ссылки, а также географии и хронологии последующих перемещений каждого по Сибири и Кавказу. Однако точные сведения о судьбе ссыльных были известны только III Отделению и исключительно ему одному, поскольку хранились в его секретном архиве. Вероятно, князь Петр Владимирович сумел при помощи своих связей заглянуть в секретные дела III Отделения — «всероссийской шпионницы», по его же определению. Возможно, Долгоруков смог это сделать через своего информатора или третьих лиц, по мнению Н. Я. Эйдельмана, «усиливая свою просьбу деньгами или заверениями о необходимости для собирателя дворянских родословных точно знать, в какой глухой волости содержатся бывшие князья Волконский, Трубецкой, Щепин-Ростовский и в каком монастыре оканчивается жизнь князя Шаховского».

Когда началась либеральная эра первых лет правления Александра И, Петр Долгоруков решил, что настал его час. Он обстреливал нового царя и министров различными проектами по крестьянскому и другим вопросам, не скрывая своих конституционных убеждений. Политическая активность князя становилась известной и популярной в широких кругах российского общества благодаря своей острой полемичности и открытой оппозиционности. В 1850-х годах и много позже возникали дискуссии о смысле долгоруковской оппозиции. Как пишет Н. Я. Эйдельман, «одни находили, что князь — „красный либерал", другие — что все дело в желании (которое он, кстати, не скрывал) попасть в статс-секретари или губернаторы, третьи видели во всем сведение счетов Долгорукова со старыми недругами. И по-видимому, все были правы: широкая и странная натура князя вмешала „несколько формаций" — от древнейших феодальных традиций до новейших конституционных идей». В конце концов «князь-республиканец» напугал свое сословие: «наверх» его не взяли, и он в 1859 году отправился за границу с немалыми деньгами, кипами исторических бумаг и чемоданами компромата на здравствую-щих. Там вскоре выходит его труд «Правда о России», который настолько соответствовал своему названию, что «кузен Базиль», т. е. шеф жандармов Василий Долгоруков, приказал «кузену Пьеру» вернуться в Россию к ответу. Между обоими родственниками началась резкая полемика. И хотя ее вели весьма знатные персоны, политес здесь не соблюдался: «Что же касается до сволочи, составляющей в Петербурге царскую дворню, — писал Петр Долгоруков в III Отделение из Парижа, — пусть эта сволочь узнает, что значит не допускать до государя людей умных и способных. Этой сволочи я задам не только соли, но и перцу». Князь-эмигрант не только опубликовал свои угрозы в «Колоколе», но и начал приводить их в исполнение, сумев за семь лет нагнать страху на многих, по должности самых смелых подданных Российской империи.

Н. Я. Эйдельман составил перечень некоторых статей и очерков, напечатанных Долгоруковым за границей, иногда указывая в скобках значение атакуемого и компрометируемого лица:

Нынешнее положение дел при дворе. Взгляд назад. Император Александр Николаевич. Его характер и образ жизни. Его жена Мария Александровна.

Великий князь Константин Николаевич и констан-тиновцы.

Карьера Мины Ивановны (всесильная фаворитка влиятельнейшего графа В. Адлерберга).

Граф В. Ф. Адлерберг и подрядчики. Граф А. В. Адлерберг. Их сестра графиня Баранова. Полудинастия Ад-лербергов и Барановых.

Гр. Блудов, В. П. Бутков. Кн. А. М. Горчаков (соответственно председатель Государственного совета, государственный секретарь и министр иностранных дел).

Александр Егорович Тимашев, А. Л. Потапов, семейство Шуваловых (в разное время начальники III Отделения).

Граф Александр Густавович Армфельд и князья Барятинские (влиятельные придворные; А. Барятинский — наместник Кавказа).

Князь Александр Федорович Голицын (председатель многих секретных следственных комитетов).

Михаил Николаевич Муравьев (министр, подавитель Польши в 1863–1864 годах).

