…Приблизительно в октябре 1914 года в Цюрихе ко мне обратился один знакомый, выходец из России, с просьбой познакомить его брата с кем-нибудь из русских революционеров; он обратился ко мне, так как лично у него в этой среде нет никаких связей. Он просил меня самого также переговорить с братом о деле, сущности которого он лично совсем не знал. Он указал, что брат проживает в Милане и, будучи занят торговыми делами, в Цюрих приехать не может. Он предложил ехать в Милан за его счет.

Я поехал, не зная ясно сути дела и полагая, что оно носит коммерческий характер. В Милане я по указанному адресу встретил господина, проживавшего в гостинице (не помню какой) под именем Бернштейн. Назвавшись братом моего цюрихского знакомого, он рассказал мне, что уже несколько лет как он покинул Россию, поселился в Турции, натурализовался там и постоянно проживает в Константинополе.

Эта встреча произошла незадолго до объявления русско-турецкой войны.

Бернштейн заявил, что в Константинополе он сошелся с деятелями младотурецкого комитета, который будто бы командировал его за границу с миссией войти в сношения с группой русских революционеров, которая согласилась бы по определенным указаниям совершать в России разные террористические акты, направленные к дезорганизации русской военной мощи. Группа, которая возьмется за выполнение этих планов, должна будет действовать совершенно самостоятельно как в смысле выполнения предуказанных заданий, так и в смысле добывания технических средств и нахождения пособников.

Первым пробным делом должен был явиться взрыв железнодорожного моста через реку Енисей. На мой вопрос, какое это отношение имеет к войне, Бернштейн ответил, что этот взрыв должен затруднить перевозку военных грузов из Японии в Россию. Бернштейн предложил мне взяться за это дело, т. е. организовать группу, поехать в Россию и т. д.

Я попросил несколько дней на размышление и на переговоры с подходящими людьми, в случае если бы я решил принять предложение.

Вернувшись в Цюрих, я телеграфно вызвал из Парижа в Швейцарию ротмистра Эдгардта, который тогда был помощником начальника русской политической полиции в Париже Красильникова, и спустя несколько дней мы встретились в Женеве.

Изложив ему суть дела, я спросил об его мнении. Эдгардт мне ответил буквально следующее:

— Если этот тип не безусловный жулик, то дело чрезвычайно серьезное. Ни я, ни мой начальник в Париже Красильников не сможет сам решить этот вопрос. Запросим инструкций из России. Пока же постарайтесь под благовидным предлогом оттягивать окончательный ответ Бернштейну, дабы он не делал каких-нибудь поисков в этом направлении.

Спустя несколько дней получился ответ из России, предписывавший мне переговоры с Бернштейном продолжать, и, в случае надобности в людях или в поездках, приказывалось оказывать содействие людьми, служившими в парижской русской полиции.

Бернштейн к тому времени переехал из Милана в Рим, куда направились к нему я и Эдгардт. В Риме Бернштейн лично подтвердил Эдгардту все вышеизложенное и потребовал, чтобы до поездки в Россию я и Эдгардт, выдававший себя за моего товарища по организации нужной группы, поехали вместе с ним, Бернштейном, в Константинополь, где он нас представит лицам, командировавшим его в Италию.

За это время Турция успела объявить войну России, и на вопрос Эдгардта, как сможем мы, русские, проникнуть в Турцию, Бернштейн нас заверил, что с этой стороны никаких препятствий не встретится.

Условившись с Бернштейном и выяснив, что именно ему нужно, Эдгардт вызвал из Парижа телеграммой своего подчиненного Литвина, чиновника Департамента полиции, до сих пор мне неизвестного господина, лет 40, весьма жадного к деньгам, как оказалось потом, человека малоинтеллигентного, но не глупого, более способного, по-моему, к уголовному сыску, чем к политическому, который должен был вместе с нами и Бернштейном ехать в Константинополь, а сам Эдгардт отправился обратно в Париж, заверив Бернштейна, что едет также в Россию, но только северным путем.

Доехав через Брйндизи до Салоник, где Бернштейн должен был достать нам документы для выезда в Константинополь, мы, т. е. я и Литвин, решили дальше не ехать, так как Бернштейн нужных документов нам не добыл. Уступая усиленным просьбам Бернштейна, мы все-таки согласились проехать до Бухареста, откуда он сам отправился в Константинополь. Мы же остались ждать результатов его поездки.

По дороге нам из расспросов Бернштейна, который, кстати, оплачивал все расходы по поездкам, стало ясно, что он если не врет из каких-нибудь неизвестных нам побуждений, то действует не от имени младотурецкого комитета и даже не от имени турецкого правительства, а является немецким агентом.

