Источники Бурцева. — Добывание улик. — Слежка за Бурцевым. — План А. Еремина. — Подозреваемые в выдаче тайн агентуры. — М.Глюкман. — Ф.Дорожко. — Неизвестный разоблачитель. — Провокатор среди агентов Бурцева. — Список Красильникова. — Паника в рядах агентуры. — Заявление Бурцева партии эсеров. — Письмо об анархистах. — Провокаторы на съезде анархистов. — Поиски корреспондентов Бурцева. — Подслушанный телефонный разговор. — Черновик рапорта Красильникова. — Секретарь-провокатор Бурцева. — Разоблачение Я. Житомирского. — Проверки информации Красильникова.

Провокаторы трепетали перед Бурцевым. Его сведения основывались на нескольких источниках: добытых им документах, сообщениях изменивших охранке — Бакая, Менщикова и агентов-французов Леруа, Леона и других. Наконец, еще одного молодого человека из кругов парижского консульства, о котором рассказывает в воспоминаниях сам Бурцев.

Бурцев умел из самых ничтожных намеков, мельчайших деталей добыть данные, которые превращались в грозные и неопровержимые улики для провокаторов. Живя в тяжелой нужде, Бурцев тратил все свои заработанные журнальными статьями деньги и пожертвования, стекавшиеся к нему, на дело борьбы с провокацией. Он не останавливался даже тогда, когда ему грозила смерть.

Красильников и его агенты не спускали с него глаз. В письме к директору Департамента полиции в феврале 1910 года он писал: «Ротмистр Эргардт вошел в сношения с парижскими друзьями, за исключением одного, которого принял я». Друзьями Красильников называет секретных сотрудников. «Передача друзей, — продолжает он, — совершилась вполне благополучно и без всякого личного посредства ротмистра Долгова. Что же касается до иногородних, то я имею в виду вызвать для личного свидании только некоторых из них, с менее же интересными ротмистр Эргардг вступит в сношения письменно». Красильников добавлял, что «во всех имевших место собеседованиях всеми без исключения высказывалось не только опасение, но даже убеждение, что у Бурцева имеются в Департаменте полиции верные друзья, сообщающие ему все, что им удается узнать интересного».

Предположения провокаторов были сущим вздором. Бурцев никого не имел в Департаменте, однако всем говорил об этом. Так, в январе 1913 года Красильников узнал от секретного сотрудника, освещавшего Бурцева, что тот якобы получил из Департамента полиции сообщение. Красильников известил об этом Особый отдел полиции. В ответ на это заведующий Особым отделом просил его «добыть, если представится возможным, фотографический снимок почерка лица, сделавшего сообщение Бурцеву». На случай же, если удастся достать фотографию письма или же письмо писано измененным почерком или на машинке, заведующий Особым отделом А. М. Еремин придумал целый план проверки лиц, заподозренных им в выдаче тайн Департамента полиции.

С этой целью Еремин предлагал Красильникову «от имени Бурцева прислать в Петербург по указанным адресам письмо с предложением доставить известные адресату и возможные для последнего сведения с обещанием оплатить их крупной суммой, причем редакцию каждого из писем видоизменить, указав для каждого ответа по возможности другой адрес до востребования, но так, чтобы высланный из Петербурга ответ был доставлен вам, а не Бурцеву».

Заподозрены были в выдаче тайн Бурцеву следующие лица в Петербурге: 1) Васильев И. С.; 2) Васильев М.Д.; 3) Ширков К. К.; 4) Семенихин С. Г.; 5) Преображенский Д. М.

Через 11 дней Еремин добавлял, что надо «в следующих письмах не указывать на бывшее будто бы сношение Бурцева с адресатами, а предлагать последним доставлять за определенную и значительную сумму интересующие автора, т. е. Бурцева, сведения, которые могут быть извлечены из дела Департамента полиции». «Кроме того, — писал Еремин, — если с течением времени представится необходимость во временном прекращении высылки вами писем от имени Бурцева впредь до особого распоряжения, то вам будет выслана мною условная телеграмма за обыкновенной подписью „Орлов" следующего содержания: „Препятствий к выезду Женеву нет“».