Министр Ланской.

О том, что происходит в Министерстве финансов.

Генерал-губернатор Анненков.

Законодатель Войт.

Граф Киселев (министр, затем посол в Париже).

Многие важные интимные подробности об известных персонах сопровождались пояснениями автора: «я сам слышал…», «в беседе со мною…», «мне сообщили об этом…» — и далее следовали ссылки на весьма уважаемые имена. Долгоруков сделал своей мишенью именно те сферы, из которых он сам вышел. Наиболее интересные заграничные работы П. В. Долгорукова были собраны П. Е. Щеголевым и изданы в 1934 году в книге «Петербургские очерки» с введением и примечаниями С. В. Бахрушина. В предисловии к «Очеркам» Бахрушин, в частности, отмечал: «Сила Долгорукова-журналиста заключалась именно в том, что он знал хорошо ту правящую среду, против которой он направлял тяжеловесный огонь своих батарей, и не стеснялся вскрывать перед читателем ее реальную физиономию. На страницах его листков русский, попавший за границу, с захватывающим любопытством читал самые интимные подробности о таких людях, имена которых у себя дома, в России, он не дерзал произносить вслух; а в Петербурге ни один из самых блистательных сановников не мог быть уверен, что в очередном номере „Будущности" или „Листка" он не найдет свой портрет, облитый грязью. А поскольку всем было известно, что Долгоруков до своего отъезда был действительно близок к тем сферам, которые он теперь так жестоко разоблачал, то это придавало его разоблачениям особую пикантность, а его инвективам — особенную убийственность».

Войну с долгоруковскими публикациями петербургские власти вели без устали. Первую газету, «Будущность», выходившую в Париже, пришлось закрыть, так как французские издатели потребовали переменить программу издания. Почувствовав тут руку российской полиции и дружественной к ней французской, князь решил следующую свою газету, «Правдивый», печатать уже в Лейпциге. Однако и тут, после посещения типографии русским консулом и последовавшей денежной Сделки, пришлось менять почву — третья газета, «Листок», появилась в Брюсселе. Весной 1863 года, ожидая прямой атаки бельгийских властей, Долгоруков перенес свое издание в Лондон. Уже из «туманного Альбиона» князь послал своему «второму другу» Наполеону III пророчество, что вскоре и тот будет спасаться от французов за Ла-Маншем (все в точности сбылось через семь лет). Из Лондона Долгоруков позже перебрался в Женеву.

Князь старел, делался все нетерпимее и злее, устраивая сцены любому подвернувшемуся ему под руку русскому аристократу, а те, по замечанию Эйдельмана, «бегали от него в Швейцарии, как от прокаженного». По словам Герцена, он, «как неутомимый тореадор, дразнил без отдыха и пощады, точно быка, русское правительство и заставлял дрожать камарилью Зимнего дворца». Неоднократно «Колокол» и Долгоруков выступали по одним и тем же сюжетам. В борьбе за рассекречивание прошлого Герцен и Огарев часто, при всех разногласиях, блокировались с Долгоруковым. Случалось даже, что князь высказывался непримиримее, чем лондонские Вольные издания. В 1863 году в своем «Листке» он первым публикует отрывок из записок декабриста С. Г. Волконского «Три предателя», где Шервуд, Бошняк и Май-борода были однозначно названы провокаторами, предававшими декабристов.

Вокруг давно прошедших событий, имен, текстов шли горячие, нервные споры. Слишком много и многие были задеты. Герцен и Долгоруков наносили ущерб противникам в прошлом и настоящем. Противники не оставались в долгу, и сражение не прекращалось. Правительство мстило оппозиционеру как могло, пускаясь на провокации, которые порой достигали своей цели и больно ранили душу Долгорукова. В 1863 году через печать в России было распространено мнение некоторых близких к Пушкину лиц, будто 3 ноября 1836 года именно 19-летний Петр Долгоруков совместно с 22-летним Иваном Гагариным написали пресловутый анонимный пасквиль против Пушкина, приведший впоследствии поэта к смертельной дуэли. В ту пору многие, в том числе и Герцен, не поверили этой новости: очень ух «кстати» появилось обвинение против «князя-бунтаря». Однако тень от этой истории лежит по сей день на биографии П. В. Долгорукова.