Через три дня после отъезда Бернштейна из Бухареста, в ноябре 1914 г., туда приехал из Константинополя господин, который назвал себя сотрудником немецкой газеты «Local Anzeiger» по фамилии Люднер, и, переговорив с нами о предложении, сделанном Бернштейном нам, потребовал, чтобы мы с ним поехали в Константинополь. Посоветовавшись между собой, я и Литвин решили, что нам обоим туда ездить нельзя, и с Люднером поехал я один.

Ко времени отъезда Люднер принес мне паспорт, выданный немецким посольством на имя Ронэ Ральфа, взамен русского паспорта на то же самое имя, который я ему отдал и который я сам получил от Эдгардта, причем Люднер мне заявил, что я свой паспорт получу обратно в Бухаресте, у военного атташе немецкого посольства майора фон Шеллендорфа.

В Константинополе я пробыл всего несколько дней и убедился, что Люднер, помимо своей журнальной деятельности, находится на службе у немецкого военного атташе в Константинополе фон Лаферта, с которым Люднер в свое время сносился по телефону и к которому очень часто ездил на квартиру. Фон Лаферт лично не счел нужным видеться со мной, очевидно, вполне доверяя Люднеру. Таким образом, моя поездка в Константинополь ничего нового не внесла, оказалась излишней, и я оттуда вскоре уехал обратно в Бухарест, получив от Люднера деньги на расходы по предполагавшемуся предприятию в сумме около 6000 фр.

В Бухаресте я обменял свой немецкий паспорт на русский и вместе с Литвином поехал в Россию через Унгени, я — под именем Ральфа, а Литвин — под своим именем. Приехали мы в Петроград в начале декабря 1914 г. Литвин сделал подробный письменный доклад бывшему директору Департамента полиции Брюн де Сент-Ипполиту, а также вместе с вице-директором того же департамента Васильевым был принят генералом Джунковским, бывшим тогда товарищем министра внутренних дел.

Обсудив подробно создавшееся положение, перечисленные лица решили пустить спустя некоторое время заметку в иностранной печати приблизительно следующего содержания: «Неизвестными злоумышленниками был взорван железнодорожный мост, имеющий некоторое стратегическое значение. Разрушения невелики. Расследование производится».

Местонахождение моста не было указано. Это было около 1-го мая 1915 г. напечатано в газетах «Journal», «Matin» и др.

Возникновение мысли о целесообразности подобной заметки я ставлю в связь с фактом взрыва на Обуховском заводе, а также с некоторыми действительными попытками со стороны неизвестных взрывать железнодорожные мосты в царстве Польском.

Из разговоров с вышеупомянутыми начальствующими лицами у меня сложилось твердое убеждение, что они, безусловно, заинтересованы в том, чтобы подобные явления устранялись во что бы то ни стало.

Общий план был следующий: создать у немцев впечатление, что они имеют в нашем лице дело с хорошо сорганизовавшейся и безусловно им преданной группой, которой они могут вполне доверять.

Весной 1915 г. я и Литвин разновременно опять уехали за границу: он — в Париж, я — в Цюрих. Достав упомянутую выше заметку, напечатанную во многих французских газетах, я и Литвин поехали к военному атташе немецкого посольства в Берне фон Бисмарку.

Прочитав заметку, фон Бисмарк попросил нас подождать несколько дней, пока он снесется по данному поводу с Берлином. Очевидно, из Берлина ответ получился вполне удовлетворительный, так как при нашем вторичном посещении его он нам передал, что для дальнейших переговоров с нами едет из Берлина специально командированный человек. Таковой действительно приехал. Первое свидание с приехавшим состоялось на квартире у Бисмарка приблизительно в мае 1915 г. Приезжий отрекомендовался американским гражданином Джиакомини. На самом же деле в нем как по выправке, так и по произношению легко было узнать немецкого офицера. По почтительному обращению с ним майора Бисмарка можно было заключить, что он занимает видное место.

Джиакомини привез с собой целый список русских фабрик и заводов, которые ему было бы приятно уничтожить. Помимо этого списка, как первоочередную задачу он выставляет покушение (хотя бы и безрезультатное) на жизнь бывшего министра Сазонова, которого они с Бисмарком считали злейшим врагом немцев, и разрушение некоторых угольных копей в Донецком бассейне.

Джиакомини, сносно говоривший по-русски, сказал нам, что он собирается выехать в Россию, где будет руководить нашей дальнейшей работой. Литвин тут же дал ему адрес: Невский, 55 и назвал какую-то фамилию, которую я теперь не помню.

Расставшись с Джиакомини, Литвин немедленно протелеграфировал в Петроград, в Департамент полиции, данный им Джиакомини адрес и фамилию, прося немедленно посадить там филера под такой кличкой.

Вернувшись в Париж, мы спросили Департамент полиции, как нам быть дальше. В ответ получилась телеграмма о том, чтобы в Россию выехал один только я.