Из заподозренных откликнулся М.Д. Васильев (на адрес «Шарля Дермонта»): «Получил Ваше письмо, подпись которого мне совершенно незнакома. <…> Такое редкое совпадение моих имени, отчества, фамилии и места жительства, на которое я недавно лишь переехал, не что иное, как недоразумение. Письмо Ваше для меня загадочное. О каком обещании с моей стороны Вы упоминаете? Да и вообще, если Вам угодно со мной разговаривать, я просил бы подписать фамилию ясно и полностью».

Пока это письмо дошло в Париж, № 1 представил Еремину загадочнее письмо от якобы Бурцева. В итоге план Еремина не удался.

Летом 1913 года кто-то донес Департаменту полиции, что некая Нина Петровна Козьмина предпринимает с некоторыми товарищами при участии «известного эмигранта В. Л. Бурцева» экскурсию на Кавказ.

«Это сведение лишено всякого основания, — писал Красильников, — по ходу своей деятельности вообще, а в настоящее время в особенности Бурцев далек от каких бы то ни было экскурсий. В данное время вся его деятельность сводится к приисканию средств к существованию и к поддержанию находящихся на его иждивении Леруа и Леона. Поездка его на юг Франции и в Италию, где он надеялся добыть нужные ему деньги, не увенчалась успехом. Он получил только обещание, что деньги ему будут даны в конце августа или начале сентября. Если же он обещанного не получит, то, не имея возможности без денег продолжать свою разоблачительную деятельность, он, по его словам, уедет в Россию, так как без денег ему за границей делать нечего».

Не известно, достал ли Бурцев денег, но осенью того же года он нанес охранке тяжкие удары. Галерею разоблаченных в 1913 году доносчиков открыл Глюкман.

Рязанский мешанин Мовша Мордкович Глюкман (он же Гликман, он же Дликман) родился в 1880 году. По профессии слесарь. В революционной среде был известен под кличками «Мишель», «Михаил Саратовец», «Аполлон». Привлекался по политическому делу в Рязани. После был осужден на поселение по делу о Саратовском губернском комитете партии социал-революционеров.

Состоя секретным сотрудником пермского охранного отделения под кличкой «Ангарцев» с ежемесячным жалованьем в 250 рублей, Глюкман в мае 1911 года по распоряжению генерала Курлова был командирован в Париж. Первоначально доносил своему начальнику, полковнику Комиссарову. В августе того же года был принят в число секретных сотрудников заграничной агентуры под кличкой «Ballet». Заподозрен в сношениях с охранкой еще во время ссылки, но реабилитирован заявлением ЦК партии социалистов-революционеров в «Знамени труда», № 33. У заграничных товарищей Глюкман вызвал недоверчивое отношение. Когда те назначили суд над ним, Красильников отказался от его услуг.

По своей неосторожности провалился провокатор Дорожко. Федор Матвеевич Дорожко, крестьянин Гродненской губернии, Голынской волости, деревни Слыси-но, кожевенник, привлекался в Санкт-Петербурге по делу об экспроприации в Фонарном переулке. Состоял затем секретным сотрудником заграничной агентуры под псевдонимами «Мольер» и «Жермон» на жалованье в 600 франков в месяц. По официальному свидетельству, «польза делу политического розыска этим лицом принесена несомненная, в особенности в первые годы его сотрудничества — с 1906 до 1910».

Дорожко доносил о деятелях парижской группы эсеров-максималистов (Наталья Климова, Клара Зельцер, Липа Кац и другие). Роль Дорожко обнаружилась случайно: он писал письмо, прося об уплате жалованья; письмо это попало по недоразумению в руки присяжного поверенного Сталя и от него — к Бурцеву. После этого 4 мая 1913 года Дорожко был разоблачен как провокатор.

В апреле 1913 года Красильников сообщил Департаменту полиции, что ввиду попыток Бурцева войти в сношения с Дорожко «дальнейшее пребывание последнего в Париже сделалось крайне тяжелым, что и побудило его возбудить ходатайство о помиловании и разрешении ему возвратиться на родину».