Летом 1868 года 52-летний князь просит спешно приехать Герцена, с которым незадолго перед этим он прервал отношения. Герцен застает Долгорукова тяжело больным и крайне раздраженным. Раньше князь неоднократно угрожал властям, что сделает какие-то особые разоблачительные публикации сокрушительной силы, если в России тронут его сына. Теперь, когда единственный сын прибыл к умирающему отцу, он стал подозревать, и не без оснований, что наследник хочет увезти в Россию и сдать властям все его секретные бумаги. Приезду Герцена Долгоруков безмерно обрадовался и тут же распорядился своим архивом: все рукописи завещал своему другу и многолетнему сотруднику Герцена польскому эмигранту Станиславу Тхоржевскому, однако душеприказчиками, обязанными следить за сохранностью и последующим опубликованием архива, князь назначил Герцена и Огарева.

6/18 августа 1868 года П. В. Долгорукова не стало. О смерти его тут же было доложено Александру И. Новый шеф жандармов П. А. Шувалов, сменивший на посту «кузена» князя Василия Долгорукова, получил необычный царский приказ. Необходимо было добыть и доставить или уничтожить архив Петра Долгорукова. Ранее Александр II формально не опускался до «черной работы» своей охранки и даже делал вид, что ему «неприятны» доклады о перехваченных письмах: это дело жандармских чинов, а царь таких подробностей знать не должен. Однако в данном деле, в начале 1869 года, последовало недвусмысленное устное «добыть», что означало выкрасть.

Петр Андреевич Шувалов (Эйдельман замечает: у Тютчева — «Петр по прозвищу четвертый, Аракчеев же второй») ненавидел покойного за неоднократные публичные обличения его семьи и рода. Поэтому главный жандарм с радостью приступил к исполнению «деликатного» поручения. Шувалов тут же дал распоряжение своему помощнику Филиппеусу, заведующему секретной агентурой III Отделения, а тот доверил исполнить задание царя агенту Карлу-Арвиду Романну. По фактам расследования Эйдельмана, Филиппеус позже гордо писал своему начальству, что именно он привлек настоящих сотрудников, в том числе Романна.

В инструкции подчеркивалось, что особое внимание агент должен обратить на «частную переписку» покойного князя. Правительство также опасалось документов, которые Долгоруков грозился рассекретить, «если обидят сына».

Отставной коллежский асессор Карл-Арвид (Александр) Романн был удачливым заграничным агентом III Отделения. Охранка высоко оценивала его услуги. Романн получал ежемесячно 250 рублей, тогда как жалованье обычного квалифицированного агента не превышало 75—100 рублей. Он подвизался в жандармском ведомстве с начала 60-х годов, действовал в основном в эмигрантской среде и слыл большим знатоком своего дела. Для выполнения поручений охранки Романн Переименовался в Николая Васильевича Постникова. Теперь ему предстояло стать «архивной крысой» и сыграть роль странствующего богатого либерала-мецената в ранге отставного подполковника.