Приехав в Петроград, я обратился к бывшему вице-дирекгору Департамента полиции Васильеву, который меня и ознакомил с тем, что им было предпринято по этому делу.

Они под указанной Литвиным фамилией и по данному адресу посадили филера, устроили наружное наблюдение, сообщили подробные приметы Джиакомини начальникам пограничных пунктов с указанием такого на границе не задерживать, но иметь над ним неусыпное наблюдение. Из разговора с Васильевым я вынес впечатление, что он этим делом очень интересуется и, безусловно, будет рад, если удастся таким образом раскрыть несомненно существующую в России немецкую агентуру.

Ожидания наши были напрасны. Джиакомини в Россию упорно не приезжал. Прождав все сроки и еще несколько дней сверх того, мы запросили по телеграфу фон Бисмарка о причине неприезда Джиакомини. Была отправлена следующая телеграмма на французском языке: «Беспокоюсь отсутствием отца. Телеграфируйте, как быть дальше. Ральф». Для ответа были даны фамилия и адрес, данные для свидания Литвиным (Невский, 55). В ответ пришла следующая телеграмма: «Выехал. Не ждите. Дело продолжайте. Ральф».

Спустя дней пять после получения этой телеграммы произошел следующий неожиданный случай: какой-то чиновник Министерства иностранных дел, впоследствии оказавшийся душевнобольным (фамилии не помню — кажется, Шаскольский), ворвался в кабинет товарища министра иностранных дел Ператова, замахнулся на него топором и едва его не убил, но был вовремя удержан.

Этот непредвиденный нами случай мы использовали следующим образом. Нами была отправлена Бисмарку телеграмма: «Подряд взят. Пришлите управляющего в Стокгольм». Впоследствии выяснилось, что ответная телеграмма пропала в пути, но я все же выехал в Стокгольм. Здесь в германском посольстве узнал, что меня уже ждут. Вместе Джиакомини приехал другой, который мне и заявил, что Джиакомини поехать в Россию не мог по непредвиденным обстоятельствам (эти обстоятельства мне до сих пор неизвестны), что работой нашей они довольны и что нужно было бы приняться за более серьезные дела, мобилизовать для этого все силы.

Этим более серьезным делом оказалось следующее: ввиду того, что, как известно немцам, еще в 1905 г. в Черноморском флоте было революционное движение, выразившееся в памятном мятеже на броненосце «Князь Потемкин», ввиду того, что во флоте сохранился антиправительственный дух, желательным является, подняв мятеж матросов, внушить им увести судна «Мария» и «Пантелеймон» в Турцию. Мне был предоставлен целый план обеспечения личной свободы и материального благосостояния для тех офицеров и матросов, которые приняли бы участие в акте, а также указания, как поступить с сопротивляющимися, причем из этой последней категории офицеров надо бросать в воду, а матросов только связывать.

Было также предложено организовать отдельную группу, которую надлежало отправить в Архангельский порт и на Мурманскую жел. дор. В Архангельске важно было возможно больше мешать правильному сообщению пароходов, курсирующих между Архангельском, Англией и Америкой.

Замечу кстати, что это происходило в период зарождения военно-промышленных комитетов, которые были для немцев очевидной угрозой. В частности, рекомендовалось в Архангельске устраивать пожары на территории порта и по возможности портить прибывающие туда пароходы, не останавливаясь и перед взрывами таковых.

Что касается Мурманской жел. дор., то рекомендовалось всячески препятствовать постройке ее. Способы: устраивать забастовки рабочих и в крайнем случае портить механические материалы.

Приняв изложенное к сведению, я уехал в Стокгольм и на дорогу получил 30 000 фр., которые вручил вице-директору Департамента полиции Васильеву. Ездил я под именем купца Ральфа.

За весь период моего последнего пребывания в России, после свидания с Джиакомини, с мая по сентябрь 1915 г. Васильевым в курс дела был введен заведующий контрразведкой подполковник Федоров, проживавший в Петрограде.

Приехав в Петроград, я сделал Васильеву подробный доклад о своей поездке, и, обсудив с ним положение, мы пришли к тому заключению, что в ближайшем будущем ничего делать не нужно. В этом наше решение одобрено и бывшим директором Департамента полиции Брюн де Сент-Ипполитом.

Осенью 1915 г. в середине октября я выехал в Цюрих. Перед отъездом я еще раз побывал у Васильева, который уже тогда собирался выходить в отставку. Добавляю здесь, что полковник Федоров одобрил каждый наш шаг и не предпринимал сам ничего самостоятельно. Васильев посоветовал мне в дальнейшем держаться следующей тактики: самому к немецким агентам не показываться, а если кто-нибудь из них обратится ко мне, то сказать, что вследствие сильного провала в России ничего теперь сделать не удалось и что обстоятельства работы в России теперь таковы, что навряд ли можно ожидать каких-нибудь положительных результатов, причем просил в случае возникновения каких-нибудь новых предложений со стороны немцев, не принимая их, категорически от них не отказываться и о каждом отдельном предложении извещать его.