По мнению Красильникова, Дорожко заслуживал высочайшей милости, «так как из бывшего-максималиста стал самым убежденным и преданным монархистом». Однако Департамент полиции ходатайство это отклонил. Дорожко вскоре после этого, по утверждению Красильникова, уехал в Северную Америку.

Осенью 1913 года деятельность Бурцева принесла Красильникову большие заботы и огорчения. 23 ноября (6 декабря) 1913 года Красильников доносил Белецкому: «По поступившим от агентуры сведениям Бурцевым разновременно были получены из Петербурга два письма, в которых неизвестным агентуре автором давались Бурцеву указания на лиц, имеющих сношения с русской полицейской охраной. В первом письме были даны указание на четырех лиц: Масса („Николь"), Михневича („Карбо"), Кисина и Этера („Ниэль"). О первых трех Бурцевым уже заявлено заграничной делегации партии эсеров. Масс и Михневич им разоблачены; о Кисине ведется расследование, а об Этере Бурцевым также начато расследование на этих днях».

Во втором письме тот же автор продолжает давать указания Бурцеву и высказывает подозрения на следующих лиц:

1) Яков Глотов, социалист-революционер, партийная кличка «Союзов», живет в Париже;

2) Михаил Константинович Николаев, социалист-революционер, партийная кличка «Мадридов», живет в Париже;

3) Виктор Азволинский, социалист-революционер, художник, живет в Париже;

4) Патрик, социал-революционер, выехал в Америку;

5) Житомирский, социал-демократ, большевик, партийная кличка «Отцов», живет в Париже;

6) Журавлев Николай, живет в Гренобле;

7) Сергей Малеев, выехал в Америку;

8) Каган Элиа, партийная кличка «Николай», живет в Париже, социалист-революционер, бывший каторжанин, агентурная кличка «Serge»;

9) «Хмара» — девица легкого поведения, как сказано в письме; по наведенным Бурцевым справкам, ею оказалась сожительница эсера Григория Андреева;

10) некий Жорон.

Помимо этого автор письма ставит Бурцева в известность, что среди его агентуры имеется провокатор. В этом отношении Бурцев остановил свое подозрение на художнике Александре Зиновьеве (он же — «Сенатор», «Mattisset»), который у него продолжает бывать, хотя в последнее время довольно редко, и на Сергее Малееве, который тоже был близок к Бурцеву.

Несомненно, что Бурцев, основываясь на своем опыте и догадках, провел расследование относительно лиц, перечисленных в этом рапорте Красильникова. Во всяком случае, из пятнадцати упомянутых в письмах лиц Бурцев не ошибся относительно семи.

Красильников, называя Михневича, Этера, Патрика, Житомирского, Кагана и Зиновьева, прибавляет в скобках их сотруднические секретные псевдонимы, причем для Житомирского, Патрика и Зиновьева даны два псевдонима, старый и новый, под которыми сотрудники были известны Департаменту полиции. Из числа заведомых, разоблаченных Бурцевым провокаторов были названы Масс и Михневич.

Георгий Михневич, он же Якобсон и Жакобсон, охранные клички «Корбо» и «Воронов», с 1908-го по 1911 год состоял секретным сотрудником саратовского губернского жандармского управления. По показаниям подполковника Люстиха, «Воронов» освещал организацию эсеров, провалился ранней весной в марте или апреле 1914 года и уехал в Бразилию.

Элиа Аронович Каган, родом из Севастополя, в 1917 году под кличкой «Серж» действительно работал в охранке, освещая в одну из организаций эсеров. Патрик и Этер работали и в 1916–1917 годах, пока не были окончательно разоблачены.

Нет никаких данных, подтверждающих подозрения Бурцева о «Хмаре», Жороне, Малееве, Журавлеве, Кисине, Николаеве. Что касается Глотова, то в эмигрантских кругах ходили слухи, что Глотов был отправлен за границу Департаментом полиции, а для его прикрытия якобы пропустили и Степана Николаевича Сте-това, выехавшего с Глотовым за границу. При следствии, произведенном в Париже, никаких данных, подтверждающих обвинения против Глотова, не найдено.