Летом 1869 года Карл Романн, он же Николай Постников, выехал из Петербурга в Швейцарию, где находились многие русские эмигранты. Там он надеялся выполнить оба своих задания. В Женеве Постникову-Романну понадобился примерно месяц, чтобы войти в доверие к эмигрантам. Его задача, однако, облегчалась затруднительным положением, в котором тогда находились в Женеве Огарев, Бакунин и их друзья. Герцену в Париже жилось не лучше. Вольная печать выходила эпизодически, издание «Колокола» прекратилось. И вот в атмосферу апатии, эмигрантской нужды, бездеятельности вторгается энергичная личность, явно располагающая деньгами и стремящаяся «разумно их отдать общему делу». Огарев, Бакунин и Тхоржевский поверили «странствующему подполковнику». И до того агенты тайной полиции появлялись около эмигрантов, но их попытки проникнуть в эмигрантскую среду, особенно близкую к Герцену, не раз кончались скандальными разоблачениями и провалами. Как отмечал Эйдельман, свои люди постоянно и вовремя предупреждали Герцена о прибытии того или иного «гуся». Среди агентов одно время даже ходили слухи, что у издателей «Колокола» имеются фотографии всех шпионов III Отделения. И тех, кто появляется поблизости от них, тут же узнают и с позором разоблачают. Правда, в 1862 году шпион III Отделения Перетц навел все же охранку на след одного из посетителей Герцена, у которого нашли важные бумаги, давшие повод к многочисленным арестам. Еще кое-каким агентам удавалось просачиваться в русское заграничное подполье, о чем стало известно лишь век спустя. Однако при всем том прежние агенты охранки не обладали тем сплавом опыта и нахальства, не располагали такими средствами и полномочиями, как Романн-Постников. Из его отчетов, между прочим, было видно, как он умел легко, даже талантливо настраиваться на либеральный или революционный лад. Возможно, замечает Эйдельман, агенту приходили на помощь воспоминания юности, когда эти убеждения ему были не чужды — недаром власть так ценила перебежчиков из противного лагеря. Романн, кажется, иногда до того входил в роль, что и впрямь — на минуты или часы — начинал мыслить как его противники и в те минуты-часы, когда беседовал с Бакуниным и Огаревым, искренне «не любил» самодержавие. Так или иначе, но мнимый подполковник быстро продвигался к цели. Ни Тхоржевский, ни Герцен, ни кто-либо другой из окружения покойного князя не мог в то время, при всем желании, издать рукописи Долгорукова. Постников же объявил им, что хочет за свой счет издать секретные бумаги Петра Владимировича и тем самым исполнить его завещание.

2/14 сентября 1869 года Тхоржевский передал Постникову тетрадь в красивом переплете, на обложке которой золотыми буквами было вырезано «Список бумагам князя П. В. Долгорукова». По описанию Эйдельмана, тетрадь заключала в себе 56 страниц, исписанных одними заглавиями. «Список, насколько память мне дозволила, — отмечал Романн в донесении, — сходен с нашим, только гораздо больше — многого у нас нет. Документы, доставшиеся Тхоржевскому после смерти князя, разделяются на две категории: французские и русские. Вся первая комната, за отделением небольшого Прохода, от полу до стены аршина на два была наполнена кипами перевязанных пачек бумаг». Среди них, Следуя инструкции, Романн выделил переписку Долгорукова с Виктором Гюго, Кавуром, Тьером, Бисмарком, и также бумаги Карабанова, которые «касаются Екатерины II вообще, ее двора и господствовавших при ней Партий», а также сочинения Долгорукова, направленные против Наполеона III. «Тхоржевский сказал мне, — докладывал Романн, — что в ненависти к Наполеону III покойный князь шел гораздо далее Рошфора. Да и сам Тхоржевский говорил, что давно пора бы сдохнуть этой скотине. Вот как паны чтут своего „благодетеля". А может быть, поляки со смертью Наполеона питают какие-либо надежды?»