В январе 1916 г. в Цюрих приехал опять тот же Бернштейн и сказал мне, что для них представляется в данный момент очень важным прекратить производство взрывчатых веществ на Шостенском и Тульском патронных заводах. Я, руководствуясь данной инструкцией, дал уклончивый ответ, который в общих чертах сводился к тому, что в ближайшее время, по выяснении положения дел, в России ничего предпринять нельзя, а что я постараюсь навести справки. Это оттягивание шло приблизительно до марта 1916 г. В марте я получил приглашение приехать в Берн для личных переговоров по очень важному делу. Приехав туда, я был у Бисмарка, и он сказал мне, между прочим, следующее:

«У русских одно преимущество перед нами на Черном море — это „Мария". Постарайтесь убрать ее. Тогда наши силы будут равны, а при равенстве сил мы победим. Если нельзя окончательно ее уничтожить, то хоть постарайтесь выбить ее из строя на несколько месяцев».

Затем он передал, что сейчас со мной будет говорить их посол, но чтобы я не подал виду, что знаю, с кем говорю.

Когда пришел этот незнакомый мне господин, посол, то он завел разговор об общем положении в России, в коем показал довольно большую осведомленность в разных оттенках русских общественных настроений. Поговорив со мной около получаса и, очевидно, оставшись доволен моими ответами, он спросил меня, не соглашусь ли я поехать в Россию для организации в широком масштабе революционной повстанческой пропаганды среди рабочих и крестьян.

В программу входили рабочие и аграрные беспорядки с самым широким саботажем, а также с лозунгом: «Долой войну!» Между прочим, в разговоре он выразился, что люди различных идейных мировоззрений во время этой войны во многом неожиданно сошлись и разошлись. Указал на Бурцева и Кропоткина — людей различных взглядов, однако сошедшихся отношением к войне.

На мой запрос — как быть? — петроградский Департамент полиции ответил мне через Красильникова следующее: «Оба предложения принять. О „Марии" условно, о пропаганде безусловно». Мне предписывалось выехать в Россию.

Уезжая в Россию, я условился с немцами, что через два месяца встречусь с ними в Стокгольме. По приезде в Россию через Швецию под именем Ральфа, приблизительно в мае 1916 г., я отправился, согласно указанию Красильникова, к Броецкому, тогда делопроизводителю Департамента полиции.

Броецкий сказал мне, что Департамент полиции вряд ли может вплотную заняться этим делом, а потому я буду передан в распоряжение военных властей.

В таком ожидании проходили недели и недели, но ничего не было сделано. Броецкий уехал в отпуск и познакомил меня со своим заместителем — его фамилии я не знаю. С военными властями я сведен не был, и когда начал приближаться срок свидания в Стокгольме, я стал просить паспорт, мне сначала обещали, а за несколько дней до самой поездки мне было заявлено, что паспорта дать не могут ввиду того, что каждый паспорт, выдаваемый на поездку за границу, проходит через специальное контрольное бюро, назначенное властями, а те отказались выдать мне паспорт на основании каких-то особых, имеющихся у них сведений обо мне. На вопрос, подозревает ли меня Департамент полиции в чем-нибудь неблаговидном, мне ответили: «Безусловно нет».

Таким образом, связи с немцами были чисто автоматически порваны, и, видя, что мне делать здесь больше нечего, я заявил, что хочу уехать из Петрограда.

Уехал я в Одессу, куда прибыл в конце июля 1916 г., и стал жить под своим собственным именем ввиду предстоящего призыва моего возраста.

В сентябре по мобилизации был принят в солдаты как ратник второго разряда. Служил в N-й дружине в Одессе, затем был неожиданно переведен в Харьков. За все время службы находился под надзором — сперва тайным, потом явным. Причины надзора не знаю. Но с переводом в Харьков надзор был снят. Из газет узнал о взрыве «Марии», а вслед за тем о пожаре в архангельском порту. Прочитав эти сведения в газетах, я написал письмо опять назначенному на должность директора Департамента полиции Васильеву о том, что своевременно как устно, так и письменно было мною обращено внимание. Ответа не последовало никакого. Проверены ли были мои указания и почему власти закрыли глаза на показанную мною опасность, не знаю. 25-го февраля я был освобожден от военной службы по болезни. Разновременно получил от немцев тысяч 50 фр. Все деньги передавал Департаменту полиции, в лице Красильникова (тысяч 15) и Васильева (тысяч 35), а они уже давали мне на расходы, впрочем в недостаточной мере. Приходилось тратить из собственных средств…