Записка Красильникова об итогах работы заграничной охранки в 1913 году подтверждает панику, внесенную расследованиями Бурцева в ряды агентуры, и раскрывает попытки жандармов вскрыть источники его осведомленности:

«1913 год в жизни Заграничной агентуры ознаменовался рядом провалов секретных сотрудников, являвшихся результатом не оплошности самих сотрудников или лиц, ведущих с ними сношения, а изменой лица или лиц, которым были доступны по их служебному положению дела и документы, относящиеся к личному составу агентуры вообще и заграничной в особенности. Обращает на себя еще внимание то обстоятельство, что в начале года имели место только единичные случаи провалов, как например разоблачение Глюкмана („Ballet") и Лисовского-Ципина, сотрудника Петербургского охранного отделения, покончившего жизнь самоубийством.

С осени провалы усилились, и в настоящее время они приняли эпидемический характер.

Этот факт указывает на то, что лицу, дающему Бурцеву сведения о сотрудниках, стало в настоящее время доступнее черпать нужные ему сведения или что оно само приблизилось к источнику этих сведений.

Так, в конце октября Бурцев подал заграничной делегации партии социал-революционеров официальное заявление, в котором обвинял члена партии эсера Масса в сношениях с полицией. Во время расследования этого дела Бурцевым было предъявлено членам следственной комиссии письмо, полученное им из Петербурга от своего корреспондента, в котором Масс назывался агентом Департамента полиции.

Относительно Масса Бурцевым еще в марте месяце текущего года было получено от того же лица сообщение, что в результате поездки Масса по России с целью ознакомления с положением революционного движения на местах в Департаменте полиции был получен доклад, — из чего можно вывести заключение, что Масс секретный сотрудник. В то время у Бурцева определенных данных, кроме этого сведения, не имелось, и он только по получении второго письма, в котором Масс определенно назывался агентом Департамента полиции, выступил с официальным обвинением Масса.

Уличающее письмо было предъявлено Бурцевым Слетову, Биллиту и Натансону, причем последний подтвердил слова Бурцева, что источник, дающий сведения, заслуживает полного доверия.

В том же письме кроме Масса указывалось как на сотрудников еще на Этера („Niel“), Воронова и Кисина.

Воронов по фамилии назван не был. Давались только указания на прошлую его революционную деятельность и на побег его из Сибири. По этим данным не трудно было установить личность того, к кому они относились.

Относительно Этера у Бурцева имелись уже и раньше указания, но при расследовании не подтвердились, и два раза Бурцев печатал в его оправдание статьи в различных номерах “Будущего”, объясняя полученные им указания желанием очернить Этера с целью отвлечь внимание от действительного сотрудника. Когда же обвинение Этера в сношениях с полицией Бурцев получил от своего петербургского корреспондента, дело приняло иной оборот, и он уже предъявил ему обвинение официально, и в настоящее время должен уже произойти суд.

Вскоре после получения означенного письма Бурцев получил от своего корреспондента второе письмо, в котором указывали на отношение с Департаментом полиции не четырех лиц, а десяти, из числа которых три являются действительно сотрудниками Заграничной агентуры. Что же касается остальных, то мне неизвестно, состоят ли сотрудниками какого-либо имперского розыскного органа или же умышленно включены в список корреспондентом для собственной безопасности, но во всяком случае указывают на то, что лицо это в курсе заграничных партийных дел и ему знакомы эмигрантские круги по предъявляемым о них докладам.

Кроме лиц, перечисленных по фамилиям, Бурцеву были даны указания, что при нем тоже находится сотрудник, который водит его за нос. Свои подозрения Бурцев остановил сперва на Зиновьеве („Matisset"), но так как последний в течение второй половины этого года несколько отдалился от Бурцева, то он, по-видимому, заподозрил и „Bernard’а “ (Верецкого), которого под благовидным предлогом удалил не только от себя, но и из Парижа, чем, конечно, причинил делу розыска существенный вред.