Эйдельман отмечает, что, кроме того, в отчете упоминались «бумаги по поводу положения о майоратах царства польского: Долгоруков сильно восстает против дарования сих майоратов генералам: Милютину, Ушакову, Бельгарду и другим», — имелось в виду стремление самодержавия усилить русское влияние в Польше после восстания 1863–1864 годов путем насаждения там русского наследственного неделимого землевладения. Среди бумаг оказались также «нотаты для записок о декабристах суть собрания биографий и записок Бестужева, Рылеева, Муравьева и других, письмо Тьера, в котором он объясняет причины, заставившие его быть высокого мнения о Каткове; письмо императора Александра I к Кочубею о предпочтении им жизни частного человека». Романн тут же оправдывался, что «больше просмотреть не успел: было уже поздно, и то на просмотр я употребил около двух часов». Агент сообщал: «Касательно писем Герцена Тхоржевский сказал мне, что из Брюсселя Герцен проехал в Лондон для заключения, между прочим, условия с Трюбнером по поводу издания „Записок Долгорукова", но что он, Тхоржевский, завтра, т. е. сегодня, напишет Герцену, чтобы он условия пока не заключал ввиду моего намерения купить для издания бумаги, а чтобы Герцен сообщил ему, когда он будет в Париже, и тогда он сообщит ему, что я к нему явлюсь. Затем он вручил мне на конверте свой адрес».

Таким образом, высочайшее «добыть» реализовывалось агентурным «купить», поскольку Романн-Постников вознамерился выкупить архив Долгорукова за казенные деньги, и, надо полагать, немалые. Очевидно, в связи с наметившейся коммерческой сделкой купли-продажи, на полях этого агентурного отчета появилась пометка, судя по ее виду, самого шефа жандармов графа Шувалова: «Я прошу копию этого письма». Вполне возможно, доносом заинтересовались «на самом верху» и копия потребовалась Александру II.

Далее Романну предстояло самое трудное: Тхоржев-ский и Огарев были уже согласны на продажу архива, но требовалось «добро» на сделку от Герцена. Герцен же распознавал недругов много тоньше, чем его друзья. Однажды он написал Огареву, который пытался покровительствовать одному русскому эмигранту, что «таких господ» чувствует на расстоянии, и, хотя ни разу не видел этого господина, впоследствии оказался прав. Проницательность Герцена была известна руководству III Отделения и даже учтена в инструкции Романну. «Имея в виду Вашу инструкцию, — отчитывался агент Филиппеусу, — я воздерживался от свиданий с Герценом, пока не вынужден был к тому».

Необходимость встречи с Герценом усугублялась тем, что Романн боялся, как бы самые важные бумаги не ушли из архива Долгорукова в Вольную типографию и не были там опубликованы. Хотя «Колокол» в то время уже не выходил, Герценом выпускались французское и русское приложения к нему. Так, 15 февраля 1869 года вышло очередное Приложение к «Колоколу» на французском языке. III Отделение, как оказалось, не подозревало об этих изданиях-приложениях, и Романн-Постников осторожно намекнул на нерадивость своего ведомства в очередном донесении: «Вероятно, это не было известно по заграничному отделению, иначе оно было бы мне передано при отъезде». Из этого доноса следует отметить, что в структуре охранки уже существовало целое «заграничное отделение», на которое ссылается его агент. В указанном Романном «Приложении» были опубликованы некоторые исторические документы из «секретного архива» Долгорукова, в то время когда ни один из них еще не мог появиться в России. Среди публикаций в «Приложении» были: письмо Марии Федоровны Плещееву о гибели Павла I; свидетельство очевидца о страшных расправах над польскими бунтовщиками 1830–1831 годов; записки Карабанова о попытке Григория Орлова жениться на Екатерине II; несколько «сумасшедших» приказов Павла I; секретная переписка духовного ведомства; отказы декабристов Муравьева, Волконского и Трубецкого принять царскую «милость» — возвращение их детям прав при условии перемены ими декабристских фамилий. Эйдельман отмечает, что, готовясь к встрече с Герценом, Романн-Посгников «внутренне перестраивался» и, видимо, для вхождения в роль первые отчеты из Парижа писал более развязно, лем прежние, и даже осмелился рекомендовать начальству реформу российской гвардейской жандармерии на манер французской. Тут он зарвался, потому что на полях его отчета Филиппеус пометил: «Его не спросили!»

В начале октября 1869 года Герцен принял Постникова в Париже.