9 декабря Бурцев опять получил из Петербурга письмо, в котором называлось, что на предстоящий съезд анархистов-коммунистов прибудет некий „генерал от анархизма", который „задает тон движению и играет в нем большую роль", что его в Париже в настоящее время нет, но на съезд он прибудет.

Сопоставляя это указание с полученным им много ранее сообщением, что Николай Музиль-Рогдаев, будучи арестован в Луцке в 1907 году, был освобожден будто бы по распоряжению Департамента полиции, Бурцев пришел к выводу, что указываемым генералом от анархизма является Музиль. В справедливости этого вывода Бурцев еще более убедился после того, когда получил из того же источника сведения, что о бывшем в Париже в апреле 1913 года съезде анархистов („Вольная община") в Департаменте полиции имеются сведения, а так как из генералов от анархизма на означенном съезде был Музиль, то и это сообщение приписано ему.

Получив письмо об анархистах, Бурцев не замедлил сообщить его содержание Оргиани и Гольдслит, добавив, что лицо, от которого исходит это письмо, служит в Департаменте полиции и находится в числе тех шести лиц, которые имеют доступ к секретным делам, и которое будто бы близко стоит или стояло к генералу Герасимову. В самое последнее время Бурцев получил еще указания на сношения с Департаментом полиции члена партии с.-р. Патрика и некоего рабочего Сердюкова (возможно, — догадывался Красильников, — что речь идет о Серебрякове — „Munt") и еще на какое-то лицо, давно живущее в Париже.

В результате полученных Бурцевым в течение 1913 года откуда-то сообщений из числа сотрудников Заграничной агентуры в течение последних трех месяцев были разоблачены: Масс и Воронов. Находятся в периоде официального расследования: Эгер, которому обвинение уже предъявлено. В периоде негласного расследованиях и наблюдения находятся: Житомирский („Dan-det"), Каган („Serge"), Зиновьев („Matisset"), „Bernard" и „Munt". Получены указания, но ни к каким действиям не приступлено: Патрик („Never").

Таким образом, из числа 23 сотрудников Заграничной агентуры выбыло окончательно двое и отошли от работы, находясь под следствием или подозрением, семь человек, т. е. 39,13 % всего личного состава.

Вся же остальная агентура настолько терроризирована этими разоблачениями, в особенности тем, что они вызваны указаниями, получаемыми Бурцевым, по его словам и предъявляемых им в нужных случаях письмах, от лица хорошо осведомленного в Департаменте полиции, что, опасаясь за свою собственную участь, почти совсем приостановили свою работу…».

Словом, для охранки картина получалась трагическая.

Бурцев узнал от своего парижского осведомителя, что на съезде анархистов из 20–30 членов будет не менее 3–4 провокаторов. Бурцев готов был заподозрить Музиля-Рогдаева, не имевшего никакого отношения к охранке. Но он не подозревал, что в делегации от анархистов, явившейся к нему за разъяснениями, почему Бурцев против съезда, был провокатор Выровой, член 1-й Государственной думы, а во второй делегации, пришедшей за более подробными объяснениями, был не менее опасный провокатор Долин.

В первом случае из свойственной ему осторожности, а во втором случае зная о прежних сношениях Долина с охранкой, Бурцев не открыл истинного источника, а сослался на фантастического корреспондента из Департамента полиции. Таким образом, Бурцев направил Красильникова вместе с Департаментом на ложный путь.

«Ввиду всего изложенного, — продолжал Красильников, — является существенным и крайне необходимым обнаружить лицо или лиц, осведомляющих Бурцева. Если это окажется недостижимым, то хотя бы изыскать меры, которые лишили бы его корреспондентов возможности впредь причинять вред делу розыска своей изменнической работой.

Для достижения этой цели прежде всего необходимо остановиться на вопросе: откуда может идти измена? Из Петербурга, т. е. из Департамента полиции, или заграничного бюро в Париже, или из обоих этих учреждений.

Что касается самого Бурцева, то он уверяет, что главный его корреспондент, от которого он получает сведения о сотрудниках, находится в Петербурге и близок к самым секретным делам, в подтверждение чего он предъявлял получаемые им от своего корреспондента письма. Натансону, как главе с.-р. партии и стоящему в глазах Бурцева выше всяких подозрений, он, вероятно, дал более определенные указания, относящиеся к своему корреспонденту, так как Натансон по поводу последнего говорил:

„Источник из Петербурга нам очень дорог и очень тяжело достался; о нем знает очень ограниченный круг лиц и даже Аргунову ничего о нем неизвестно". Кроме того, как сказано выше, Бурцев о своем корреспонденте говорил, что он состоит на службе в Департаменте полиции и находится в числе тех 6 лиц, которые имеют доступ к секретным делам.

Сведение это, полученное от агентуры, находит себе подтверждение в донесении Жоливе, которому Бурцев говорил, что лицо, его осведомляющее, находится в числе 10 лиц, ведающих самыми секретными делами, причем Бурцев добавлял, что никогда не удастся установить, кто именно из этих 10 лиц находится с ними в сношениях.

Все эти заявления Бурцева можно было бы считать голословными, если бы не было тех писем, которые он предъявлял по делу Масса Натансону, Слетову и Биллиту; по делу анархистов — Оргиани и Марии Гольдс-мит. Кроме этого, агентура лично видела и читала два письма, в коих сообщалось: в первом — о четырех сотрудниках, во втором — о десяти.

С другой стороны, такие сведения, как, например, о поездке Масса по России и представлении о результатах ее доклада, заграничным бюро даны быть не могли, так как об этой поездке ничего не было известно.

Совокупность этих данных дает основание заключить, что измена идет из С.-Петербурга.

Однако Бурцев указывает и на наличность у него осведомителя в Париже и несколько раз возбуждал вопрос о необходимости этому местному корреспонденту уплачивать деньги. Вместе с тем" от агентуры много раз получались указания, что у Бурцева есть сношения с кем-то из служащих в „консульстве". Причем необходимо пояснить, что под словом „консульство" в эмигрантских кругах Парижа подразумевают все учреждения, помещающиеся в здании посольства, в том числе и Заграничной агентуры.

В подтверждение этого агентура сообщила следующие факты: месяца два тому назад один из агентов был свидетелем разговора Бурцева по телефону с неизвестным агентуре лицом, которое Бурцев уговаривал прийти к нему на квартиру, гарантируя полную безопасность; на полученный отказ Бурцев назначил этому лицу в 8 ч вечера свидание в кафе. Через некоторое время Бурцев тем же лицом, которое отказалось прийти на свидание, был вызван к телефону. „Во время этого же разговора означенное лицо благодарило Бурцева за присланные ему 500 фр. и письмо". По одним агентурным сведениям лицо это с Бурцевым не знакомо и поддерживает с ним сношения через какого-то литератора. После этого агентура узнала, что это лицо близко стоит к заведующему парижской канцелярией зафаничной агентуры Сушкову, причем эта фамилия была названа самой агентурой. Из другого агентурного источника были получены указания, что „Бурцев заплатил кому-то из дающих ему в Париже сведения о деятельности зафаничного бюро 500 фр.“».

В черновике своего рапорта Красильников вычеркнул далее очень интересное место, живописующее жизнь охранки. Он писал, в частности, о французском агенте Леруа, перешедшем к Бурцеву, и о своем агенте Жоливе, освещавшем Бурцева:

«Помимо агентурных указаний, имеются еще следующие данные, говорящие за возможность передачи сведений из парижского бюро, а именно:

1. Леруа сказал Жоливе, что Департамент полиции извещен о намерении его написать свои мемуары о своей службе в Зафаничной агентуре, тогда как об этом Департаменту полиции доложено не было, хотя я получил об этом указание из местного французского источника, а кроме того, сам Жоливе рассказывал Сушкову, когда последний по моему поручению ездил к нему в Сини-Лаббей условиться о свидании со мною.

Когда Жоливе обратился ко мне с предложением своих услуг и просил ему ответить в Сини-Лаббей, где он тогда находился, я, не желая ему писать, послал к нему Сушкова условиться относительно свидания со мною. В разговоре с Сушковым между прочим Жоливе сообщил о полученном им предложении напечатать свои мемуары о службе в русской полиции. Сведения об этом имелись и у меня из местных источников, причем я их Департаменту полиции не докладывал ввиду того, что вслед за этим мне было сообщено о том, что мемуары эти были признаны Альмерейдой (редактором журнала „Красная книга") неинтересными, почему и мысль о напечатании их была оставлена.

По прибытии в Париж приблизительно через неделю Жоливе при свидании со мною рассказал, между прочим, что Леруа ему говорил, будто о напечатании им мемуаров было телеграфировано в Департамент полиции.

2. Когда мною было получено сведение о тяжкой болезни Леруа, заболевшего рожистым воспалением, то как-то будучи в Бюро я в присутствии Сушкова и Биттер-Монена, обратившись к последнему, сказал: „Вы знаете, Леруа серьезно заболел; у него рожистое воспаление и опасаются заражения крови". При этом кто-то из нас, кто не помню, я ли или Биттер-Монен сказал: „Хоть бы он от этого подох". Кроме нас троих в Бюро, в это время в этой комнате никого не было. Из других комнат о том, что говорится в одной, ничего услыхать нельзя.

На первом же свидании с Жоливе последний передал мне, что, будучи у Леруа и высказывая ему сочувствие по поводу его болезни, сказал ему, что в таком виде его не узнали бы агенты из посольства, которые, вероятно, не знают о его болезни. На это Леруа сказал, что им это отлично известно, что по этому поводу, говоря о нем, были даже сказаны следующие слова, и тут же дословно повторил приведенную выше фразу.

Задаваясь теперь вопросом, кто может быть в сношениях с Бурцевым, приходится совершенно исключить служащих в самом консульстве, несмотря на указания агентуры, что корреспондент Бурцева является будто бы служащим в консульстве. Никто из служащих консульства в помещение Заграничной агентуры в отсутствие чинов последней не входил. Если кто-нибудь из них изредка и заходит, то только по какому-либо служебному делу и обращается за справками ко мне или к кому-нибудь из чинов канцелярии. Доступа к делам и переписке эти лица, безусловно, не имеют. То же самое можно сказать и о чинах дипломатической канцелярии посольства. К делам Заграничной агентуры имеют касательство кроме меня Сушков, Мельников и Бобров. Биттер-Монена приходится исключить как лицо, незнакомое с русским языком».

Таковы были догадки Красильникова, и нужно сказать, он был одно время недалеко от искомого, но затем решил, что в его агентуре нет и не может быть осведомителей, работавших для Бурцева. Осведомитель же существовал. И с его помощью одним ударом Бурцев выбил из строя почти 40 процентов секретных сотрудников.

Понять беспокойство Красильникова можно, если вспомнить и о том, что осенью 1913 года была выведена из здания русского посольства в Париже и расформирована бывшая на личной связи с Красильниковым и его помощниками агентура, а на ее месте создано совершенно отдельное «частное детективное бюро Бинта и Самбена» и только эти двое имели теперь связь с «шефом».

Особую роль среди вскрытых Бурцевым провокаторов играл «Бернар», выдавший себя за его «секретаря». Николай Николаевич Верецкий, бывший студент столичного университета, состоял осведомителем петербургского охранного отделения под кличкою «Осипов». Проживая в Париже и скрывая свою принадлежность к охранке, в декабре 1912 года он предложил свои услуги Заграничной агентуре. При этом назвался сначала Андреем Ивановичем Ниловым, а потом Федором Ивановичем Клячко. Был принят в число секретных сотрудников Заграничной агентуры под кличкой «Bernard» на жалованье в 200 франков, которое через два месяца было повышено до 500 франков.

Сведения Верецкого, по отзыву имевшего с ним сношения Эргардта, были «правдивы и ценны». Обстоятельные доклады Верецкого касались главным образом социал-революционеров и самого Бурцева, у которого он, по официальному выражению, «занимал прочное положение», благодаря чему Верецкий был в курсе дел, которые возбуждались против разных лиц по обвинению в предательстве. Но в декабре 1913 года Верецкий был отозван в Россию.

Из числа разоблаченных Бурцевым в 1913 году нужно отметить Житомирского, который тогда же из-за возникших подозрений временно вынужден был отойти от дел охранки, а окончательно был раскрыт следствием лишь в 1917 году.

Яков Абрамович Житомирский, мещанин из Ростова-на-Дону, врач по профессии, в годы Первой мировой войны — волонтер на французском фронте, действовал среди социал-демократов, затем большевиков, имея партийную кличку «Отцов». В 1907–1911 годах был близок к большевистскому центру, исполняя его различные поручения по организации транспорта, заграничных сношений и тому подобному. Одновременно в течение целых 15 лет состоял секретным сотрудником русской политической полиции под кличкой «Andre», а затем «Daudet». Был заагентурен, по-видимому, Гартингом в Берлине в 1902 году, когда последний заведовал берлинским отделением Заграничной агентуры. От Департамента полиции Житомирский получал до войны немалое содержание — 2000 франков в месяц.

Он освещал деятельность ЦК социал-демократической партии, давая подробные отчеты о его пленарных заседаниях, партийных конференциях, в организации которых принимал участие, о технических поручениях, дававшихся отдельным членам партии, в том числе и ему самому. Донесения Гартинга из Парижа в 1903 году о донском комитете РСДРП были скорее всего основаны на сообщениях Житомирского. Якову Абрамовичу принадлежат также подробные отчеты о социал-демократических съездах, например о брюссельском съезде 1903 года, изложенные в донесении Гартинга Департаменту полиции 4 января 1904 года. Он же, очевидно, был тем сотрудником, который пытался в 1907 году устроить съезд социал-демократов в Копенгагене, а не в Лондоне, ибо наружное наблюдение в Копенгагене было легко осуществимо. Съезд, однако, состоялся в Лондоне. При этом Житомирский доносил и на самого себя. Так, в списке 36 кандидатов в члены «Лиги социал-демократов» 1903 года со стороны ленинцев упоминается и имя Якова Житомирского. Это делалось на случай, если бы документ попал в руки революционеров.

Во время войны Житомирский следил за революционной пропагандой в русском экспедиционном корпусе, к которому был прикомандирован как врач. Отчислился со службы в полиции в мае 1917 года, когда уже пала монархия и старому агенту угрожало расконспирирование.

Люстих, последний начальник секретного сотрудника Житомирского, на допросе показал:

«Сотрудник, известный мне под кличкой „Додэ“, есть действительно доктор Житомирский, получавший большое вознаграждение, потому что он старый сотрудник, находящийся на службе не менее 8 лет, вероятно даже больше. Первоначально же оклады были выше теперешних. Он начал давать сведения, еще будучи студентом Берлинского университета. Последнее время состоит на военной службе, регулярного жалованья не получал; время от времени ему выдавались различные суммы, от 700 до 2000 фр. Этим объясняются скачки в денежных отчетах».

Отвечая следствию в 1917 году на вопрос, что побудило его стать секретным сотрудником охранного отделения, Житомирский отвечал, что никаких объяснений дать не желает и сам вопрос считает излишним. Впрочем, уличаемый показаниями начальства, Житомирский не отрицал факта своей службы в полиции.

Для проверки информации, поступавшей от Красильникова, Департамент полиции и охранные отделения царской империи регулярно посылали за границу своих секретных сотрудников. Этим занимались Центральный отряд Петербургского охранного отделения, Московское охранное отделение, Особый отдел Департамента полиции, Дворцовая охрана и другие охранные отделения. По результатам их деятельности начальник Особого отдела Департамента полиции жандармский генерал А. М. Еремин составлял обширные доклады, многое в которых не совпадало с депешами Красильникова. Лишь после революции выяснилось, что сведения, доставлявшиеся Красильниковым, были точные.